Последнее лето детства (джен)

Когда-то давно Гарри услышал от дяди Вернона что слишком быстрое сердцебиение приводит к смерти от инфаркта. Сейчас он ощущал, что приблизился к инфаркту как никогда. Он был уже практически на пороге и это нужно было срочно прекращать. Паника была роскошью. Паника была для тех, у кого было на нее время, для тех, чьи проблемы можно было решить криком, обмороком или любым другим способом привлечь к себе внимание. У Гарри не было ничего из этого. У него были только годы интенсивного чтения и научный подход.

Гарри заставил себя дышать.

В брошюре об оказании первой помощи самому себе, которую им в школе настоятельно рекомендовали прочитать, а прочитал из всего класса один Гарри, с жизнерадостным оптимизмом медицинской литературы объяснялось, что человеческий организм склонен к нежелательным реакциям в стрессовых ситуациях. Решение заключалось в том, чтобы подавить эти реакции с помощью правильного дыхания, которое помогает рептильему мозгу понять, что его пока ещё не съедает тигр.

Он пошёл в ванную. Снизу доносился голос дяди Вернона, употребляющий слова, которые он обычно приберегал для соседских котов. Он открыл холодную воду, умылся и, уперев руки в раковину, стал смотреть на своё отражение в зеркале — бледное, растрепанное, в очках, со шрамом на лбу, выглядывающим из под пряди волос. Отражение посмотрело в ответ. Оно показалось ему удивительно спокойным для мальчика, у которого вся жизнь только что была разрушена одним-единственным конвертом.

— Правильно, — сказал он отражению. — Думай.

Он вернулся в комнату и достал из тайника в шкафу свою секретную тетрадку — черную, с названием Проект: Супергерой на первой странице — сел на кровать с карандашом и записал своим лучшим почерком все известные ему факты по порядку.

1. Пришло письмо, адресованное мне. В нем были указаны мое имя и адрес.

2. Адрес был указан неверно. Там было написано Чулан под лестницей. Это абсурд.

3. Тётя Петуния узнала письмо. Она была напугана, но не удивлена.

4. Дядя Вернон очень зол, это слышно даже в комнате.

5. Если меня нашли спецслужбы, зачем они прислали письмо? По логике они должны были прислать фургон и сразу забрать меня, чем быстрее, тем лучше. Это факт.

Он долго смотрел на пятый пункт.

Это была аномалия. Это было то, что не вписывалось в общую картину. Если бы секретные службы нашли его — если бы они выследили его после всех этих лет продуманной нормальности — они бы не стали объявлять о себе письмом, адресованным чулану со швабрами. Они бы прибыли ночью и наутро Гарри просто исчез бы навсегда.

Это могло означать две вещи. Либо письмо было вовсе не от секретных служб, — и тогда вставал вопрос о том, кто его отправил, и почему они решили что он живёт в чулане, — либо оно было от секретных служб, и они играли в какую-то сложную игру, и эта игра заключалась в том, чтобы сообщить ему, что они его нашли, прежде чем что-либо предпринять.

Ни один из вариантов не выглядел оптимистично. Но второй вариант, подумал Гарри, означал, что у него есть время. Не слишком много времени. Но все таки хоть какое-то, а это лучше чем ничего.

Пункт шесть, написал он. Меня ждут друзья в овраге. Им нужно знать.

Это было самое важное. Это было то, что прорезало растерянность и холодный, ползучий ужас, поселившийся у него в животе. Стэнли и Сэмюэл ждали его в овраге со своими блокнотами, аптечкой и пачкой шоколадного печенья, и если Гарри не появится, они будут волноваться. Они будут выяснять. Они могут — и это была самая ужасная мысль — они могут пойти к Дурслям, чтобы проведать его. И тогда они тоже окажутся в опасности, потому что что бы ни происходило, что бы ни означало это письмо, Дурсли и Гарри были в центре событий, и любой, находившийся рядом с ними, тоже был в центре.

