Чужое место за столом (джен)

На следующее утро Рон первым делом проверил кухонный шкаф.

Он сделал это ещё до завтрака, босиком, в мятой пижаме и с таким выражением лица, словно ожидал застать внутри не тарелку, а подозреваемого, пытающегося сбежать через заднюю стенку. Тарелка лежала на своём месте среди остальных, белая, с тонкой синей полоской по краю, и выглядела совершенно невинно. Рон некоторое время смотрел на неё, потом взял в руки, внимательно осмотрел с обеих сторон и вернул обратно.

— Всё нормально, — объявил он.

— Что именно? — спросила Гермиона, сидевшая за столом с книгой.

— Она здесь.

— Мы знаем.

— Я просто проверил.

Гермиона перелистнула страницу.

— Разумеется.

Рон сел напротив неё и некоторое время молча смотрел на тарелку, словно пытался решить задачу, которая почему-то не имела правильного ответа. В конце концов он сказал:

— Думаю, больше не надо её убирать.

Гермиона подняла глаза.

— Почему?

— Потому что это бессмысленно.

— Вчера ты утверждал, что если дом научился сам переставлять посуду, это очень даже не бессмысленно.

— Вчера было вчера.

Он пожал плечами.

— Сейчас я думаю, что если она хочет быть на столе, пусть будет.

Гермиона закрыла книгу.

— Ты предлагаешь оставить тарелку?

— Да.

— Просто так?

— А что ещё делать? Проводить расследование до тех пор, пока тарелка не признается, зачем она это делает?

— Вообще-то, — сказала Гермиона, — это было бы интересно.

— Вот поэтому я и предлагаю не проводить.

Джинни, появившаяся на кухне с растрёпанными волосами и сонным выражением лица, услышала последнюю фразу.

— Что не проводить?

— Расследование тарелки, — ответил Рон.

— А я думала, вы уже закончили.

— Мы закончили.

— И кто победил?

Рон посмотрел на шкаф.

— Она.

Джинни усмехнулась и достала кружку.

— Тогда оставьте её в покое.

И, как ни странно, именно это решение оказалось самым простым из всех, которые они принимали за последние несколько дней.

За завтраком о тарелке почти не говорили. Она оставалась в шкафу, но теперь уже никто не воспринимал её как вещь, которую необходимо спрятать, проверить или накрыть ведром, чтобы утром обнаружить ведро на месте, а тарелку — в другом конце дома. Когда Молли вошла на кухню и увидела детей за столом, она сперва посмотрела на шкаф, потом на Рона, затем на Гермиону и, кажется, сразу поняла, что произошло.

— Вы опять что-то задумали?

— Ничего, — сказал Рон.

— Это самое подозрительное слово в вашем возрасте.

— Мы решили оставить тарелку.

Молли посмотрела на него.

— Какую тарелку?

— С синей полоской.

Она помолчала.

— Хорошо.

И больше ничего не сказала.

Вечером Молли накрывала на стол сама. Это происходило так же, как всегда: она достала тарелки, расставила приборы, поставила миску с картошкой, хлеб, масло и большую кастрюлю, из которой шёл такой запах, что даже Гарри, совершенно не голодный ещё пять минут назад, понял, что ошибался насчёт своих желаний. Артур пришёл первым, за ним Джинни, потом Рон с Гермионой, а близнецы появились последними, громко споря о чём-то, что, судя по всему, имело отношение к новому изобретению и не имело никакого отношения к ужину.

Молли поставила на стол шесть тарелок, а потом открыла шкаф снова.

На мгновение её рука задержалась над полкой.

Затем она достала седьмую.

Никто ничего не сказал.

Молли поставила её рядом с собой, справа, именно туда, где она появлялась все последние вечера. После этого взяла стакан и чуть передвинула его, освобождая место.

— Ну вот, — сказала она, будто речь шла о совершенно обычной вещи. — Теперь можно есть.

Рон посмотрел на Гермиону.

Гермиона посмотрела на Рона.

Джинни сделала вид, что ничего не заметила.

Артур, кажется, тоже.

