Гордость и предубеждение (гет)

С самого утра Линтон был синюшно-бледный и причитал за завтраком так, что у Гэртона зудело в висках — будто баран на полном ходу впечатал его в стену. Он жевал фасоль, подперев щеку кулаком, и с досадой смотрел, как Линтон возится со своими оладьями; зрелище преунылое, но все лучше, чем смотреть на Кэтрин. Он не взглянул на нее ни разу и был этим горд; не хватало добавлять ей поводов для торжества после того, как она поймала его ночью.

До завтрака он успел потаскаться по полям — Хитклифф поднял его чуть свет и отправил искать раненую овцу, которую заметили другие рабочие, но поймать не смогли. Овца, оторванная от стада, грустно блеяла, пока ее несли домой, и Гэртон был уверен, что блеет до сих пор, хотя в доме не было слышно, что делается в хлеву. Ветеринара уже вызвали, а Гэртону за труды достался след от зубов на ладони. Он почесал его и, слушая, как Джозеф бормочет: “Делая добро, да не унываем, ибо в свое время пожнем, если не ослабеем…”, — подумал, что в его случае пожинать придется особенно нескоро, если придется вообще.

Хитклиффа за столом не было — он поднимался раньше всех и ел у себя в кабинете за бумажками. От них он обычно, если не случалось чего-то из ряда вон или у него не было дел в городе, не отрывался до обеда. Поэтому Гэртон удивился, увидев его на лестнице одетым в костюм и галстук. Хитклифф перешагнул через Юнону, свою охотничью собаку, вылизывавшую щенят прямо посреди комнаты, и подошел к столу.

— Ты не забыл? — вопрос был Линтону. Тот помотал головой, и вид у него стал еще унылее. Хитклифф перевел взгляд на Гэртона.

— Доедай и заводи машину, — бросил он. — Отвезешь меня и Линтона в Гиммертон к юристу.

— Ты же сказал, чтоб я занялся этой чертовой овцой, а потом еще теплицы, — проворчал Гэртон, и Хитклифф недовольно дернул щекой:

— Займешься, когда вернемся. Ты мне нужен, ясно? Не глазей на меня, остолоп, ешь быстрей, — Гэртон вздрогнул от тяжелой руки, шлепнувшей его по затылку, и уставился в свою тарелку. Когда он поднял голову, Хитклиффа уже не было, а Джозеф успел перебраться к посланиям Петра и гудел:

— …Бог гордым противится, а смиренным дает благодать…

Гэртон царапнул ножками стула пол, поднимаясь, и Джозеф сразу повысил голос — будто хотел заглушить любые потуги гордости. Линтон запихивал в себя остатки завтрака с лицом мученика, но едва Гэртон сдернул с вешалки свою куртку, язвительно дернул краем губ:

— Ты в таком виде собрался? Боже, ты бы хоть переоделся.

Гэртон молча показал ему средний палец и натянул куртку поверх заляпанной толстовки. Где-то раздалось осуждающее цоканье, и он был уверен, что Кэтрин закатывает глаза. Джозеф что-то пробормотал себе под нос с довольным видом.

Линтона пришлось ждать десять минут, пока он то надевал, то снимал шарф, и Гэртону достался второй подзатыльник за медлительность. Он вывел машину из гаража и, глядя, как Линтон с оханьем устраивается на заднем сидении, все-таки решил спросить:

— Зачем тебе юрист?

В зеркале он увидел глаза Хитклиффа под нахмурившимися бровями.

— Линтон решил составить завещание, — отрезал тот. — Следи за дорогой.

Гэртона не удивляла ни резкость Хитклиффа, ни внезапность Линтона. Хитклифф всегда был мрачным человеком и довольным выглядел обычно только после хорошей охоты или крупной сделки. Что до завещания, Гэртон был давно уверен, что оно готово, и больше удивился, чего Линтон так тянул — с его-то вечным страхом умереть во сне. Наверняка этот хлюпик оставит все Хитклиффу. А кому еще? Гэртон задумался на секунду об этом “всем”: он понятия не имел, что Хитклифф мог бы завещать своему сыну — наверное, Перевал и компанию, которую вырастил на его полях. Ну и правильно, дом должен оставаться внутри семьи…

Когда-то Перевал принадлежал Хиндли, но он потерял его еще до смерти. Гэртон не знал, как, да и не хотел рыться в делах пьяного идиота — а если бы и захотел, он ни черта не понимал в сложных, будто нарочно придуманных, чтоб морочить людей, деловых бумажках. Ему хватало, что Хитклифф хорошо распорядился Перевалом и оставил его самого в доме, воспитал, дал работу в своей компании. Гэртон мог спать по ночам спокойно. Он снова посмотрел в зеркало — и снова быстро отвернулся на дорогу, столкнувшись с сердитым взглядом Хитклиффа. Сегодня он был не в духе больше обычного, не стоило его бесить лишний раз.

