Пандаренское чаепитие (гет)

Часть I. Тишина, которая кричит

После ухода Грома «Тихая Пиала» словно оглохла.

Нет, звуки, конечно, никуда не делись: всё так же шуршал бамбук за окном, всё так же фыркал Дедушка Пар, всё так же скрипела пятая половица, если наступить на край. Но Мэйлин казалось, что дом погрузился в ватную тишину — ту, которая бывает, когда из комнаты выносят главный предмет мебели, и остаётся только эхо. Она ходила из угла в угол, бралась за дела и бросала, заваривала чай и забывала выпить. Даже Саркастическая Мэй внутри неё притихла, словно не решалась нарушить эту звенящую пустоту едким комментарием.

На второй день она всё-таки взяла себя в лапы. Достала тряпку и принялась перемывать все полки, хотя те и так сияли. Потом перебрала запасы чая — не потому, что было нужно, а просто чтобы занять руки. Мешок с белым чаем «Серебряные Иглы» отсырел у горловины, пришлось пересыпать в новую банку. Банка выскользнула из пальцев, покатилась по полу и с грохотом разбилась. Мэйлин тупо смотрела на осколки и серебристые листья, рассыпавшиеся по циновке, и чувствовала, как внутри закипает раздражение — не на банку, не на чай, а на саму себя.

— Ну и чего ты добилась? — тихо спросила Саркастическая Мэй. — Выгнала мужика, теперь сидишь, как сыч, и бьёшь посуду. Отличный план, Лао. Просто безупречный.

— Я его не выгоняла, — буркнула Мэйлин, подбирая осколки. — Он сам ушёл. У него паломничество, долг, предки, всё такое.

— Ага. А ты даже не попыталась его остановить. Хотя бы на пару дней. Хотя бы спросить, не хочет ли он взять тебя с собой.

— Куда? В горы? Через перевалы? Я, по-твоему, похожа на горную козу? У меня здесь чайная, Пых, Дедушка Пар, запасы на зиму. Я не могу всё бросить и уйти.

— А он мог бы остаться?

Мэйлин не ответила. Она выбросила осколки, подмела листья и снова села на порог. Вечерело. Солнце золотило верхушки бамбука, и где-то далеко, на склонах Кунь-Лая, уже зажигались первые снежные огоньки. Интересно, где сейчас Гром? Дошёл ли до храма? Вспоминает ли её? Или уже весь погружён в свои ритуалы, а «Тихая Пиала» для него — лишь эпизод, короткая передышка на пути?

От этой мысли ей стало так горько, что хоть плачь. Но Мэйлин Лао была не из тех, кто плачет дважды по одному поводу. Она решительно поднялась, одёрнула фартук и отправилась в сарай — разобрать старые ящики. Если уж тосковать, то с пользой.

Сарай стоял на задворках, увитый плющом и окружённый зарослями дикого имбиря. Внутри царил полумрак, пахло сухим деревом, пылью и чем-то таки не очень понятным, сладковато-гнилостным — кажется, в углу завелась плесень. Мэйлин зажгла масляную лампу и огляделась. Дедушкины инструменты, которые недавно перебирал Гром, лежали аккуратно, даже слишком аккуратно для неё. На верстаке стояла незаконченная деревянная заготовка — кажется, Гром начал вырезать ещё одну фигурку, но бросил. Мэйлин взяла её в руки и провела пальцем по грубым контурам. Похоже на черепаху. Странный выбор для таурена.

Она вздохнула и поставила заготовку обратно. Потом взялась за ящики. В первом оказались обрывки старых циновок. Во втором — ржавые гвозди. В третьем… Мэйлин замерла. Из-под крышки третьего ящика тянуло холодом. Не обычным холодом, что бывает в неотапливаемых помещениях, а потусторонним, липким, от которого шерсть встаёт дыбом. И запах — горечь, смешанная с железом. Запах ша.