Он не мог этого допустить. Он должен был их предупредить.

Он встал. Блокнот был у него в руке, карандаш — в кармане. Он посмотрел в окно — в окно, выходящее на Прайвет-драйв, на обычную улицу с обычными домами и обычными людьми, которые понятия не имели, что в доме номер четыре происходит что-то необычное, — и подумал о том, как добраться до оврага. Он мог вылезти из окна. Он мог спуститься по водосточной трубе, пробраться через сад и перелезть через забор. Если бы он побежал, путь к оврагу занял бы у него двадцать минут.

Но у Гарри был способ получше.

Раньше он никогда не делал этого намеренно. Два раза это случалось случайно — из-за паники и отчаянного желания оказаться где-то в другом месте. Он не знал, сможет ли он сделать это осознанно. Он не знал, придёт ли это чувство, когда он его позовёт, или оно придёт только тогда, когда само захочет. Но он должен был попробовать. Больше не было времени бояться своих способностей. Не было времени бояться чего-либо вообще.

Гарри закрыл глаза и подумал об овраге. Он представил его себе во всех подробностях — плоский камень, упавшее бревно, ржавый холодильник, дуб чуть в стороне. Он подумал о его запахе, о запахе зелени и сырости карьера, о жужжании пчел и о золотистом света в послеполуденное время. Он подумал о блокноте Стэнли, об аптечке Сэмюэля и о шоколадном печенье в рюкзаке.

Он начал ходить из одного конца комнаты в другой, удерживая картинку в голове, туда-сюда, туда-сюда, как маятник, как сердцебиение, как человек, пытающийся оказаться в другом месте, но только не на Луне и не в ядерном реакторе. У него появилось чувство, что мир уходит у него из под ног. Гарри позволил ему расти и наполнять его. Потом он побежал с закрытыми глазами, выставив перед собой руки, чтобы не разбиться о стену. Овраг, думал он. Овраг. Я хочу быть там. Мир сжался вокруг него. Раздался хлопок.

Он открыл глаза.

Он стоял в овраге.

Стэнли и Сэмюэл сидели на поваленном бревне. У Стэнли был открыт блокнот. Сэмюэл ел шоколадное печенье. Оба смотрели на него с выражениями лиц, которые Гарри мог описать только как научный шок.

— Это, — сказал Стэнли через пару секунд, — был не велосипед.

— Ты телепортировался, — сказал Сэмюэл. — Ты действительно телепортировался. Прямо перед нами. Намеренно. Это… — Он сделал паузу, подбирая подходящее слово. — Это совершенно новые данные.

Гарри сел на плоский камень. Ноги слегка дрожали, как после долгой пробежки, и сердце все еще билось быстрее, чем надо, но он был здесь. Он был в овраге. Он сделал это намеренно.

— У нас проблема, — сказал он.

А потом он рассказал им всё. Письмо, зелёные чернила, белое лицо тёти Петунии, голос дяди Вернона из-за кухонной двери.

Он рассказал им о пункте пять в своём блокноте, об аномалии, не вписывающейся никуда.

Стэнли слушал, скрипя карандашом по странице, потому что для Стэнли записывать все важное было практически на уровне рефлекса. Сэмюэл слушал и лицо начало напоминать физическое уравнение, пытающееся решить само себя.

Когда Гарри закончил, воцарилась тишина. Пчёлы жужжали. Дуб стоял немного в стороне от них, протягивая ветви к небу.

— Странно, — наконец сказал Стэнли. — Ты прав. Это действительно очень странно.

— Секретные службы не стали бы отправлять письма, — согласился Сэмюэл. — Секретные службы так не работают. Они не объявляют о себе. Весь смысл секретности в том, чтобы не выдавать себя.

— Если только это не ловушка, — сказал Гарри. — Если только они не хотят, чтобы я знал, что меня нашли, чтобы я сделал какую-нибудь глупость и раскрыл себя.