За столом начался обычный разговор. Фред рассказывал какую-то историю о покупателе в магазине, который умудрился перепутать совершенно очевидную вещь с совершенно другой, Джордж пытался доказать, что это было не недоразумение, а проявление гениальности, Гермиона несколько раз поправила их обоих, когда выяснилось, что они преувеличили половину истории, а Рон, не особенно слушая, первым делом потянулся за хлебом.

Он взял корзинку, положил себе кусок, затем совершенно машинально передал её дальше.

Корзинка оказалась напротив пустого места.

Рон уже собирался поставить её на стол, но почему-то остановился и протянул руку чуть дальше, словно хотел передать хлеб человеку, которого там не было.

Джинни заметила это первой.

— Не забудь ему оставить.

Рон замер.

На секунду все посмотрели на неё.

Джинни моргнула, а потом поняла, что сказала.

— Я имела в виду…

— Мы поняли, — сказал Фред.

— Конечно, — добавил Джордж.

Рон хмыкнул.

— Передать ему картошку?

— Обязательно, — сказала Джинни.

Все засмеялись.

Даже Молли.

Смех оказался лёгким, совершенно обычным, таким, какой возникает за семейным столом, когда кто-то говорит глупость и остальные рады этой глупости больше, чем она того заслуживает. Артур покачал головой, Фред начал утверждать, что загадочному отсутствующему человеку следует выделить ещё и лучший кусок пирога, а Джордж предложил составить официальное меню для невидимого гостя, причём немедленно получил от Молли предупреждение, что если он хоть раз попробует положить пирог на пустую тарелку без разрешения, то сам останется без десерта.

Однако смех постепенно стих.

Не сразу.

Сначала просто закончился один голос, потом другой, потом все снова занялись едой. Но на короткое мгновение за столом установилась тишина, и каждый почему-то посмотрел на седьмую тарелку.

Она была пустой.

Совершенно обычной.

И всё же теперь никто не мог сказать, что это просто лишняя посуда.

Рон первым нарушил молчание.

— Ну, если он когда-нибудь придёт, картошка ещё будет.

— Только если ты не съешь её раньше, — сказала Молли.

— Я оставлю.

— Ты?

— Конечно.

Молли посмотрела на него с таким недоверием, будто он только что сообщил, что решил добровольно отказаться от сладкого на месяц.

— Посмотрим.

Снова засмеялись.

А потом разговор продолжился.

И постепенно произошло что-то очень простое, почти незаметное: семья перестала ждать, когда тарелка исчезнет.

Её больше не проверяли после ужина. Никто не переносил её в кладовку. Никто не ставил на неё ведро и не пытался обнаружить следы чар. На следующий день Молли снова поставила её на стол, а через день это уже перестало казаться событием. Она просто брала семь тарелок вместо шести, как когда-то, должно быть, делала это много лет назад, хотя никто не помнил, в какой именно день начала считать Томаса одним из тех, кому полагалось место.

И, может быть, именно поэтому в Норе всё снова стало немного спокойнее.

Не потому, что тайна получила объяснение.

Просто потому, что ей больше не требовалось объяснение.

На столе было место.

И теперь они решили его не убирать.

После того как ужин закончился, никто не стал убирать седьмую тарелку отдельно от остальных. Молли собрала со стола посуду, Артур отнёс кастрюлю на кухню, Рон с Джорджем спорили о том, кто съел последний кусок хлеба, хотя оба прекрасно знали, что виноват был Фред, а Гермиона помогала Молли складывать приборы. Всё происходило так привычно, что присутствие пустой тарелки постепенно перестало ощущаться чем-то необычным, и, возможно, именно поэтому первым вспомнился ещё один маленький эпизод, связанный с Томасом.

— Он ведь однажды пытался починить тостер, — сказал Артур, когда они снова собрались в гостиной.

— Какой тостер? — спросил Рон.

— Тот самый маггловский, который я привёз домой.

— А, — протянул Артур, — тот самый, который после его попытки чинить пришлось выбросить.

— Неправда, — возразил Артур. — Он утверждал, что всё ещё работает.

— Он работал, — заметила Молли, проходя мимо с чашками. — Просто хлеб из него вылетал через окно.