Мэйлин отдёрнула руку. Сердце заколотилось. Она прислушалась. В сарае было тихо, но эта тишина казалась уже не ватной, а натянутой, как тетива перед выстрелом. Где-то в углу скрипнула балка, хотя ветра не было.

— Показалось, — прошептала Мэйлин, но её лапа уже сама собой потянулась к старой сковороде, висевшей на гвозде. Сковорода была чугунная, тяжёлая, с длинной ручкой — дедушка когда-то жарил на ней рисовые лепёшки, а Мэйлин использовала как средство устрашения особо наглых торговцев.

Она медленно попятилась к выходу, не сводя глаз с ящика. И тут из него вырвалось облако тьмы.

Это не было похоже на дым или туман — скорее, на сгусток самой ночи, вырвавшийся из заточения. Он клубился, менял очертания, и в его глубине что-то двигалось — что-то с рогами и горящими белым глазами. Мэйлин не стала дожидаться, пока оно оформится полностью. Она рванула к выходу, выскочила во двор и захлопнула дверь сарая, привалившись к ней спиной.

— Ша, — выдохнула она. — В моём сарае. Ша. Прекрасно.

Саркастическая Мэй внутри взорвалась фейерверком: «О, да ты везучая! Сначала мокрый таурен, потом взрывной чайник Джайны, а теперь вот — сущность из тёмных эмоций. Я говорила, что твоя тоска до добра не доведёт? Говорила!»

— Заткнись, сейчас не время! — рявкнула Мэйлин и бросилась в дом. За спиной уже слышался треск ломающегося дерева — тварь явно не собиралась сидеть в сарае.

-

Часть II. Бык из тени и аромат бергамота

Мэйлин влетела в чайный зал, сшибла табурет, чудом не задела Дедушку Пара и замерла посреди комнаты, пытаясь сообразить, что делать. Сковорода — это, конечно, аргумент, но против ша вряд ли сработает. Нужен был Очищающий чай. Рецепт она помнила наизусть: семь лепестков лунного лотоса, щепотка толчёного нефрита, ягоды годжи. Но этот чай надо было ещё заварить, а на это требовалось время. Время, которого у неё не было.

Сарай рухнул с оглушительным грохотом. Мэйлин выглянула в окно и увидела, как из обломков поднимается фигура. Это был бык. Огромный, чёрный, с дымящейся шкурой и витыми рогами, которые светились тусклым белым светом. Глаза твари горели, как два осколка льда, а из ноздрей вырывались струйки пара. Но самым жутким было то, что бык не был реальным — он колыхался, словно отражение в мутной воде, и от него исходили волны безысходной тоски. Это было Ша Сомнения. Мэйлин знала их повадки: такие твари питаются страхами, сомнениями, чувством вины. И сейчас, судя по размерам быка, еды у него было вдоволь.

— Ну конечно, — прошептала Мэйлин. — Он сожрал все мои страхи. И Громовы заодно. Чудесно. Теперь у нас тут персональный тауренский кошмар на выгуле.

Бык повернул голову и уставился прямо на неё. Из его глотки вырвался низкий, вибрирующий рёв, от которого задребезжали плошки на полках. Мэйлин инстинктивно присела за стойкой, сжимая сковороду. Саркастическая Мэй истерически хихикала где-то в районе левого уха:

«Сковорода против ша-быка! Ставлю на быка! Может, предложишь ему чаю?»

— А что, это идея, — прошептала Мэйлин, и в её глазах зажёгся опасный огонёк. Она метнулась к полкам, схватила банку с самым дешёвым, самым вяжущим чёрным чаем, который пандарены называли «Дубильным Ужасом», и швырнула её в окно. Банка попала быку в лоб и разорвалась облаком сухих листьев. Бык чихнул — громко, с присвистом, и на мгновение потерял ориентацию.