— Возможно, — признал Стэнли. — Но это предполагает, что они вообще знают о твоих способностях. А если бы они знали об этом, зачем отправлять письмо в чулан? Это больше похоже не на ловушку, а на ошибку. Кто-то работает с ложными данными.

— Или письмо вообще не от секретных служб, — сказал Сэмюэл. — Оно может быть вообще не связано с твоими способностями. Может, у тебя со стороны отца есть какой-то престарелый полоумный родственник, который сбежал из дурдома и где-то раздобыл ваш адрес, а тебе о нем не хотят говорить, потому что им стыдно.

— Действительно, — вздохнул Гарри, чувствуя огромною, безумную надежду. Может быть, это действительно была ложная тревога. Он подумал о зелёных чернилах, о каллиграфическом почерке и о бумаге, похожей на пергамент. Он подумал о том, что никто никогда раньше не присылал ему писем, ни разу за всю его жизнь, и что первое письмо, которое он когда-либо получил, было адресовано в место, где он никогда не жил. Может быть, Дурсли никогда не говорили о его отце именно потому, что у него в семье были сумасшедшие.

— Я не знаю, кто его прислал, — сказал он. — Но я знаю что тетя Петуния была напугана. Дядя Вернон был напуган. И что бы ни происходило, они тоже в этом замешаны.

— И что ты планируешь делать дальше? — поинтересовался Стэнли, не отрываясь от блокнота.

— Я должен вернуться, — ответил Гарри. — Если они прийдут ко мне в комнату и увидят что меня нет, они перепугаются до смерти. А еще сегодня ночью я не буду спать в своей комнате. Я лягу в комнате для гостей.

— Почему? — спросил Сэмюэл.

— Она находится на первом этаже. Там есть окно прямо в сад. Если за мной придут ночью, они сначала будут искать меня в моей комнате или в чулане. Так у меня будет чуть больше времени чтобы телепортироваться сюда.

— Это либо очень умная вещь, либо начало паранойи, — заметил Стэнли.

— Паранойя — это всего лишь подготовка к тому, что ещё не произошло, но может произойти, — сказал Гарри. — И это слова Сэмюэла.

— Я говорил о подготовке к экзаменам, — возмутился Сэмюэл. — Ты выдергиваешь из контекста.

— Принцип тот же.

Гарри встал. Его ноги уже перестали дрожать.

— Сегодня ночью, — сказал он. — Если что-нибудь случится. Если я завтра не приду в овраг. Если кто бы то ни был придёт за мной...

— Мы поймем, — сказал Стэнли. — Мы начнем расследование и мы будем осторожны. Не волнуйся.

Гарри кивнул. Он закрыл глаза. Он подумал о своей комнате, о бежевых обоях, самолетике и коврике у кровати. Он подумал о том месте, где ему нужно быть, и тепло поднялось навстречу этой мысли, и вселенная подстроилась вокруг него.

Раздался хлопок. Звук тяжелой книги, упавшей на ковер.

Гарри открыл глаза.

Он стоял на ковре рядом с кроватью, а Дадли стоял в дверном проеме, и глаза Дадли были широко раскрыты, рот открыт, а с его лицом происходило что-то такое, чего Гарри никогда раньше не видел. Это было не лицо хулигана. Это было не лицо мальчика, который собирается кого-то ударить. Это было лицо человека, увидевшего невозможное и понятия не имеющего, что с этим делать.

— Гарри, — сказал Дадли странно тихим голосом. — Ты сейчас… ты просто появился. Из ниоткуда. Ты просто появился.

Гарри посмотрел на своего кузена. Он подумал о письме, о зелёных чернилах, и о чулане под лестницей. В конце концов, сейчас они все находились в одной лодке.

— Дадли, — сказал он. — Нам нужно поговорить.