Джинни рассмеялась.

— Как?

— Очень просто, — сказал Артур. — Томас решил, что магглы слишком усложнили устройство обычного завтрака, и попытался сделать механизм «эффективнее».

— Что он сделал?

— Не знаю. После этого тостер начал выстреливать хлебом с такой силой, что один кусок застрял в занавеске.

— Я помню занавеску! — вдруг сказал Рон.

Все посмотрели на него.

Рон нахмурился, словно сам удивился тому, что память вернулась именно сейчас.

— Она была вся в дырках.

— Потому что ты пытался достать оттуда хлеб, — напомнила Молли.

— Я был ребёнком.

— Ты был ребёнком, который решил, что для спасения хлеба совершенно необходимо залезть на подоконник.

— Но я его спас.

— Нет, — сказал Артур. — Ты его съел.

На несколько секунд все снова засмеялись, и в этом смехе было что-то странно приятное: Томас становился не фигурой из старой фотографии, не человеком, о котором приходилось говорить осторожно и вспоминать специально, а частью совершенно обычной истории, одной из тех, которые могли бы всплыть за ужином спустя много лет, если бы кто-нибудь раньше додумался спросить.

— А я помню чашку, — сказала Молли.

Она остановилась возле стола и посмотрела на пустую тарелку.

— Он всегда мыл за собой чашку.

— И что в этом особенного? — спросила Джинни.

— Ничего. Именно поэтому я и вспомнила.

Молли улыбнулась.

— Я несколько раз говорила ему, чтобы он оставлял её в раковине. Я всё равно мыла посуду. Но он каждый раз вставал, шёл на кухню и мыл свою чашку.

— Может, воспитанный был, — предположил Рон.

— Очень.

— Тогда почему ты не разрешала?

— Потому что я сказала, что сама всё сделаю.

— А он не послушался?

— Видимо, нет.

Фред, который до этого молча сидел на подлокотнике кресла, переглянулся с Джорджем.

— Это многое объясняет.

— Что именно?

— Почему он вообще смог здесь выжить.

Молли прищурилась.

— И что же это значит?

— Ничего, мама.

— Именно так я и подумала.

Близнецы синхронно подняли руки, демонстрируя полную невиновность, но через несколько секунд Джордж всё-таки добавил:

— Хотя мы тоже кое-что вспомнили.

Молли вздохнула.

— Мне уже не нравится начало этой фразы.

— Тогда тебе особенно не понравится продолжение.

Фред ухмыльнулся.

— Помнишь, как мы однажды спрятались от тебя в кладовке?

— Вы делали это десятки раз.

— Но в тот раз нам помог Томас.

Молли нахмурилась.

— Он помог вам спрятаться?

— Да.

— От меня?

— Именно.

— И зачем?

— Потому что ты собиралась заставить нас убрать весь чердак.

— Вы должны были его убрать.

— Мы тоже так думали, — сказал Джордж. — Но Томас сказал, что если мы принесём ему старое одеяло, он покажет нам секретное место.

— Какое ещё секретное место?

— За шкафом.

— Там не было никакого секретного места.

— Теперь нет.

Фред посмотрел на брата.

— Потому что мама его нашла.

— Через три минуты, — уточнил Джордж.

— Через две, — поправила Молли.

— Ты стояла прямо перед нами и не видела.

— Я прекрасно знала, где вы.

— А мы думали, что Томас придумал отличное укрытие.

Молли покачала головой.

— Он должен был помочь мне, а не вам.

— Он так и сказал, — ответил Фред. — Потом помог нам вылезти и сам пошёл объяснять тебе, что это он спрятал нас.

Молли на мгновение задумалась.

— Да.

— Ты его не наказала?

— Конечно нет.

— Почему?

Молли посмотрела на него так, словно вопрос был совершенно очевиден.

— Потому что это был Томас.

После этих слов она сама на секунду замолчала.