— Ага! Не нравится?! — Мэйлин вошла во вкус. Следом полетел мешок с бергамотом, она его терпеть не могла, но держала для особых гостей. Пыльца бергамота, смешавшись с воздухом, создала ароматное облако, и бык замотал головой, отступая на шаг. Кажется, резкие запахи сбивали его с толку.

Но радоваться было рано. Тварь быстро пришла в себя и, взревев, бросилась на дом. Удар пришёлся в северную стену — ту, которую Гром недавно починил. Брёвна жалобно скрипнули, но выдержали. Мэйлин кубарем покатилась по полу, уворачиваясь от града щепок. В руке у неё по-прежнему была зажата сковорода.

— Ах так?! Ну держись, рогатый! — крикнула она и, вскочив, ринулась к очагу. На плите как раз закипал огромный котёл с водой, она собиралась мыть посуду. Не раздумывая, Мэйлин ухватила котёл прихваткой и, напрягшись, опрокинула его содержимое в окно. Поток кипятка обрушился на быка. Тот взревел, но уже не злобно, а скорее удивлённо — кажется, кипяток причинял ему боль. Шкура твари зашипела, от неё повалил пар.

— О, ты горяченького не любишь? — Мэйлин зловеще ухмыльнулась. — Тогда у меня для тебя ещё кое-что есть.

Она нырнула в чулан и вытащила старый, дедушкин, медный таз для варенья. В тазу хранился запас особого чая «Красная Горечь» — смесь острого перца, имбиря и сушёной цедры, которую дедушка использовал для прочистки труб, но никогда — для питья. Мэйлин высыпала содержимое таза в ковш, плеснула кипятка из Дедушки Пара и, помешав для верности, швырнула получившуюся адскую смесь в морду быка.

Эффект превзошёл ожидания. Бык закашлялся, замотал башкой и начал тереться мордой о землю, пытаясь избавиться от жгучей субстанции. Мэйлин воспользовалась паузой и заметалась по дому, собирая арсенал: сковорода, уже в лапе, скалка, за пояс, мешок с остатками бергамота, на плечо, и, наконец, баночка с лунным лотосом — на случай, если удастся заварить Очищающий чай.

— Ну, кто кого падла? — прохрипела она, переводя дыхание. — У меня, знаешь ли, чёрный пояс по чайной магии. И сковорода. Тяжёлая.

Бык, оправившись от «Красной Горечи», уставился на неё с такой лютой ненавистью, что Мэйлин на миг пожалела о своих словах. Но отступать было некуда. За её спиной был дом, чайные запасы и Пых, который, кстати, что-то подозрительно активно шевелил листьями на подоконнике.

-

Часть III. Возвращение Камнеспина

Гром почувствовал неладное ещё на перевале.

Он ушёл из «Тихой Пиалы» три дня назад и успел добраться до предгорий Кунь-Лая. Дорога была трудной, но привычной: камни, редкие кустарники, пронизывающий ветер. Ночевал он в пещерах, питался лепёшками, которые собрала Мэйлин, и с каждым днём всё яснее осознавал, что идти ему, по большому счёту, некуда. Вернее, идти-то есть куда — храм, ритуал, прощание с прошлым, — но сердце осталось позади, в маленьком чайном домике, увитом туманом. Он ловил себя на том, что разговаривает с фигуркой пандаренки, которую вырезал в дорогу, да, он начал новую, более детальную. И ещё на том, что постоянно оглядывается — не идёт ли кто следом. Не Мэйлин, конечно, — он знал, что она не бросит дом. Просто… на всякий случай.

На третий день тотем заговорил. Не словами, нет — он завибрировал, потеплел, и от него пошло слабое свечение. Гром замер на месте и прислушался. Такого не было с тех пор, как духи отвернулись от него. То, что тотем ожил, могло означать только одно: где-то поблизости проявилась сильная тёмная сущность, и духи — или то, что от них осталось — пытались предупредить.