* * *

Гарри сел на край кровати. Дадли остался стоять у двери, что, как заметил Гарри, было стратегически выгодным положением — достаточно далеко, чтобы убежать в случае чего. С лица Дадли все еще не ушел шок, и Гарри с легким потрясением понял, что никогда раньше не видел своего кузена испуганным. Дадли боялся ос, и бокса, и Смелтингса, но это были мелкие, обычные страхи. Сейчас это выглядело как страх того, кто своими глазами видел, как законы Вселенной меняются прямо перед ним, и понятия не имел, вернётся ли все когда-нибудь в нормальное состояние.

— Дадли, — повторил Гарри. — Сядь. Пожалуйста.

Дадли сел на пол, прислонившись спиной к стене и посмотрел на Гарри широко раскрытыми глазами.

— Ты появился, — сказал он. — Из ниоткуда. Был какой-то шум, а потом ты просто… оказался здесь. Тебя не было, а потом ты появился.

— Да, — сказал Гарри. — Я знаю. Я был там. То есть, я был здесь. То есть… — Он замолчал. — Я могу объяснить. Вроде бы. Не всё. Но большую часть. Помнишь мисс Фримли?

И он рассказал Дадли о своих способностях — не все, конечно, и ни слова о Стэнли и Сэмюэле, но самое важное. О левитации, которая началась случайно и стала чем-то, что он почти мог контролировать. О невидимости, которой он научился. О зелёных волосах мисс Фримли. Он рассказал Дадли о секретных службах, о фургонах и лабораториях, куда увозили таких, как он, и больше их никто не видел.

Дадли впитывал всё это с видом человека, которому только что сообщили, что в истории его семьи гораздо больше неожиданных поворотов, чем ему казалось раньше. Он был явно напуган, и это проявлялось не в дрожи или бледности, а в неподвижности кролика, который заметил ястреба и теперь надеется, что неподвижность его спасет.

Когда Гарри закончил говорить, воцарилась долгая тишина. Где-то внизу заскрипела ступенька.

— Значит, это правда, — наконец сказал Дадли. Его голос был тихим, что тоже было примечательно, потому что обычно Дадли не говорил тихо.

— Я всегда замечал, что ты странный, но все делали вид, что этого нет, поэтому мне приходилось молчать. А теперь получается, что мне не показалось.

— Ты заметил? — спросил Гарри.

— Я не тупой, — ответил Дадли с оттенком раздражения. — Может я и плохо учусь, но я не тупой. Я замечаю вещи. Просто не всегда говорю о них. Потому что, когда я о них говорил, папа начинал злиться, мама начинала убирать, ты куда-то исчезал, и проще было … даже не начинать. Получается, за тобой охотятся секретные службы?

— Возможно. Не знаю. Дядя Вернон так говорит. Он говорит это с тех пор, как мне было семь.

Выражение лица Дадли стало сложным для понимания.

— Папа много чего говорит. Помнишь, когда-то он говорил, что правительство добавляет химикаты в воду, чтобы заставить людей голосовать за лейбористов.

— Об этом еще писали в газете, — кивнул Гарри. — И постоянно повторяли по телевизору.

Дадли посмотрел на него с любопытством.

— Ты думаешь, он не прав? Насчет спецслужб?

Гарри задумался. Он подумал о дяде Верноне, о том, как тот говорил о правительстве, как он говорил о всех, кто отличался от него, о том, как краснело его лицо, дергались усы и как голос становился громче, словно громкость могла заменить доказательства. Дядя Вернон, как давно пришел к выводу Гарри, не был надежным источником информации. Но дядя Вернон много лет занимался бизнесом, несмотря на все попытки окружающего мира выгнать его отткда, а это означало, что он в общем и целом понимал, как устроен мир, пусть даже это понимание и было отфильтровано через призму газеты Дейли Мейл.

— Не знаю, — ответил он честно. — Он был напуган, когда увидел письмо, но я не знаю, кто его написал. Для спецслужб странно направлять письмо в чулан. Может, у меня есть сумасшедший двоюродный дедушка со стороны отца, который нашёл наш адрес и начал писать. Я ведь совсем не знаю о своей семье с той стороны.

