Маска для мертвеца, или Как я влюбился в чуму. (гет)

Рассвет в Вейльгарде пах гарью и мокрой псиной. Я проснулся за секунду до того, как первый луч солнца коснулся свинцового переплета окна. Сон не принес облегчения — голова казалась чугунной чашей, наполненной остывшим пеплом вчерашних мыслей. «Она греет». Проклятая фраза въелась под черепную коробку.

Сборы заняли двадцать минут. Механика выживания: ледяная вода, жесткое полотенце, костюм егеря. Никаких лишних украшений. Только практичная кожа и плотная ткань. Лицо требовало маски.

Я открыл сундук с гримом. Кисть привычно легла в пальцы. Наносить краску на собственное лицо всегда было странным ритуалом — словно надеваешь вторую кожу поверх первой. Белила скрыли медный оттенок кожи и усталость. Ярко-красные пятна румянца растеклись по скулам. Черная линия подчеркнула нижнее веко, делая янтарные глаза пугающе огромными и безумными. Когда я надел колпак, из зеркала на меня посмотрел идеальный придворный дурак. Никто не станет бояться клоуна перед лицом вооруженного графа.

Главный двор уже гудел растревоженным ульем. Аристократия грузилась в седла. Пахло кожей сбруи, конским потом и дешевым парфюмом, призванным скрыть запах перегара. Моя очередь была последней — король должен выехать под фанфары, а шут выезжает тогда, когда все спотыкаются о его поводья.

Прежде чем выйти под эти снисходительные взгляды, мне нужно было глотнуть реальности. Я нырнул обратно в тень боковой арки, ведущей в караулку Иона.

Лейтенант стоял у стола, склонившись над картой подземелий. При моем появлении он даже не вздрогнул, только медленно поднял голову. Его бесцветные глаза скользнули по моему лицу, разрисованному красками, и уголок губ едва заметно дернулся вверх.

— Мессир Шут, — протянул он ровным голосом. — Вы забыли пудреницу. У вас левая бровь немного... осиротела. Смотрится так, будто мышь покончила с собой от тоски прямо у вас на лице.

Внутри что-то щелкнуло. Сухой предохранитель лопнул. Глухая тоска ночи смешалась с раздражением от бессилия в допросной. Мой дар требует жертвы, но сейчас вокруг были только свои. А пугать своих — дурной тон для командира.

Я вздохнул. Тяжело, театрально, со свистом втягивая воздух сквозь стиснутые зубы.

— Ох, Ион... — мой голос стал высоким, вибрирующим, полным детской обиды. — Ты такой злой! Разве можно так говорить бедному калеке? Душа болит, когда ты смотришь на меня своими каменными глазами!

Я шагнул вперед, пошатываясь, и картинно схватился за сердце. Но движение было слишком быстрым, слишком хищным для шута. В один миг моя фигура перекрыла свет от единственного факела в караулке. Тень упала на карту, перечеркнув маршруты патрулей.

Улыбка, которую я подарил лейтенанту, обнажила зубы. Она начиналась где-то у мочек ушей и совершенно не касалась глаз. Янтарная радужка залитая чернотой расширившегося зрачка. Это была улыбка акулы, которая решила поиграть с утопающим.

— Представь, — пропел я тем самым ласковым тенором, наклоняясь над столом так близко, что мои колокольчики оказались в дюйме от носа Иона. — Представь, что сегодня утром стража найдет тебя здесь. Раздавленного. Между стеной и вон той тяжелой дверцей шкафа. Потому что кто-то очень болтливый забыл, чья рука держит поводок всех цепных псов Короны. Представил?

Ион побледнел. Не от страха смерти — трусом он никогда не был. Он побледнел от мгновенного понимания своей ошибки. Он увидел Главу Тайной Канцелярии, который смотрел сквозь дырки в размалеванной коже Шута. Тот самый Альд, чьи допросы заставляют плакать гранит.

