Касаясь пустоты (джен)

Опоры не было. Марк понял это раньше, чем успел испугаться, — тем особым, отстранённым пониманием тела, которое иногда опережает разум на долю секунды. Нога, которой он привычно нащупывал следующую точку под собой, ушла в пустоту. Не встретила ни льда, ни камня, ни снега — ничего. И в следующее мгновение весь его вес, вся его тяжесть, всё, чем он был, повисло на одной-единственной нити, натянувшейся у него на поясе с такой силой, что перехватило дыхание.

Он не падал. Он висел. Первые секунды прошли в каком-то странном оцепенении. Марк вращался медленно, боком, на конце верёвки, как груз на нитке маятника, и перед глазами у него мелькала то стена льда — совсем близко, в полуметре, гладкая, отвесная, — то снова темнота, то снова лёд.

Он вытянул руку, коснулся ледяной стены пальцами, скользнул по ней ладонью в поисках хоть какой-то зацепки. Стена была монолитной — ни единой щели, ни единого выступа.

Марк посмотрел вниз. Точнее, попытался посмотреть — но луч налобного фонаря, уже наполовину севшего, выхватывал из темноты лишь несколько метров стремительно летящего снега, а дальше всё тонуло в непроглядной, ревущей пустоте. Он не мог сказать, сколько там, внизу, — десять метров, тридцать, сто. Он вообще не мог сказать, есть ли там дно, или это была та самая ледниковая трещина, о которой их предупреждали ещё на подходе, — бездонная щель, уходящая в толщу льда на десятки метров.

Сломанная нога, до этого просто болевшая тупой, постоянной болью, при рывке верёвки отозвалась новой, острой вспышкой, и на несколько секунд у него потемнело в глазах.

— Дэвид! — крикнул он, как только смог снова дышать ровно.

Голос улетел в темноту и, кажется, никуда не долетел. Здесь, в этом узком пространстве между двумя стенами льда — а он теперь понимал, что висит именно в расселине — ветер ощущался иначе, чем наверху. Не так яростно, как на открытом гребне, откуда он сорвался: стены расселины частично гасили его, закручивали в странные вихри. Но именно из-за узости пространства звук здесь метался эхом, дробился, терялся сам в себе.

— Дэвид! Я здесь! Я живой!

Тишина.

Он попробовал иначе. Ухватился обеими руками за верёвку над головой и несколько раз резко дёрнул её, надеясь, что если голос не долетает, то хотя бы это ощутимое подёргивание передастся наверх, и Дэвид поймёт: он жив, он в сознании, он ждёт.

Ответа не последовало — ни встречного рывка, ни изменения натяжения. Он попробовал подтянуться на руках вверх по верёвке — рывком, отчаянно. Тело сдвинулось на несколько сантиметров и тут же соскользнуло обратно: без опоры для ног, без трения, без хоть какой-то зацепки для рук на гладком льду, подниматься одними руками было немыслимо тяжёлой задачей даже для отдохнувшего человека — а он был измотан тремя с половиной днями восхождения и сломанной ногой.

Он позволил себе повиснуть неподвижно, восстанавливая дыхание, и в этой неподвижности впервые по-настоящему осознал весь масштаб того, что произошло.

Обвязка врезалась в тело — не так, как врезается что-то знакомое и привычное, а так, будто с каждой минутой становилась всё туже, стягивая грудь и рёбра, мешая дышать полной грудью. Марк знал, что это не иллюзия: долгое статическое висение в системе действительно сдавливало диафрагму, и он заставил себя дышать медленнее, короче, экономнее.

Дэвид не сможет держать его вечно. Мысль пришла спокойно, почти отстранённо, но от этого не менее ужасающе. Марк знал физику не хуже, чем знал горы: человеческое тело способно выдерживать статическую нагрузку определённое время, но не бесконечно. Он представил себе, что там, наверху, происходит прямо сейчас, — и эта картина пугала его едва ли не больше, чем собственное положение.

— Дэвид! — крикнул он снова. — Я держусь!

Это не было правдой в полном смысле слова, но это было единственное, что он мог отправить наверх.

Марк попробовал раскачаться, ища глазами хоть какой-то выступ. Осторожно, придерживая сломанную ногу, он оттолкнулся здоровой ступнёй от ледяной стены и качнулся в сторону — раз, другой. На третьем или четвёртом качке рука коснулась чего-то другого — более рыхлой, зернистой поверхности, похожей на смёрзшийся снег. Он вцепился в неё пальцами, но поверхность тут же осыпалась под хваткой.

Он попытался развернуть фонарь, чтобы осмотреться внимательнее. Свет скользнул по стенам расселины, выхватывая неровности льда, какие-то тёмные прожилки, вмёрзшие камни. Насколько он мог судить, щель постепенно сужалась книзу — а это означало, что где-то там могло быть дно, или, наоборот, непроходимая трещина, из которой не выбраться. Определить это наверняка было невозможно.

Время здесь ощущалось так же странно, как, наверное, ощущалось и там, наверху, для Дэвида, — вязким, безразмерным. Марк не мог сказать, сколько он уже висит: пять минут, двадцать, час. Он попытался пошевелить пальцами ноги — здоровой, потому что сломанную не чувствовал уже почти совсем — и с тревогой отметил, что движение получилось слабым, замедленным.