— Это, — сказал Дадли, — ещё хуже. У какого-то психа теперь есть наш адрес. А вдруг он придёт сюда сам?

Теперь в его голосе промелькнуло что-то вроде гнева пополам со страхом.

— Мне это не нравится. Где-то есть кто-то, кто знает о тебе и о нас, а мы не знаем, кто это, и он может быть сумасшедшим, а сумасшедшие родственники ужасные, даже когда они просто есть, а не посылают таинственные письма, от которых мама становится белой.

— Мы подождём, — сказал Гарри. — Мы подождём до завтра и посмотрим, что будет. Может быть, вообще ничего не будет. Если бы спецслужбы собирались приехать, они бы уже приехали или вот вот приедут. Остаётся только ждать.

— А если завтра спецслужбы все-таки приедут?

— Я сегодня лягу спать в гостевой комнате. Если они прийдут ночью, я успею сбежать, и тогда они вас не тронут.

— Или возьмут нас в заложники, — возразил Дадли. — Так всегда делают террористы в фильмах. Спецслужбы, наверное, тоже. Я не очень хорош в боксе, — продолжил он неуверенно, — но я вроде бы понял основы. А еще у меня есть бейсбольная бита.

— У тебя есть бита? — удивился Гарри, потому что Дадли никогда не играл в бейсбол.

— Целых три. Папа дарит мне их на день рождения.

— Сегодня, — сказал Гарри решительно, — ты должен стать разведчиком. Ты должен наблюдать, что говорят твои родители, что они делают, чего не делают. Информация — это ключ к выживания, Дадли. Чем больше мы знаем, тем лучше сможем подготовиться ко всему.

Гарри встал. Неожиданно ему захотелось похвастаться. Это было странное чувство — раньше он никогда не мог себе этого позволить, — но Дадли видел, как он телепортировался, и воспринял это всерьез. Он позволил знакомому чувству прийти к нему, тому, которое он тренировал с тех пор, как понял, что быть замеченным опасно. И тогда он шагнул в сторону, в угол комнаты, туда, где обои были чуть темнее, потому что свет падал на них неправильно, и перестал быть.

Глаза Дадли расширились. Он завертел головой, пытаясь его найти. — Гарри? Ты где?..

— Я здесь, — позвал Гарри. — В углу. У шкафа.

Дадли уставился в угол. Его взгляд скользнул по Гарри, затем вернулся, а потом снова скользнул в сторону.

— Я тебя не вижу, — сказал он. — Я не могу… Я знаю, что ты там, я тебя слышу, но не вижу.

— Это не настоящая невидимость, — сказал Гарри. — Скорее, незаметность. Твой мозг знает, что я там, но не хочет в этом признаваться. Проще смотреть на что-то другое.

— Это самое крутое, что я видел за всю жизнь, — сказал Дадли. В его голосе слышался неподдельный трепет, тот самый трепет, который маленькие мальчики испытывают к супергероям и быстрым машинам. — А ты и в школе можешь так делать? Списать из учебника на экзамене или взять чей-то бутерброд, например?

— Я все время использовал это в школе, — ответил Гарри, втайне очень довольный. — Просто этого никто не замечал.

* * *

Остаток дня прошел в нервном напряжении, свойственном семье, получившей плохие новости и ожидающей худшего.

Петуния механически передвигалась по дому, выполняя рутинные действия, которые больше не имели смысла. Она убирала то, что и так было чистым. Она проверяла замки, которые уже были заперты. Ее лицо становилось все более напряженным, словно она физически держалась на ногах лишь силой воли.

Вернону было хуже. Он колебался между бравадой и молчанием, между заявлениями о том, что все совершенно нормально, и периодами сидения в кресле, уставившись в телевизор но не замечая его. Он пил чай больше обычного, что было его основным способом справляться с проблемами, и бормотал что-то нечленораздельное себе под нос.