— Шеф... — выдавил он, инстинктивно выпрямляясь.

— Что? — мурлыкнул я, не двигаясь с места.

— ...Прошу прощения за неуместную фамильльность, мессир, — отчеканил Ион, глядя строго перед собой. На его лбу выступила испарина. — Не подумал.

Только тогда я позволил мышечной маске лица смягчиться. Отступил на шаг, снова сгорбив плечи. Колокольчик звякнул жалобно и виновато.

— То-то же, — буркнул я уже своим нормальным, хриплым баритоном, отворачиваясь к карте. — Что по катакомбам?

Ион сглотнул, переводя дух, и взял указку. Руки у него больше не дрожали, но взгляд оставался настороженным.

— Тихо. Западный сектор чист. Мы прошлись эхом по старым штрекам Роттенбургов — пустота. Камни холодные. Если там и есть матка, она спит глубже уровня грунтовых вод. Или ее вообще нет внизу.

Я кивнул, запоминая схему. Значит, источник действительно во дворце. Среди тех, кто дышит этим воздухом каждый день.

— Передай весточку «Плащам». Все тени, что едут на охоту, знают протокол?

— Знают. «Ржавый» снова в деле, — Ион позволил себе крошечную ухмылку. — Егеря получили приказ прикрывать вашу спину, если граф решит метнуть в вас копье вместо кабана. Во имя сохранения инкогнито, разумеется.

— Славный мальчик, — я похлопал его по плечу, возвращая маску добродушного идиота. — Пойду развлекать публику. Если Ренар упадет с лошади — надеюсь, что он сломает именно шею.

Я вышел на яркий утренний свет. Двор затих ровно на три секунды — время, необходимое аристократии, чтобы осознать появление раскрашенного чудовища. Затем раздались сдержанные смешки.

Моя лошадь стояла у крыльца. Найтингейл. Черная как вороново крыло, без единого пятнышка. Порода келесская — высокая, нервная, созданная для войны и долгой скачки. Личный подарок короля Вильгельма два года назад. Придворные до сих пор чесали языки, пытаясь понять, какую государственную тайну или чью жизнь спас королевский паяц, чтобы получить зверя стоимостью в годовой налог провинции. Они не понимали одного: королю нужен был при дворе человек, способный передвигаться быстрее слухов. И ему плевать было, во что этот человек одет.

Найтингейл всхрапнула, учуяв мой запах — смесь краски, пота и скрытого напряжения. Я успокаивающе похлопал ее по шее, проверяя подпругу. Узлы ремней завязаны намертво. Петля ножа на голени свободна.

— О! — пьяный рев прорезал утреннюю прохладу. — Посмотрите, кто вылез из своей корзины! Раскрасился, как шлюха на ярмарке!

Граф Ренар дю Плесси сидел в седле своего тяжеловоза. Огромный, краснолицый, небритый. От него несло кислятиной — опохмелиться он явно не успел, а головная боль делала его еще более злым. Его маленькие глазки смотрели на меня с предвкушением мелкой, грязной расправы. Король запретил трогать меня вчера, но не сегодня. Мы ехали в леса. Там закон — это воля самого сильного охотника.

Я повернулся к нему. Медленно. Позволил солнечному свету отразиться в моих нарисованных глазах. Наклонил голову набок, так что шея хрустнула. И расплылся в самой широкой, самой восторженной улыбке, на которую был способен.

— Граф! — воскликнул я, всплескивая руками и чуть не роняя поводья. — Какое счастье видеть вашу благородную морду! Я всю ночь молился Единому Огню, чтобы он послал мне ваше общество на охоте! Без ваших мудрых советов я бы ни за что не отличил оленя от собственной задницы! Поедете рядом со мной? Обещаю держаться за ваш хвост, чтобы не потеряться!