Хитклифф был единственным человеком на всем Перевале, который понимал Гэртона и хоть как-то поддерживал. Да, Джозеф тоже вечно цеплялся за Гэртона — этот вообще на нем словно помешался, казалось, при нем можно свернуть птице шею, и он только порадуется, как ловко Гэртон это сделал. Но Джозеф вечно сыпал цитатами из Библии, от которых Гэртону хотелось спать, а его вечное бормотание о наследстве старой семьи он знал так хорошо, что сбегал от него при первой возможности. Хитклифф был совсем другое дело: он не льстил и не подлизывался. Если он изредка хвалил мимоходом — это правда чего-то стоило. Если Кэтрин садилась в лужу, Джозеф начинал ругать ее — а Хитклифф сперва глядел на Гэртона. Накануне, когда он вылетел из дома, дуя на почти прищемленную руку, Хитклифф возвращался из леса с ружьем на плече и Юноной, трусившей позади. Гэртон рванулся мимо него в гараж, но Хитклифф поймал его за рукав:

— Что случилось, парень?

— Ничего, — буркнул Гэртон. Он не поднимал голову — лицо было горячее, значит, опять по-идиотски красное, и он не хотел, чтобы кто-то это видел. Хитклифф смерил его взглядом.

— Что это у тебя? — не дав отодвинуться, он сжал твердыми холодными пальцами Гэртона за подбородок и развернул лицом к себе. Гэртон прикусил щеку от бессильной злости. Но на угрюмом лице Хитклиффа в этот момент показалось что-то вроде усмешки. Он разжал пальцы, негромко заметив: — Ну, хоть командовать собой этой девчонке больше не позволяешь. Иди.

Теперь и речи не могло быть, чтобы признать Кэтрин правой — Гэртон расхаживал до самой ночи, не смывая масло с лица и даже не явился ужинать, чтобы проучить ее. Только перед сном уме все же пришлось помыться, и потому он был вдвое злее, когда Кэтрин, черт ее дернул, поймала его таким у холодильника. Из-за нее приходилось ходить как вор по собственному дому!

Юрист Грин вышел им навстречу с дымящейся сигаретой. Они с Хитклиффом обменялись кивками, пока Линтон выбирался на тротуар. Сам Хитклифф почему-то не спешил выходить, наоборот, толкнул водительское кресло:

— Вылезай, живее.

— Зачем еще?

— Нужен второй свидетель, подпишешь завещание. Ну, что застыл?

Гэртон нехотя хлопнул дверью машины и сунул руки в карманы. Грин увел их в дом, где Линтон вытащил из папки, которую прижимал к груди, листок бумаги. Листок мелькнул у Гэртона перед глазами, тот успел увидеть слова «имение “Грозовой Перевал”». Ну вот, он был прав.

Погода была паршивая или еще что-то, но живот неприятно потягивало. Гэртон еле дождался, пока Грин кончит читать завещание, пока он вслед за Линтоном подпишется и дойдет его очередь. Грин на секунду скривился, когда Гэртон протянул руку за ручкой:

— Молодой человек…

Гэртон узнал эту брезгливость — взгляд Грина прилип к его толстовке. Он почти выдернул ручку, огрызнувшись:

— Что вы смотрите? Руки у меня чистые. Где подписывать?

Второй раз на текст завещания он смотреть не стал и вообще, едва расписался, бросил ручку на стол и поторопился убраться назад в машину — его уже натурально мутило. Обратную дорогу он помнил плохо, но, вылезая из машины уже в гараже, так хлопнул дверью, что Хитклифф недовольно цокнул.

Овца сидела в дальней части загона; поилка и кормушка рядом с ней стояли почти нетронутые, а сама она заблеяла, когда Гэртон подошел ближе. Задняя нога у нее была рассечена — рабочие сказали, что она напоролась на проволоку, забредя слишком близко к краю поля.

— Ну что ты, дура? — Гэртон перегнулся через загородку, чтоб не наступать мокрыми сапогами на чистую подстилку и почесал овце голову. — Чего ты не жрешь? Жри-жри, тебе скоро ягниться — останутся твои малявки голодными, и что ты тогда делать будешь?

Овца жалобно заблеяла и оттолкнула его ладонь, не двигаясь с места. Гэртон подтолкнул поилку почти вплотную, и она все-таки опустила морду в воду.

— Ну вот, другое дело. И какой дурак тебя так положил, — ворчал он, пододвигая кормушку следом, — голодом тебя заморить хотят — ничего нельзя доверить…

Ему на самом-то деле некогда было болтать с овцами — в северной теплице засорился дренаж, с которым он бы уже разобрался, если бы не это клятое завещание! Гэртон возился с ним до обеда, пока не приехал ветеринар. Тот осмотрел рану, прочистил и сделал овце укол.