Дадли наблюдал за всем этим острым взглядом новобранца разведки и докладывал Гарри что никто не произносил его имя весь день.

Вечер пришёл с неохотой должника, избегающего кредитора. Ужин прошел в тишине, которую нарушал лишьгромкий звон столовых приборов. Дадли ковырял свою отмерянную порцию с покорностью человека, уже осознавшего, что его страдания не временное явление. Вернон ел механически, его взгляд был прикован к тарелке, словно в ней хранились ответы. Петуния вообще ничего не ела, перекладывая еду по тарелке с рассеянным видом женщины, составляющей в уме список.

Гарри извинился и ушел пораньше. Он сослался на усталость, что было не совсем ложью, и пошел в свою комнату, чтобы подготовиться к ночи.

Гостевая комната находилась в задней части дома, с видом на сад, почти никогда не использовалась, но Петуния все равно содержала ее в маниакальной чистоте. В ней стояла кровать, шкаф, стул и окно, выходящее на соседский забор, а не на улицу. Во всех отношениях это была ничем не примечательная комната, и именно поэтому Гарри выбрал ее.

Он собрал все необходимое. Блокнот. Ручка. Фонарик. Аптечка, которую дал ему Сэмюэл, всё ещё нераскрытая. И фотография матери.

Он не знал точно, зачем он взял её. Фотография годами лежала у него в ящике стола, и он вспоминал о ней не так уж часто. Но сегодня вечером дом казался ему кораблём в шторм, и ему нужен был якорь.

Пятнадцатилетняя Лили Эванс, рыжеволосая и зеленоглазая, смотрела на него как человек, которого не испугали бы ни зелёные конверты, ни общая абсурдность ситуации. Он положил фотографию на тумбочку рядом с кроватью в гостевой комнате и уже собирался лечь на пропахшие лавандой простыни, когда в дверь постучали.

Это был Дадли.

Он выглядел так, словно начал размышлять о вещах, о которых обычно не задумывался, и пришел к выводу, который ему не понравился.

— Я тут кое-что вспомнил, — сказал Дадли неуверенно. — Насчёт чулана. Когда ты была маленький. Ещё до школы. Когда ты был совсем маленький. Ты плакал. Много. То есть, это нормально, но ты не просто плакал.

Гарри ждал.

— А когда ты плакал, — продолжил Дадли, — вокруг происходило... всякое. Не всегда. Не каждый раз. Но иногда. Что-то взрывалось. Стаканы, тарелки, однажды даже телевизор. Мама паниковала. Она хватала тебя, закрывала в чулане и держала дверь, пока ты не прекращал плакать и все не переставало взрываться.

— Я этого не помню, — сказал Гарри равнодушным голосом. Он вообще плохо помнил себя до школы.

— Никто об этом не говорил, — сказал Дадли. — А потом ты перестал так плакать. Ты перестал… взрывать все. А мама делала вид, что ничего не было. Но я помню.

— Может быть, — задумался Гарри, — я получил свои способности как раз в той аварии. Но когда я был маленьким, организм ещё не успел к ним привыкнуть, поэтому я плакал. Но тогда, получается, тот кто мне написал, все это знает.

Дадли фыркнул.

— Ты получил способности в аварии и теперь за тобой кто-то охотится. Я как-будто в телевизор попал.

Когда Дадли ушёл, Гарри на всякий случай подпер дверь двумя стульями. Не все, как Дадли, будут стучать в дверь и ждать пока он откроет. Теперь Гарри все больше склонялся к тому, что дом прямо сейчас находится под наблюдением. Это, как заметил Стэнли утром, уже походило на начало паранойи. Гарри решил как-нибудь при случае найти в библиотеке что-нибудь о профилактике паранойи. Пусть завтра больше ничего не случится, подумал он перед тем как заснуть. Пусть завтра будет обычным днем. Его желание, естественно, не сбылось.