А потом он услышал грохот.

Это был далёкий, но отчётливый звук рушащегося дерева. И доносился он оттуда, откуда Гром пришёл. Из долины. Из «Тихой Пиалы».

Внутри у него всё оборвалось. Он развернулся и, забыв про усталость, про рюкзак, про боль в плече, побежал обратно. Рюкзак полетел в кусты — потом подберёт. Ноги скользили по камням, ветки хлестали по лицу, но он не замечал. Тотем в лапе пульсировал, как живое сердце, и Гром знал: он нужен там. Сейчас. Немедленно.

Путь, который занял три дня, он преодолел за несколько часов. Когда он выскочил из леса на поляну перед чайным домиком, его глазам предстала картина, от которой кровь застыла в жилах. Сарай лежал в руинах. Северная стена дома была пробита. А посреди двора, размахивая сковородой, стояла Мэйлин, вся в саже и чайной пыли, и что-то кричала в сторону гигантского чёрного быка, который, судя по всему, собирался протаранить веранду.

Времени на раздумья не было. Гром вскинул тотем и призвал силу, которая когда-то была его сутью. Это было трудно — духи всё ещё не отвечали ему так, как раньше, но то, что осталось, отозвалось. Воздух вокруг него задрожал, земля пошла трещинами, и из разлома вырвался каменный столб, врезавшийся в бок быка.

Тварь взревела, повернулась и увидела нового противника. Её белые глаза вспыхнули ярче, и Гром почувствовал, как в душу вползает холод. Ша Сомнения пыталось проникнуть в его разум, нашёптывая: «Ты опоздал. Ты снова не успел. Ты погубил свою семью, погубишь и её. Ты недостоин». Но Гром, стиснув зубы, отшвырнул эти мысли. Он прошёл через этот ад однажды и больше не собирался поддаваться.

— Не сегодня, — прорычал он и шагнул вперёд.

Мэйлин, увидев его, чуть не выронила сковороду.

— Ты?! — выдохнула она. — Ты вернулся?!

— Я услышал грохот, — мрачно ответил Гром, не сводя глаз с быка. — И тотем ожил. Что это за тварь?

— Ша Сомнения! Питается нашими страхами! Я его, кажется, разозлила бергамотом и кипятком, но этого мало. Нужен Очищающий чай! У меня есть ингредиенты, но его надо заварить, а я не могу отойти!

— Я прикрою, — сказал Гром, и в его голосе прозвучала такая спокойная уверенность, что Мэйлин без лишних слов метнулась в дом.

-

Часть IV. Гоблинша с черепахой и другие неожиданности

Пока Гром сдерживал быка, манипулируя камнями и призывая остатки шаманской силы, Мэйлин лихорадочно заваривала Очищающий чай. Руки тряслись, но рецепт был выучен наизусть. Семь лепестков лунного лотоса, щепотка нефрита, ягоды годжи, вода из Дедушки Пара. Ковш стоял на огне, жидкость начинала менять цвет с мутно-зелёного на прозрачно-золотой. Нужно было ещё три минуты. Всего три минуты.

И тут на сцене появилось новое действующее лицо.

Из леса, грохоча колёсами, выкатилась повозка. Это была не просто повозка, а настоящий передвижной балаган на колёсах, обвешанный связками сушёных трав, стеклянными бусами и вывеской «Вирсавия и Ко: Редкие животные, антиквариат, средства передвижения. Скидки оптовикам». Правила повозкой гоблинша — зелёная, ушастая, в кожаных очках-консервах и с таким количеством карманов на жилете, что в них можно было спрятать целую чайную плантацию.

— Эй, народ! — завопила она, осаживая свою колымагу. — Что тут у вас? Драка? Бесплатное шоу? Или, может, кому-то нужно срочно купить огнетушитель? У меня есть почти новый, слегка подержанный, всего три золотых!