Наверное, именно это и было самым странным. Все воспоминания, которые они теперь находили, были маленькими и почти незначительными. Томас не сделал ничего такого, что заслуживало бы отдельной главы в истории семьи. Он не совершил подвиг, не спас кого-то от опасности, не придумал заклинание, изменившее жизнь волшебного мира, не оставил после себя тайны, которую пришлось бы разгадывать спустя десятилетия. Он чинил игрушки, мыл чашки, пытался починить маггловский тостер, прятал близнецов от Молли и, вероятно, сидел за столом именно в том месте, где теперь каждый вечер появлялась тарелка.

И, пожалуй, именно поэтому воспоминания возвращались так легко.

Они никогда не исчезали полностью.

Просто лежали где-то глубоко, среди других вещей, которые человек не считает нужным помнить каждый день.

Рон снова взял деревянную машинку.

— Я ещё одну вещь вспомнил.

— Какую? — спросила Гермиона.

— Он называл её «быстрой».

— Она же сломана, — заметила Джинни.

— Сейчас.

Рон покрутил колесо.

— А тогда она была быстрой.

— Насколько?

Рон задумался.

— Быстрее, чем я.

Фред рассмеялся.

— Это несложно.

— Очень смешно.

Гермиона улыбнулась, но ничего не сказала. Она смотрела на деревянную игрушку и думала о том, насколько странным было всё происходящее. Несколько дней назад они пытались понять, почему в доме появляется лишняя тарелка. Теперь же они сидели вокруг старой коробки и вспоминали человека, которого никто почти не помнил, но каждый, оказывается, хранил где-то внутри хотя бы маленькую часть его присутствия.

Джинни вдруг нахмурилась.

— Подождите.

Все посмотрели на неё.

— Что?

— Я тоже что-то помню.

Она задумалась, глядя в огонь.

— Красная шапка.

Рон пожал плечами.

— Какая шапка?

— Не знаю.

— Тогда откуда ты знаешь, что она была?

— Потому что я её помню.

— Это очень убедительно, — заметил Джордж.

Джинни проигнорировала его.

— Красная шерстяная. Очень большая. Я однажды её носила, и она всё время сползала мне на глаза.

Молли медленно повернулась к ней.

— Ты была совсем маленькой.

— Это Томас её связал?

Молли задумалась.

— Нет… кажется, не он.

— Тогда почему я вспомнила её сейчас?

— Может быть, потому что она была здесь.

Джинни посмотрела на мать.

— А кто её связал?

Молли нахмурилась.

— Не знаю.

Артур вдруг улыбнулся.

— Томас.

Молли посмотрела на него.

— Ты уверен?

— Не совсем. Но он как-то раз пытался научиться вязать.

— Вот это я помню, — сказала Молли. — Он тогда связал что-то ужасное.

— Это была шапка?

— Если это можно было назвать шапкой.

Джинни рассмеялась.

— Значит, всё-таки он.

— Возможно, — сказала Молли. — Я не помню точно.

И снова получилось так, что память не вернулась целиком. Она приходила маленькими кусочками, иногда совершенно неуверенными, иногда спорными, иногда смешными, и никто не пытался заставить её стать точной. Никто не составлял список доказательств и не записывал каждую деталь. Впервые за несколько дней им было достаточно просто помнить.

Гарри всё это время сидел немного в стороне и почти не участвовал в разговоре. Он слушал, как они вспоминают Томаса, и постепенно начинал понимать то, чего не мог объяснить ни один из них.

У каждого был свой Томас.

Для Артура — человек, который спорил с ним о маггловских механизмах и однажды чуть не запустил тостер в окно. Для Молли — тот, кто упрямо мыл свою чашку, хотя его просили этого не делать. Для близнецов — взрослый, который однажды решил помочь им спрятаться. Для Рона — человек, вырезавший деревянную машинку. Для Джинни — возможно, автор нелепой красной шапки, которую она помнила скорее как ощущение, чем как настоящее воспоминание.

И ни один из этих эпизодов не был великим.

Но вместе они почему-то казались важнее любой большой истории.

Гарри посмотрел на пустую тарелку.

Она всё ещё стояла на столе.

— Наверное, он просто жил рядом с вами, — сказал он.

Никто не ответил сразу.

Артур посмотрел на сына, потом на Молли.

— Да, — сказал он. — Именно это он и делал.

