Быть человеком-2 (гет)

В обед мы приземлились на Эдеме — захолустной аграрной планетке в жопе цивилизованного мира. Молодежь всячески стремилась из оной жопы катапультироваться, поэтому тут за этот и следующий день Тед бортанул сразу троих — двух парней и девчонку, все — выпускники этого года. Пилот был настроен решительно, и в этот вечер пиксельным катерам досталось ещё сильнее.

За следующим завтраком всё повторилось. И за обедом. А между ними Дэн почти не выходил из своей каюты — то ли трассу он закончил в первый же день, то ли продолжал с ней работать напрямую, без терминала.

Про это я у Теда спрашивать не стала, сунулась с другим: с увещеваниями на тему «Поговори с ним! Он же твой друг!», на что получила почти рявк через плечо:

— Я поговорил! Спросил, когда он перестанет дурить. И ты слышала, что он мне ответил: «Уточните вопрос или переформулируйте»! Да пусть в задницу засунет свою эту киборговую чушь!..

Венечку я застала в медотсеке. Он как раз заполнял карту Дэна на терминале после очередного осмотра. На них киборг ходил исправно, на все заданные вопросы отвечал — но лучше б молчал.

— Вениамин Игнатьевич, как вы думаете, это у него пройдет?.. — почти жалобно спросила я, кивая на фотографию в уголке карты.

— Ох, Нелличка, — вздохнул доктор. — Я не знаю. По всем параметрам у него всё в относительной норме — насколько можно быть в норме после такого-то. Но в голову же я ему не залезу. У нас тут только ЭЭГ и тот допотопный. Ритмы, вроде, в порядке…

Я услышала за этим явственное недосказанное «но» и высказала его вслух:

— Но?..

— Но, знаешь, Стасик вот опасается, уж не умер ли наш Дэн на операционном столе, оставив в теле только голую программу…

— Ерунда! — не очень вежливо вырвалось у меня.

— Хорошо, если так, — вздохнул Веня, и я увидела, что в графе «назначения» он курсивом набирает: «розги!»

Розги не розги, а если гора не идет к Магомету, то мы пойдем туда сами. Черт возьми, кому как не мне. Я вытерла внезапно вспотевшие ладони о джинсы и пошла скрестись в каюту киборга. Разговаривать разговоры. Вытряхивать из скорлупы. Говорить недосказанное — и вот от этого-то и было страшно, а не от того, что по ту сторону двери сидела одинокая «машина смерти» в депрессии.

* * *

Он сидел на койке в «типовой позе №3». Его никто не видел (Маша не в счет), он мог принять любое положение, но продолжал сидеть именно так. В сером комбезе. В предписанной программой позе, которую следовало принимать, когда отсутствуют приказы.

Волосы с утра успели высохнуть и растрепаться. Он не приглаживал их больше — хотя бы этого он не делал. Завязать их было нечем, и это ощущалось острее, чем ломота в срастающихся, перестраеваемых имплантами костях. Сломанные кости не были для киборга чем-то новым или особо значимым. Потерянная на базе Альянса желтая резинка — была.

Рык Теодора прошил фоновые шумы, врезался в обостренные сенсоры флайером, идущим на таран:

— …пусть в задницу засунет свою эту киборговую чушь!..

Другой «чуши» у него для пилота не было.

Он почти доделал последний участок трассы — до Земли, где транспортник ждали заказы, когда шаги Нелли дробно застучали по направлению из медотсека. Она шла быстро, неровно. Нервничала.

Вместо того, чтобы ожидаемо закончиться у соседней каюты, шаги продолжились дальше. Замедлились. Вовсе стихли. Через тонкую переборку сканер различал ее контур, замерший у двери. У его двери.

«Пульс:↑. Дыхание:↑. Уровень адреналина:↑.»