— Вирсавия?! — изумилась Мэйлин, выглянув в окно. — Ты что тут делаешь?

— Мимо проезжала! — весело отозвалась гоблинша, спрыгивая на землю. — Слышу — шум, грохот, запах бергамота. Дай, думаю, загляну. А тут — бык! Огромный! Слушай, подруга, ты его продаёшь? У меня есть клиент в Оргриммаре, коллекционирует тёмные сущности.

— Он не продаётся! — крикнула Мэйлин, помешивая чай. — Он нас убить хочет!

— А, ну тогда ладно. Может, помочь? У меня есть сеть для ловли кодо, но она, правда, рваная… И дымовая шашка с ароматом лаванды! Говорят, ша боятся лаванды. Или это моль боится? Не помню.

— Давай шашку! — рявкнул Гром, уворачиваясь от очередного удара рогов.

Вирсавия порылась в одном из своих бесчисленных карманов и извлекла маленький шарик. Чиркнула спичкой, подожгла фитиль и швырнула в быка. Шашка взорвалась облаком густого фиолетового дыма, который пах так, будто в него вылили целую парфюмерную лавку. Бык закашлялся, замотал головой и на несколько секунд потерял ориентацию. Гром воспользовался моментом и прижал тварь каменной глыбой к земле.

— Мэйлин, сейчас! — крикнул он.

Мэйлин выскочила на крыльцо с ковшом в лапах. Жидкость в нём светилась мягким золотым светом. Она размахнулась и выплеснула чай прямо в морду быка, одновременно выкрикнув старинное пандаренское благословение, которому её научил дедушка:

— Силой листа и корня, ароматом цветка и вкусом покоя — изыди!

-

Часть V. Жертва Пыха и лепестки жасмина

Чай попал точно в цель. Бык замер, его тело пошло рябью, и из трещин в шкуре начал вырываться свет — не белый, не золотой, а какой-то радужный, как утренняя роса. Тварь издала протяжный, почти жалобный стон и начала распадаться на клочья тьмы, которые тут же растворялись в воздухе. Но напоследок Ша Сомнения выбросило щупальце тьмы в сторону дома — не в Мэйлин, не в Грома, а в то самое окно, где на подоконнике стоял Пых.

— Нет! — вскрикнула Мэйлин, но было поздно.

Щупальце ударило в горшок, и чайный куст окутало облако тьмы. А потом произошло нечто, чего никто не ожидал. Пых — скромный, ворчливый, вредный куст — вдруг расправил ветви и выпустил сноп ослепительного света. Тьма отпрянула, зашипела, а куст начал расти. Его корни прорвали горшок, ветви вытянулись до потолка, и по всей «Тихой Пиале» разнёсся аромат — не жасмина, не чая, а чего-то древнего, как сама Пандария.

— Пых! — ахнула Мэйлин. — Ты… ты что?!

Куст — теперь уже не куст, а небольшое деревце с серебристой корой и изумрудными листьями — заговорил. Не словами, нет, а образами, которые вспыхивали в сознании Мэйлин и Грома. Они увидели древний пандаренский сад, полный таких же кустов, и монаха, который поливал их чаем. Увидели, как один из кустов был перенесён в горшок и подарен дедушке Шу. И поняли: Пых — не просто растение. Он — хранитель, дух чая, который веками жил в этих местах и который теперь, повинуясь древнему долгу, встал на защиту дома.

Тьма, отброшенная сиянием, втянулась обратно в умирающего быка. Тот испустил последний вздох и рассыпался облачком лепестков жасмина — белых, душистых, которые закружились в воздухе, а потом мягко опустились на землю. Битва закончилась. Но Пых…

Свет вокруг него начал меркнуть. Листья поникли, серебристая кора потемнела. Деревце наклонилось и с тихим шорохом рассыпалось в прах. На том месте, где только что стоял горшок, осталась лишь горстка земли и одно-единственное семечко — крохотное, перламутровое, светящееся мягким внутренним светом.