— Ну, ничего критического, но до родов бегать она, наверное, уже не будет, — заявил он, вытирая руки полотенцем. Гэртон обеспокоенно покосился в загон и увидел кормушку по-прежнему нетронутой. Он нервно вытер грязные руки о джинсы.

— Слушайте, док, она ест плохо, с самого утра только попила, да и все.

Ветеринар тоже поглядел в загон и нахмурился.

— Надо будет давать ей смесь. У вас есть дозатор?

— Черт его знает, вроде был…

— Если нет, то купите вместе с препаратом. Я напишу название и дозу. Давать будете через рот.

— Да уж ясно, что не через задницу, — буркнул Гэртон себе под нос и сунул бумажку в задний карман. Овца, словно подслушивавшая их разговор, неодобрительно заблеяла. — А ты вообще молчи, это ты все виновата.

Дозатор в кладовке нашелся, а вот смеси среди запасов не оказалось. По крайней мере Гэртон, обшарив полки дважды, не нашел ни одного названия, хотя бы отдаленно похожего на каракули ветеринара. Ругая всех овец на свете, которым вздумалось цепляться за ограды, Гэртон протопал, не снимая ботинок, на кухню, где напоролся на ледяной взгляд Кэтрин.

— Ты опять?

— Иди к черту, не до тебя, — буркнул он и сунул нос в холодильник. Кэтрин сверлила взглядом его спину, и торчать перед ней было ужасно неуютно. Второпях схватив бутылку молока, Гэртон глотнул из горлышка и утерся рукавом. Шума за его спиной должно было хватить на один небольшой конец света. На его счастье на кухне появился Джозеф (никогда он еще не был так рад старику) и набросился на Кэтрин. Путь к отступлению был свободен, и Гэртон спокойно улизнул.

Слабый ночной мороз прихватил грязь на улицах, и она хрустела под колесами машины и его ботинками. Почему-то именно сегодня Гэртону казалось, что все прохожие пялятся на него больше обычного, и он злился все сильней. Девица за прилавком сельхозмагазина при его появлении очень нервно сунула под прилавок журнал, и Гэртон невольно отступил на полшага. В стекле окна он увидел, как почти навис над ней.

— Разобрать можете? — сунул он ей бумажку.

В ожидании ее со склада, где она хлопала ящиками, Гэртон снова мрачно покосился в стекло. На лице что-то темнело; он потер щеку, но пятно стало шире. Ну и черт с ним. От нечего делать он рассматривал свои пальцы и пытался оторвать заусенец у надломанного ногтя — чертова Кэтрин со своей чертовой гигиеной. Где-то хлопнула дверь, и он было подумал, что вернулась продавщица, но оказалось, что это кто-то вышел из книжного магазина напротив. Книжный вызывающе светил своими витринами на тротуар. Там были светлые полы, светлые стеллажи, на которых шеренгами громоздились разноцветные обложки. Гэртон попробовал сосчитать книжки на ближайшем к витрине стеллаже, досчитал до двенадцати, сбился, начал заново, снова сбился и сам на себя разозлился. Делать ему больше нечего.

За смесь он расплатился почти не глядя, вышел на мороз, но к машине не пошел. Яркий свет витрин книжного бил ему в лицо, словно хотел ослепить. За витринами между стеллажами двигались люди в чистых пальто, за кассой скучал парень в форменной черной футболке — все с невероятно пресными рожами, словно им в рот насильно залили дозу тех сложных слов, которыми Кэтрин любила разбрасываться за едой. Все это были глупости, Гэртон давно это знал, ему никогда не нужны были книжки, он, даже если открывал по нужде одну, то начинал клевать носом страницы через две, так чего он уставился…

Внутри из хлипенького приемника играла какая-то старая песня, что-то не то из “Квин”, не то из другой старой группы, где у парней были гривы, как у девчонок. Это Гэртона почему-то удивило больше всего — ему всегда казалось, что в книжном должно быть тихо, как в морге. Он оторопело огляделся и заметил, что над стеллажами висят таблички с написанными от руки указателями: фантастика, история, классическая проза, учебники… “Красивый почерк”, — снова совсем некстати подумал Гэртон. Парень за кассой поднял голову:

— Вам помочь?

— Э-э… — во рту резко пересохло, и Гэртон ощутил себя круглым идиотом. Слова выскочили откуда-то сами: — Н-нет, не надо. Я… я просто смотрю!