В какой-то момент он поймал себя на том, что уже не пытается кричать так часто, как в начале, — не потому что перестал верить, что его услышат, а потому что каждый крик отнимал силы, которых оставалось всё меньше. Он начал экономить дыхание, экономить движения, экономить даже мысли.

Он посмотрел наверх, туда, где терялась в темноте натянутая верёвка, и попытался представить себе Дэвида — не как абстрактную идею напарника, а как конкретного человека, который сейчас, возможно, сам балансировал на краю гибели.

— Дэвид, — сказал он вслух, уже тише, — прости, если что.

Ветер унёс эти слова так же, как унёс все предыдущие. Марк закрыл глаза на секунду, вслушиваясь в тишину под собой, и продолжал висеть, ожидая хоть какого-то знака сверху, хоть какого-то движения верёвки, которое сказало бы ему, что там, наверху, всё ещё держатся, всё ещё борются, всё ещё живы.

* * *

Пальцы сомкнулись на рукояти ножа, но Дэвид не сдвинулся с места.

Он знал: то, что он собирается сделать, невозможно оправдать словами. Верёвка была не просто снаряжением. Она была единственной связью, единственным доказательством, что там, внизу, всё ещё есть человек, а не просто пустота. Перерезать её означало отрезать эту связь окончательно — и если Марк был жив, если он сейчас, в эту самую секунду, ждал там, в темноте, что верёвка вот-вот дёрнется и потащит его наверх, — то Дэвид собирался не спасти его, а убить. Рука не двигалась.

Он попытался ещё раз позвать:

— Марк!

Ответа не было — не потому что его не могло быть, а потому что за весь этот час не было ни одного. Это ничего не доказывало. Ни в одну, ни в другую сторону. Тишина внизу могла означать что угодно: что Марк без сознания, что он слишком далеко, чтобы услышать крик сквозь ветер, или что там, в темноте, уже некому было отвечать.

Снег под ним снова осел — на этот раз резче, ощутимо, и Дэвид почувствовал, как тело скользит на несколько сантиметров вперёд, к краю. Нож в руке дрогнул, но так и не поднялся к верёвке.

Он не мог. Не потому что не понимал логики — логика была предельно ясна, беспощадна, не оставляла места для сомнений, — а потому что рука отказывалась выполнять то, что требовал от неё разум. Есть вещи, которые тело не делает просто по команде, даже когда речь идёт о жизни и смерти. Он опустил нож, так и не коснувшись им верёвки, и снова вцепился в снег обеими руками, ища опору, которой уже почти не осталось.

Ещё одна просадка. Ещё несколько сантиметров ближе к краю.

— Прости, — сказал он вслух, обращаясь неизвестно к кому — то ли к Марку, то ли к самому себе, то ли к темноте, которая не отвечала.

Он снова поднял нож. На этот раз рука двигалась медленнее, будто через сопротивление, которое было не физическим, а каким-то другим — тем, что рождается где-то глубже мышц. Лезвие коснулось верёвки. Остановилось.

Он не мог. Всё в нём кричало против этого — не страх, не паника, а что-то более простое и более тяжёлое: осознание того, что если Марк жив, то это будет убийство собственными руками, сознательное, обдуманное, не в горячке боя, а здесь, в тишине, с ножом, приставленным к чужой жизни. И в то же время где-то на самом краю сознания билась другая мысль, такая же неотвязная: если он не сделает этого, погибнут оба, и тогда уже никто, никогда, ни при каких обстоятельствах не сможет спасти ни того, ни другого. Выбора между «спасти» и «не спасти» перед ним не стояло. Стоял только выбор между двумя разными смертями — той, что настигнет обоих, и той, что даст шанс хотя бы одному.

Снег снова пошёл — теперь уже не отдельной просадкой, а тем самым необратимым сползанием, которое он чувствовал уже несколько минут назад. Времени на сомнения больше не было. Не потому что он вдруг нашёл в себе решимость, а потому что гора сама забирала у него право выбирать дальше — либо он делает это сейчас, своими руками, осознанно, либо решение примет за него сама физика, и тогда погибнут оба, без всякого смысла, без единого шанса, что хоть один из них выживет и хоть кто-то узнает, что здесь произошло.

Он заставил себя думать не о Марке, не о годах, что они провели вместе на десятках маршрутов, а только о технике — о том единственном, что ещё оставалось под его контролем в этом хаосе. Резать нужно было быстро, одним движением, но не рывком — рывок мог качнуть его собственное тело к краю в тот самый миг, когда натяжение внизу исчезнет. Он глубже вжался спиной в нишу, ещё раз проверил упор ног, перехватил нож так, чтобы лезвие шло от себя, а не на себя, — привычка, въевшаяся с первых курсов. В этот раз это было буквально так. Он мысленно проверил каждую точку опоры — ноги, спину, обмотку на предплечье, — как проверяют перед прыжком, зная, что права на ошибку уже не будет.

Он на секунду прикрыл глаза. Потом снова открыл их, приставил лезвие к натянутой, звенящей от напряжения верёвке и одним резким, коротким движением полоснул по нейлону.

Верёвка лопнула с сухим, почти неслышным за ветром звуком — и в ту же секунду вес, тянувший его к краю весь этот бесконечный час, исчез.