Страх. Так выглядит человеческий страх. Она боится его и стоит под его дверью. Зачем? Разве людям не свойственно избегать вызывающих негативные эмоции ситуаций? Стать для нее такой «ситуацией» он больше всего не хотел. Не хотел тогда, когда вопреки плану остался на транспортнике. Не хотел, когда сворачивал голову змеелюду. Не хотел, сидя под стеной базы неподвижным бревном. Не хотел, когда корма Балферова катера заполнила весь обзор. Считал, что и не придется. Пришлось.

По ту сторону двери ничего не меняется — 1.8 секунды. 2,3. 3,1. Собственный пульс выходит за рамки статичной нормы, он возвращает его обратно.

И ещё раз, когда контур за дверью поднимает руку и трижды касается пневматической створки ногтем.

Он не двигается. Он снова запутался в расчетах. Он молчит — ему нет нужды говорить.

«Маша, доступ разрешён»

«Ну разумеется, котик!..»

В ту же секунду дверь отъезжает в сторону.

* * *

Переборка всосалась в стенку, и в слабо освещенной каюте я увидела Дэна на краю койки, с натянутой в струнку спиной и ровно лежащими на коленях руками. Снова — как статуя, только теперь сидящая. Пересобранная спина у него от такого положения должна была нестерпимо ныть. У меня и целая-то заныла бы.

Я шагнула через порог, только потом спохватилась и спросила:

— Можно к тебе?

— Член экипажа имеет право находиться в любом общественном помещении, — выверенно повернув ко мне голову, прозвучал Дэн.

— Это не общественное помещение, а твоя каюта, — мягко возразила я, подходя ближе.

— Это место базирования и восстановления технического оборудования, — всё так же отчеканил Дэн.

Кажется, я начинала понимать Теда. Но, помимо этого, я понимала и многое другое.

— Никто не считает тебя оборудованием, Дэн…

* * *

«Можно к тебе?». Опять это «Можно», что он собирал в файл с пометкой «Важно». Раньше их можно было списать на «по-человечески», теперь…?

Но «Можно» всё равно звучит, а он всё равно пополняет файл. Раньше он ответил бы быстрым подтверждением запроса. Он почти делает это снова. Для этого не нужна программа имитации, необходимое слово: «Конечно» — никуда не делось. Но отвечает другое. То, что полагается по протоколу.

Ее слова про каюту дают высокий процент искренности. Она уверена в том, что говорит. Никто ещё не говорил с таким же процентом с ним или о нем за последние сорок семь часов.

Вывод по одной цифре делать недопустимо.

Он не делает. Он отвечает по протоколу.

И тогда… Тогда она тоже срывается на 48%. Этого было бы почти достаточно для другого киборга, округляющего правду от середины. Он округляет от двух третей, даже выше: от 70%.

«Никто не считает тебя оборудованием» — ложь. Заведомая. И она сама это знает. Нет смысла отрицать очевидное.

— Данное утверждение противоречит имеющимся данным, — с точно откалиброванной интонацией отвечает он. И зачем-то находит нужным пояснить, что его утверждение не голословно. — В бортовой документации я зарегистрирован как техническое оборудование с функциями боевой единицы и персональной охраны. На протяжении последних двух суток зафиксированы неоднократные вербальные подтверждения данного статуса со стороны капитана и пилота.

* * *

— Да боже мой, Дэн!.. — всплескиваю руками я. Хочется одновременно пришибить Теда, треснуть рыжего упрямца этой «документацией», обнять до хруста и разреветься. Ничего из этого нельзя, поэтому я усиленно соплю, надеясь, что больше похоже это на дзенские практики, а не на собачку, обнаружившую «привет» от собрата. И на эффект рассчитываю соответствующий, то бишь первый. — Они просто переживают за тебя, вот и всё. Тед бесится, да, но ты же его знаешь…

Я подхожу вплотную к койке и аккуратно присаживаюсь на ровно заправленный — по инструкции! — край. В метре от сидящего по длинной стороне киборга.