Молли подошла к столу и провела пальцами по краю тарелки.

— И, наверное, этого было достаточно.

В комнате снова стало тихо, но на этот раз тишина не была неловкой. Она была похожа на ту паузу, которая возникает после хорошей истории, когда никто не торопится говорить первым, потому что каждому хочется ещё немного побыть рядом с тем, о ком только что вспомнили.

Томас не был героем.

Он не спасал мир.

Он не совершал великих поступков.

Он просто однажды оказался в Норе, сел за стол, получил свою тарелку, помог кому-то починить сломанную вещь, вымыл за собой чашку, рассмешил детей и прожил рядом с ними несколько недель.

А потом уехал.

И, как оказалось, иногда именно таких людей труднее всего забыть окончательно.

Вечер постепенно становился тише. За окном совсем стемнело, огонь в камине осел, превратившись из яркого пламени в красноватое мерцание углей, а разговор о Томасе, начавшийся с тостера, деревянной игрушки и красной шерстяной шапки, постепенно иссяк, как обычно иссякают семейные разговоры, когда каждый уже рассказал всё, что помнил, и вдруг понимает, что сказать больше нечего. Но Гермиона всё ещё держала в руках старый конверт, тот самый, на котором с трудом удалось разобрать имя, и, прежде чем положить его обратно в коробку, она ещё раз посмотрела на выцветшие буквы.

— А как его звали полностью?

Вопрос прозвучал неожиданно просто.

Артур поднял глаза.

— Томас Эдвард Бэлл.

Гермиона тихо повторила:

— Томас Эдвард Бэлл.

Рон произнёс имя следом, уже увереннее:

— Томас Эдвард Бэлл.

Джинни повторила чуть тише, словно пробуя его на слух:

— Томас Эдвард Бэлл.

Фред и Джордж переглянулись, и один из них сказал:

— Томас Бэлл.

— Эдвард Бэлл, — поправил второй.

— Томас Эдвард Бэлл, — вместе закончили они.

Молли всё это время стояла у стола, опираясь ладонью на его край. Она ничего не говорила, и Гарри вдруг заметил, что её взгляд остановился не на коробке и не на фотографии, а на пустом месте справа от неё, где стояла седьмая тарелка.

— Томас Эдвард Бэлл, — произнесла она наконец.

В её голосе не было ни прежнего замешательства, ни той осторожности, с которой она несколько дней назад отвечала на вопросы о незнакомце с фотографии. Имя прозвучало совершенно естественно, словно Молли не произносила его впервые за долгие годы, а просто долго не находила подходящего случая сказать его вслух.

Она села.

— Он всегда сидел здесь, — сказала она, положив руку рядом с тарелкой. — Справа от меня.

— Мы знаем, — сказал Рон.

— Да.

Молли улыбнулась.

— Забавно. Я столько лет помнила это место и совершенно не помнила, почему оно кажется мне неправильным, если там никто не сидит.

Артур посмотрел на неё.

— Может быть, поэтому тарелка и возвращалась.

Гермиона чуть нахмурилась.

— Вы действительно думаете, что дом мог его помнить?

Артур пожал плечами.

— Я не знаю.

— Но ты говорил, что старые дома иногда сохраняют привычки.

— Я говорил, что старые чары бывают странными.

— А это может быть чарами?

Артур посмотрел на тарелку.

— Может быть.

— А может быть, нет? — спросил Гарри.

Артур улыбнулся.

— А может быть, Нора просто знает кое-что о нашей семье, чего мы сами не знаем.

Рон задумался.

— Это было бы очень похоже на Нору.

Молли тихо засмеялась.

— Только не говорите ей, что она умнее нас. Она и без того слишком много себе позволяет.

На этот раз никто не стал искать объяснение.

Тарелка оставалась на столе, белая, с тонкой синей полоской по краю. Рядом лежал кусок хлеба, который никто не помнил, чтобы клал туда, хотя теперь это уже никого не тревожило. Может быть, его положил кто-то из них. Может быть, Молли сделала это машинально. А может быть, в доме действительно существовали вещи, которые не нуждались в человеческом объяснении.

— Если он когда-нибудь вернётся, — сказала Молли, — место у него всё ещё будет.