Закончив фразу, я сделал шаг к его жеребцу и попытался погладить животное по храпу, встав прямо под занесенный для удара сапог графа. Пусть попробует ударить человека, проявляющего такую собачью преданность. Весь двор смотрит. Любая агрессия против убогого выставит самого Ренара конченым мясником.

Ренар замер с открытым ртом. Его мозг, одурманенный элем и злобой, пытался обработать эту степень абсурда. Пока он думал, я ловко увернулся от его ноги, запрыгнул в седло Найтингейла и отсалютовал ему рукой.

— Вперед, господа! Кто последний доедет до переправы — тот платит за мое вино! Последуете за мной, добрый граф? Ваша широкая спина — лучший щит от ветра!

Граф Ренар сжал челюсти так, что на скулах заиграли желваки. Я видел это краем глаза, пока поправлял съехавший набок колпак. Он понял игру: я выставил его тираном перед лицом всего двора еще до того, как мы покинули пределы Вейльгарда. Но сделать он ничего не мог — ударить королевского шута в воротах замка значило подписать себе приговор за оскорбление короны.

Ренар глухо рыкнул что-то своим людям и пришпорил тяжеловоза, намеренно вырываясь из общего строя. Его свита — такие же красномордые громилы — тут же сомкнула строй вокруг него, отрезая мне путь к «теплому» местечку за спиной графа. Один из них, бугай со шрамом через всю щеку, зыркнул на меня так красноречиво, что даже моя нарисованная улыбка чуть дрогнула. «Не стоит, господин паяц», — читалось в его взгляде.

Я картинно вздохнул, горбя спину.

— Ах, какая жалость! — пропищал я достаточно громко, чтобы аристократы впереди обернулись. — Граф прогнал бедного калеку! Наверное, боится, что мой осел испортит воздух рядом с его благородным носом!

В этот момент Найтингейл подо мной переступила с ноги на ногу. Я взмахнул руками, нелепо вскрикнул и «едва» не завалился на бок, «чудом» удержавшись в седле только благодаря коленям. Двор снова захихикал. Для них я был просто дурачком, которого укачало от свежего воздуха. Никто не заметил, как мои пальцы побелели на поводьях, а мышцы спины вспыхнули огнем от этого резкого движения. Боль от вчерашнего падения никуда не делась; она пульсировала тупым молотом между лопаток.

Сквозь шумное веселье толпы я поймал взглядом белый силуэт. Элара держалась чуть поодаль. Ее мерин — Лунь — был белоснежным, почти призрачным, и двигался с грацией хищной кошки, совершенно не свойственной лошади для дамских прогулок. Девушка смотрела прямо перед собой, но я чувствовал ее присутствие, как чувствуют тепло очага сквозь метель. Рядом с ней гул чужих мыслей всегда стихал до шепота.

Я незаметно натянул правый повод. Найтингейл всхрапнула, послушно замедляя шаг, позволяя основной процессии уйти вперед. Мы остались вдвоем позади всех, скрытые изгибом дороги и утренним туманом.

— Благодарю за травы, — сказал я тихо, без всякого кривляния. Мой голос сейчас звучал хрипло и устало. — Ты опять спасаешь мою шкуру раньше, чем ее успевают продырявить.

Элара повернула голову. Черные волосы выбились из-под охотничьей шапочки. На бледных губах появилась слабая, теплая улыбка.

— Надеюсь, они смогли облегчить боль, — ответила она. В ее тоне была привычная материнская забота, от которой внутри что-то странно сжималось.

Я смотрел на нее, продолжая механически улыбаться уголком рта. Врать ей было физически невозможно. Да и бесполезно — лекарь видела людей насквозь лучше моего дара. Я уснул так быстро мертвым сном, что на растирание мазями просто не осталось времени. Мое тело решило выключиться само, прежде чем я успел ему помочь.

Она вздохнула. Горько, коротко. Этот звук стоил ей больше сил, чем весь бал накануне. Она знала. Конечно, она знала.