* * *

Уровень адреналина у Нелли незначительно снижается, хотя она сокращает дистанцию и располагается рядом с ним. Кортизол растет. Вместе с окситоцином. Он затрудняется интерпретировать такое сочетание, потому интерпретирует ее слова.

— Тед — дурак.

(уровень искренности 83%, агрессии в тоне нет, и это снова странно)

— Он не может справиться с тем, как всё повернулось, и поэтому рычит.

(61%. Достаточно для детектора, недостаточно для него. Не уверена в своих словах? Не уверена в мотивации Теодора? Не уверена в нем?)

— А вообще-то он уже выставил с корабля четырех претендентов на навигаторское кресло… Но ты об этом и без меня знаешь.

(Убежденные 92%. Об этом он знает. Это правда. Транспортнику нужен навигатор. Нормальный человеческий навигатор с дипломом и паспортной карточкой. Который с полным правом расположится в том самом кресле. Который его заменит. Просто Теодору нелегко угодить)

— И он дежурил возле тебя каждую ночь пополам со мной, пока ты был в коме.

(Искренность падает до почти пограничных 72%, он не знает, с чем связано такое падение, но фиксирует и его, и правду)

— И он… скучает. Просто не умеет об этом говорить.

(Падение продолжается. 69% — ниже порогового. Он всё равно фиксирует, округляя один процент. Хоть и не верит в него)

* * *

Я сама чувствую, что голос дрогнул, когда говорю про Теда. Что поделать, никак не смогла избавиться от воспоминания, как он проворонил Дэна в свое дежурство. И очень надеюсь, что не вру, говоря, что пилот скучает. Ведь брутальные мачо скучают именно так, ведь они переломятся пополам, если заставить их говорить об этом словами через рот. Ведь это просто обязано быть правдой.

Тоже складываю руки на коленях — не так, как Дэн, каждую ладонь — отдельно, а сцепляю их в замок посередине. Чтобы побороть искушение дотронуться до его плеча. Потому что… ну, просто потому что. Потому что это было бы сейчас слишком?!.

— А Стас Федотыч… — я вздыхаю. — А что ему было делать? Ставку надо как-то закрывать, тебя — как-то легализовать. Нужно же было кого-то вписать в эту бумажку Мне тоже, поверь, всё это не нравится!

Кто б знал, как мне это не нравилось! От одного упоминания клятой бумажки хотелось лезть на стену.

* * *

Он впитывал не только вербальную информацию, но и голос. Тот не звучал испуганно. Взволнованно — да. Эмоционально. Возмущенно. Но страха, того страха, который так пугал его самого, он, сколько ни старался, уловить не мог.

То, что она сидела здесь, в его безликой каюте, вместе с ним, не боялась и говорила так, как обычно, не влезало ни в какие расчеты, но обрастало восклицательными знаками пометок «Важно». Этого не должно было быть. Но это было.

Ее слова про ставку и легализацию снова обвалили шкалу ниже пятидесяти, а тон зазвучал недовольно, почти сердито.

Зато на фразе «Мне тоже всё это не нравится» уровень искренности скакнул до 94%. Она просила поверить, и он поверил. Хотя бы в это.

— Эмоциональные реакции членов экипажа интерпретируются как признаки стресса при контакте с потенциально опасным объектом, — ответил он разом на всё, когда понял, что она ничего больше не добавит. — Текущий формат взаимодействия является оптимальным.

Кисти на коленях пришли в движение, собрали ткань комбеза складками. Через секунду — снова разжались, симметрично застыв друг напротив друга.

Его проценты могли быть какими угодно — вплоть до пиковой, недоступной людям сотки. Если бы они еще убеждали его самого.

* * *

Я снова вздохнула, принялась, «ломать пальцы», щелкая суставами.

— Не является, Дэн. Хотя бы для тебя самого не является. Ты… ты ведь не такой, я же ЗНАЮ тебя!..