Мэйлин медленно подошла и опустилась на колени. Слёзы текли по её щекам.

— Пых… — прошептала она. — Ты… ты дурак. Зачем? Мы бы справились.

В ответ семечко едва заметно потеплело в её ладони, и она услышала — или ей показалось? — тихий, довольный голос: «Вырасти меня снова. Только горшок побольше. И без бергамота».

Саркастическая Мэй шмыгнула носом: «Вот так. Даже куст у нас оказался героем. А ты боялась, что никто не придёт на помощь».

-

Часть VI. На руинах сарая

После битвы наступила тишина. Та самая, которую не хочется нарушать. Гром и Мэйлин сидели на обломках сарая, грязные, уставшие, но живые. Вирсавия, деловито осматривавшая поле боя, нашла уцелевший мешок с чаем и теперь заваривала его на походной горелке, бормоча что-то о «невиданных маркетинговых перспективах». Солнце клонилось к закату, и небо было затянуто дымкой — не то от пыли, не то от остатков ша.

Мэйлин молчала. Гром тоже. Он держал в руках тотем, который после битвы стал чуть светлее, и думал о том, что только что едва не потерял её во второй раз. Нет, в первый раз он потерял не её — но ту, другую. И сейчас, глядя на профиль Мэйлин, на её растрёпанную шерсть и обожжённый фартук, он понял: он не может снова пройти через это. Не может и не хочет.

— Мэйлин, — тихо позвал он.

Она повернулась. Глаза у неё были красные, но сухие.

— Что?

— Я… — Гром замялся. — Я должен тебе кое-что сказать.

— Если ты опять про паломничество, то я сейчас тебя ударю. Сковородой. Она ещё горячая.

— Нет, не про паломничество. — Он глубоко вздохнул. — Когда я услышал грохот и понял, что ты в опасности, я… я понял, что мой путь закончился. Не у храма, не в горах. А здесь. Потому что мой путь — это ты. Мой дом — это ты. И если ты ещё хочешь меня видеть, я останусь. Навсегда.

Мэйлин замерла. Потом медленно поднялась, отряхнула с фартука щепки и подошла к нему вплотную.

— Ты хоть понимаешь, что я сейчас чувствую? — спросила она голосом, в котором смешались ярость и нежность. — Ты ушёл, не попрощавшись толком. Оставил меня одну. Потом явился, как герой, спас меня, и теперь заявляешь, что останешься? Да я тебя сейчас…

Она не договорила, потому что Гром притянул её к себе и поцеловал. На этот раз — без всяких «случайных мошек». Крепко, отчаянно, словно боялся, что её снова отнимут. И Мэйлин, которая собиралась разразиться гневной тирадой, вдруг обмякла в его объятиях и ответила на поцелуй.

Саркастическая Мэй внутри неё издала сдавленный писк: «Ну наконец-то! Я уж думала, мы так и будем до старости в гляделки играть!»

Когда они отстранились, Мэйлин ткнула его пальцем в грудь и сказала:

— Ладно, рогатый. Оставайся. Но с тебя — новый сарай. И новые полки. И чайник, потому что старый я разбила, когда ты ушёл. И вообще — ремонт по всему дому. И… и поцелуй. Ещё один.

Гром улыбнулся и выполнил требование в точности.

Вирсавия, наблюдавшая эту сцену, иронически хмыкнула и пробормотала:

— Ну вот, опять. Сначала драка, потом любовь. Как по учебнику. Ладно, ребятки, когда намилуетесь, подойдите ко мне. У меня к вам деловое предложение. Слыхали про гигантскую черепаху по имени Нудл? Она как раз ищет новых хозяев. И, кажется, у вас скоро появится нужда в передвижном чайном домике.

Мэйлин и Гром переглянулись. В их глазах зажёгся один и тот же вопрос — и один и тот же ответ.