Une merveilleuse absurdité (гет)

— Петр Иванович, я понимаю, о чем вы говорите. Однако подумайте — завтра один из вас может погибнуть, а другого, в лучшем случае, отправят в Сибирь. Если дуэль состоится, об этом узнают все — от губернатора до последнего помещика. Да, это дело чести, но вы готовы оставить свою жену вдовой или лишиться всего? — Николай говорил ровным, холодным голосом. 

— Этот… этот… Он…

— Я понимаю, Петр Иванович. Но подумайте о своем положении трезво.

Несколько минут оба молчали. Николай не сводил взгляда со Спицына. Казалось, можно было заменить, как напряженно тот думает.

— Хорошо, — наконец произнес он. — Но пусть он извинится… Перед моей семьей. И… Публично. В собрании.

Николай едва заметно нахмурился:

— Это слишком оскорбительно для его чести. Предлагаю иначе: он извинится здесь, передо мной и Романом, потом перед Екатериной Михайловной. И послезавтра — ужин. В честь примирения. Здесь. Вы — как глава дворянства, я — как… связанный с Авериными человек.

— Связанный? — переспросил Спицын.

— Я и Анна Ильинична помолвлены, — холодно произнес Николай.

Спицын замолчал. Кажется, только теперь он окончательно вспомнил, с кем именно разговаривает.

Где-то наверху раздался оглушительный грохот. Со стороны лестницы донесся голос Елены Алексеевны:

— Аксинья! Мы так совершенно без посуды останемся!

Николай на мгновение прикрыл глаза.

— Здесь всегда такой сумасшедший дом? — сухо поинтересовался Петр Иванович.

— Полагаю, сегодня в более острой форме. — Николай кашлянул. — Но, если мы пришли к примирению, полагаю, можем закончить. 

Спицын кивнул.

— Допустим.

— Тогда проходите в гостиную, Илья Игоревич принесет свои извинения.

Николай встал и вышел первым.

В коридоре снова дожидался Роман.

— Илья Игоревич в состоянии? — тихо спросил Николай.

— Да, — с готовностью ответил Рома. — Я его привел… в чувство.