Я рассчитывала, что знаю. Что мне не чудится горечь за взвешенными машинными фразами, что мне не померещилось движение рук. Что это всё ещё мой Дэн, а не… то, чего втихую опасается капитан. Дай-то бог, чтобы мне хватило этих гребаных процентов!

* * *

71 пограничный процент. Выше тех, где он привык округлять. Ниже тех, что звучали во «Мне не нравится».

Он видит цифру. Он слышит интонационное ударение. Формальная правда — она знает. Они все знают, кто он. Она говорит не о нем — о его легенде. О программе, помогавшей распознавать эмоции людей, подсказывавшей ответы и мимические блоки. Она заблуждается.

Он фиксирует на ней взгляд — ровно так, как предписано для вербального контакта с нейтральным объектом. Только вместо трех секунд удерживает его дольше. На опущенной голове, прикушенной нижней губе, сцепленных руках. Он почти формирует другой ответ, но на выход идет:

— В конструкцию модели DEX-6 входит модуль имитации личности, предназначенный для повышения эффективности взаимодействия с людьми. В течение предыдущего месяца данный модуль использовался в максимальном режиме.

Нелли резко поднимает голову, капилляры лица расширяются, зрачки раздаются вдвое. Злость? Он договаривает, что собирался:

— Вероятно, именно результаты его работы ты сейчас идентифицируешь как… меня.

* * *

Я на пару секунд замерла, переваривая сказанное и заодно переводя его про себя. Потом с досадой треснула руками по коленям. Тут же пожалела об этом импульсивном движении. Вдохнула, выдохнула, когда заговорила — голос звучал по возможности мягко и ровно.

— А вот и хренушки. Знаешь, сколько я всего перечитала про DEX’ов за это время? И про твою эту программу я знаю то, что она, уж извини, не блещет. И не должна — ее функция в том, чтобы солдаты не рехнулись от обилия канцелярита. Заменить «задание выполнено» на «готово» она ещё способна, а вот шутить… Да я едва не заржала тогда Винни в лицо, когда ты классифицировал его как высшее позвоночное!

И мне кажется, что в голубых стеклянных глазах что-то смещается. Что они перестают быть такими стеклянными и становятся более голубыми. Дэн молчит — дольше, чем нужно для формирования очередного его «ответа на отвали».

— Информация принята к обработке, — наконец говорит он. Глуше и тише, чем прежде.

Потом он отводит взгляд снова в стенку, а еще потом как будто уже совсем нерешительно добавляет:

— Наличие ограниченного набора поведенческих шаблонов может формировать у пользователя иллюзию уникальности наблюдаемых реакций.

И когда я уже решила, что всё, говорит почти так, как я привыкла его слышать. Как он говорил со мной про лису, про планеты и про выбор профессии. Только без капли иронии, а словно бы очень устало:

— Твои выводы могут быть ошибочными.

И мне легчает. В общем-то, я и не сомневалась практически, что Стас Федотычевы опасения — чушь. Сомневалась, удастся ли мне выколупать Дэна оттуда, куда он себя загнал. И теперь видела, что удается. Но хорошенького было понемножку: из меня этот разговор выжал, кажется, всё, что только можно (а это я ещё главного не сказала!), ему, должно быть, пришлось ещё тяжелее. Но лед тронулся, господа присяжные заседатели.

— Как и твои, Дэн.

Я поднялась, пошла к выходу, хотя уходить и не хотелось.

— Ты давай, обрабатывай информацию. И отдельно отметь, что ни в одной программе имитации, даже у Bond’ов, не прописана никакая интуиция. Она вообще не может быть прописана. А я видела, как ты решаешь свои головоломки с шариками. И ваши споры, через какую станцию идти, слышала. Так что не ври хотя бы мне, Дэн, не говоря уж о себе. Я тебе не враг.

И вышла, оставив киборга думать. Какая же идиотская фраза в любом другом контексте, кроме нашего. И я была уверена, что разговор наш не последний. Я ещё вернусь.