Идиот, вот зачем ляпнул, он же ничего не смотрит. Или смотрит? Идиот, зачем он сюда вообще приперся? Гэртон торопливо шагнул за стеллаж с “классической прозой”, лишь бы спрятаться от парня. Взгляд зацепился за какую-то яркую обложку. Лица были смутно знакомыми. Он видел их по телевизору — или, может, у Кэтрин в компьютере, уже неважно. Гордость и предубеждение. У Гэртона в животе в который раз за день что-то екнуло. Это чертова книженция преследовала его. И что они все в ней нашли, что там можно было понаписать про любовь — по телеку каждый вечер крутят что-то сопливое, невелика разница! Он уже потянулся к полке, словно можно было, схватив книгу, доказать им всем, доказать ей, что она была неправа… В последний момент что-то его остановило. Гэртон посмотрел на свои темные пальцы. Выругался. Вытер о джинсы и все равно схватил книжку за корешок. Пролистав наскоро первые страницы, путаясь в них отчего-то вспотевшими пальцами, он сощурился, ловя в фокус мелкие буквы.

“Все знают, что молодой человек, располагающий средствами, должен подыскивать себе жену. Как бы мало ни были известны намерения и взгляды такого человека после того, как он поселился на новом месте, эта истина настолько прочно овладевает умами неподалеку живущих семейств, что на него тут же начинают смотреть как на законную добычу той или другой соседской дочки…”

Гэртон невольно фыркнул — ну да, конечно, делать нечего! Он скользнул глазами от первых абзацев дальше и фыркнул снова: кажется, сама писательница смеялась над тем, что успела написать вначале. Во всяком случае, над какой-то миссис Беннет, которую волновали исключительно женихи для своих дочек, эта женщина издевалась совершенно неприкрыто. Над остальными Беннетами, как выяснилось минуту спустя, тоже.

“...А ты, Мэри, что думаешь по этому поводу? Ты ведь у нас такая рассудительная девица, читаешь ученые книги и даже делаешь из них выписки. — Мэри хотела сказать что-нибудь глубокомысленное, но ничего не смогла придумать…”

Телефон в кармане затрезвонил, и Гэртон дернулся вместе с ним. В трубке заворочался, как гром, недовольный голос Хитклиффа:

— Где тебя черти носят, болван? Ты почему до сих пор не вернулся? На втором этаже кран подтекает, надо затянуть — и быстро!

— Да еду я, еду! — выдавил Гэртон и, не дожидаясь следующих упреков, бросил трубку. Книга странной женщины по имени Джейн Остен, как он теперь разобрал на обложке, все еще была зажата у него в другой руке.

Дома Гэртону едва дали снять куртку, как Хитклифф окриками заставил его броситься в ванную. Под хныканье Линтона, боявшегося остаться без горячего душа вечером, он провозился битый час, промочив насквозь джинсы и носки, и, когда спустился, его куртки, брошенной поперек большой комнаты, там не было. У Гэртона все внутри похолодело. Увидев в дверях кухни светлую голову Кэтрин, он ринулся к ней:

— Ты! Это ты трогала мою куртку?! Где она?

Кэтрин, делавшая тосты с вареньем, чуть не уронила нож.

— Хватит меня пугать, дурак! Не трогала я твою куртку, на крючок только повесила. Нечего разбрасывать всюду, не придется искать! — крикнула она ему в спину, но Гэртон уже едва ее слышал.

Книжка была во внутреннем кармане — там же, где он ее оставил. Не заметила, наверное… Прижимая, как сокровище, ее к груди, он пробрался в свою комнату, запер дверь и только тогда выдохнул.

В комнате было душно и темно — шторы утром он раздернуть забыл. Гэртон шагнул, споткнулся обо что-то на полу, зашипел и наощупь щелкнул переключателем. Одна из лампочек светила вполсилы, но он вечно забывал ее поменять. Он огляделся. Спрятать книгу было особенно негде: стены голые, без полок, шкаф узкий и тот набит одеждой, у стола ни ящиков, ни хоть чего-то еще, у незастеленной кровати вместо тумбочки стопка старых журналов по механике, которые никто в жизни не открывал… Кровать. Он приподнял матрас с кое-как натянутой простыней и посмотрел на доски. Не бог весть что, но пойдет. Сунул книжку в изголовье, бросил матрас назад, сверху подушку — выглядело так же, как и утром. Гэртон воровато оглянулся, будто кто-то мог подсматривать за ним в его же комнате. Ощущал он себя очень странно — почти преступником. Ладони опять вспотели, он раздраженно привычным жестом провел ими по штанам…

— Гэртон! — снизу пробился дребезжащий голос Джозефа. — Овца разоралась, опять!

— Иду! — крикнул он громко, поворачивая ключ в замке. — Сейчас!

Раньше Гэртон никогда не запирал свою комнату снаружи. Ключ жег ему бок сквозь карман толстовки.