Артур посмотрел на неё.

— Конечно.

— Даже если он придёт через двадцать лет?

— Тогда картошка будет холодной.

— Я разогрею, — ответила Молли.

Рон улыбнулся.

— А если через тридцать?

— Тогда, — сказала Молли, — ему придётся самому объяснять, почему так долго добирался.

Все засмеялись, но смех быстро стих, потому что за шуткой оказалось слишком много правды. Никто не знал, где Томас сейчас, жив ли он в том же месте, изменил ли фамилию, нашёл ли другую семью, помнит ли Нору, помнит ли этот стол, помнит ли Молли, которая когда-то заставляла его мыть чашку, хотя он уверял, что способен сделать это сам, или маленького Рона, который носился за ним с деревянной машинкой.

Они ничего этого не знали.

И впервые это не казалось страшным.

Им было достаточно знать, что если Томас Эдвард Бэлл когда-нибудь снова окажется у ворот Норы, ему не придётся объяснять, кто он такой.

Для него здесь уже было место.

На некоторое время все снова замолчали. За окном ветер прошёлся по траве, где-то наверху скрипнула половица, в кухне тихо звякнула чашка, и Нора на несколько секунд стала совсем спокойной, словно тоже прислушивалась к разговору. Гарри посмотрел на тарелку и подумал, что, возможно, всё это время они пытались решить неправильную задачу. Они хотели узнать, почему она появляется, кто её ставит, каким заклинанием она возвращается, почему именно на это место. Но, может быть, тарелка вовсе не задавала им вопрос.

Может быть, она просто напоминала.

Рон первым нарушил тишину.

— И что теперь?

Все посмотрели на него.

Он пожал плечами.

— Ну, мы узнали, кто он. Вспомнили его. Знаем, почему тарелка появляется. Что теперь с ней делать?

Гермиона открыла рот, но не успела ничего сказать.

Гарри посмотрел на пустое место, на хлеб, на Молли, которая больше не пыталась убрать тарелку, и ответил:

— Наверное, ничего.

Рон нахмурился.

— Ничего?

— Да.

— Совсем?

Гарри кивнул.

— Наверное, ничего.

Рон некоторое время обдумывал это, затем пожал плечами.

— Хорошо.

И это действительно оказалось правильным ответом.

Им не нужно было искать Томаса по всей стране, если они даже не знали, где искать. Не нужно было заставлять дом объяснять свои чары. Не нужно было превращать старое воспоминание в долг или обещание. Не нужно было придумывать красивое завершение истории человека, который однажды просто ушёл из Норы и продолжил свою жизнь где-то ещё.

Достаточно было оставить тарелку.

Достаточно было помнить имя.

Достаточно было знать, что когда-то здесь сидел человек, которому дали суп, кровать, работу по дому, место у камина и возможность не чувствовать себя чужим.

И если он никогда больше не вернётся, это не отменяло того, что когда-то он был здесь своим.

Молли поднялась первой и начала собирать со стола посуду. Она взяла несколько тарелок, потом остановилась перед седьмой. На мгновение её пальцы коснулись края, но она не стала её поднимать.

— Эту оставим, — сказала она.

Никто не возразил.

Она просто поставила рядом чашку, взяла со стола пустую корзинку для хлеба и ушла на кухню.

Рон посмотрел ей вслед, потом на тарелку.

— Думаете, завтра она снова появится?

Гермиона пожала плечами.

— Скорее всего.

— Даже если мы её не будем убирать?

— Не знаю.

Джинни улыбнулась.

— Завтра узнаем.

Гарри ничего не сказал.

Он сидел и смотрел на пустое место за столом, которое уже не казалось пустым. Там по-прежнему никто не сидел, никто не разговаривал, никто не тянулся за хлебом и не спорил с Молли о том, сколько картошки ему положили. Но теперь в этом месте было что-то другое — не призрак, не заклинание и даже не воспоминание в обычном смысле этого слова.

Просто место, которое семья перестала считать лишним.

А на следующий вечер, когда Молли снова накрыла на стол, она поставила семь тарелок.

И никто не спросил почему.