Словно прочитав мои мысли о боли, Элара мягко потянула поводья Луня, сводя наших коней почти вплотную. Наши бедра соприкоснулись. Сквозь плотную кожу штанов я почувствовал жар ее тела. Она оглянулась на головы аристократов далеко впереди — мы отстали шагов на пятьдесят, превратившись в два одиноких пятна на серой ленте тракта.

Ее рука в тонкой перчатке поднялась. Я замер, инстинктивно ожидая подвоха, удара или очередного диагноза. Но она коснулась моей кожи. Прямо поверх перчатки я ощутил ледяные кончики ее пальцев, скользнувшие по моему запястью туда, где бешено билась жилка.

Прикрыла глаза.

Боль никуда не исчезла мгновенно. Сначала пришел холод. Острая, звенящая волна морозного воздуха прошла по позвоночнику сверху вниз, заставив волоски на шее встать дыбом. Мурашки пробежали по рукам, концентрируясь в точке ее касания. Это было похоже на то, как если бы кто-то плеснул жидким азотом на воспаленный нерв. А затем... пустота. Тяжелый молот, долбивший мои мышцы со вчерашнего вечера, просто растворился. Спина стала гибкой, плечи опустились. Впервые за сутки я смог вдохнуть полной грудью, не чувствуя сопротивления собственных ребер.

Но закон сохранения энергии работал даже для ее целительства. Когда я открыл глаза, мир слегка качнулся. Элара тяжело привалилась к шее своего мерина. Ее кожа стала совсем прозрачной, синева вен на висках проступила ярче обычного. Она потратила остатки своих жизненных сил, чтобы залатать мое разбитое эго вместе с мышцами.

— Осторожнее, леди, — я перехватил повод ее коня левой рукой, поддерживая девушку за локоть правой. Мерин фыркнул, недовольный сменой управления, но подчинился. — Если вы упадете в обморок, Ренар решит, что это отличная мишень для стрельбы из лука.

— И как вы с этим живете? — прошептала она, не открывая глаз. Голос был ватным, сонным. — С этой болью.

Убедившись, что наш маневр остался незамеченным — толпа впереди слишком увлеклась обсуждением гончих — я отпустил ее руку и чуть отстранился, возвращая дистанцию. Натянул маску обратно. Нельзя давать двору пищу для сплетен длиннее пяти минут.

— Дураку и море по колено, — беспечно отозвался я, щелкая языком, чтобы подбодрить Найтингейл. — К тому же, когда голова забита мыслями о том, куда пристроить очередной бубенчик, на душевные страдания просто не остается сил и памяти.

Элара закатила глаза, но на этот раз в жесте не было раздражения. Только бесконечная усталость. Она промолчала, принимая мою ложь как щит. Мы ехали так около получаса. Не разговаривали. Просто дышали одним воздухом. Белый мерин и черная кобыла шли ноздря в ноздрю, создавая крошечный островок покоя посреди надвигающейся бури интриг. Мне начинало казаться, что ради таких вот тридцати минут тишины можно терпеть и короля, и катакомбы, и собственную гниющую душу.

Впереди, нарушив вязкую дремоту леса, раздался истошный, пьяный рев:

— ГОНЧИЕ ПОТЕРЯЛИ СЛЕД, А СВИНЬИ УЖЕ ПЬЯНЫЕ!

Голос принадлежал графу. Судя по тону, он нашел чей-то чужой шатер и уже начал праздновать убийство кабана, который еще даже не вышел из кустов.

Я виновато улыбнулся Эларе, без слов говоря — прости, вынужден тебя покинуть. Она лишь нахмурилась в ответ на эту фальшивую эмоцию, прекрасно понимая, что ждет меня там, впереди.

Я хлопнул Луня по крупу, отправляя его рысью дальше по дороге, а сам вонзил шпоры в бока Найтингейл. Черная молния сорвалась с места, разбрасывая комья влажной земли. Время возвращаться на сцену.