Мустал (джен)

После появления Нагини накопления росли медленнее. Амулет Змеиной Речи опустошил железную коробку почти до дна, лечение хвоста стоило нескольких редких настоев, а сама Нагиня не считала будущую лицензию веской причиной проходить мимо чужой беды. Мустал мог бы возразить, что именно он научил ее этому правилу, но спорить с собственными убеждениями, озвученными другим существом, было особенно неудобно.

Они перебрались ближе к столице. Мустал лечил в рабочих кварталах, сопровождал обозы и постепенно снова собрал почти всю сумму за обучение. Нагиня охотилась сама, уходила, когда хотела, и возвращалась без отчетов. На людях ее речь оставалась шипением; амулет раскрывал смысл тем, кто находился достаточно близко. Это не мешало многим обращаться к Мусталу вместо нее.

— Ваша змея может подождать снаружи? — спросила однажды приемщица курсов.

Нагиня прошипела.

Амулет передал спокойное:

— Может. А может войти через вентиляцию и ждать над вашим столом.

Мустал открыл рот, собираясь смягчить ответ.

— Не переводи меня лучше, чем я сказала, — добавила она.

Он закрыл рот. Приемщица побледнела и разрешила обоим войти.

Мустал учился не говорить вместо Нагини. Это оказалось труднее, чем купить амулет. Добрые намерения легко превращались в привычку решать, что другой хотел сказать. Нагиня останавливала его без жалости, и он был ей за это благодарен, хотя не всегда немедленно.

К началу осени денег наконец хватало. Оставалась рекомендация признанного мага. Элвиновы письма подтверждали опыт, но комиссия требовала подпись человека, чье имя уже было в реестре Академии. Мустал обошел нескольких магов. Один предложил год бесплатной работы. Другой хотел, чтобы орк публично назвал шаманские методы суеверием. Третий долго хвалил его самоотверженность, а потом признался, что не готов связывать имя с зеленокожим лекарем, пока не увидит общественной поддержки.

— Люди держат спины ровнее, чем совесть, — сказал Мустал, выйдя из третьего дома.

Нагиня прошипела.

— У змей нет этой проблемы.

— Потому что у вас нет спины?

— Потому что мы не притворяемся прямыми.

Письмо Адамуса Ностра пришло через два дня. Конверт доставил мальчик в серой куртке, отказавшийся назвать отправителя вслух, хотя имя было выведено на сургуче. Архимаг приглашал Мустала на прием и предлагал обсудить возможную работу. Ни слова о рекомендации. Ни обещания покровительства. Только время, адрес и подпись, которую комиссия наверняка признала бы.

Мустал прочитал письмо дважды и положил на стол.

— Мне не нравится, когда богатый маг знает, что мне нужно, прежде чем мы познакомились.

Нагиня приблизилась к конверту и попробовала воздух языком. Ее тело сразу стало неподвижным.

— Что?

Шипение прозвучало тише обычного. Амулет передал:

— Сургуч пахнет старой землей. Не той, по которой ходят.

Мустал раскрыл темную чувствительность. Сначала почувствовал защитное плетение, обычное для писем влиятельных магов. Под ним лежал другой след: тонкий, холодный и глубокий, как трещина, уходящая под фундамент. На миг ему вспомнилась Каменная Расщелина и гул, который он слышал в пятнадцать лет.

Он сразу закрылся.

— Значит, не пойдем.

— Я не это сказала.

— Ты сказала, что письмо пахнет тем, чего лучше не будить.

— Поэтому я хочу увидеть того, кто носит запах на руках.

Мустал посмотрел на железную коробку с деньгами, документы комиссии и сумку Элвина. Он мечтал о кабинете не для того, чтобы служить любому, кто способен открыть нужную дверь. Но отказ от встречи ничего не объяснял. К тому же старая магия на сургуче могла быть угрозой не только ему.

— Мы уйдем, если он начнет говорить о судьбе, избранных и великой жертве.

— Уйдем раньше, если пол будет грязным.

Дом Ностра стоял в квартале, где даже мостовые казались образованнее Мустала. У ворот проверяли приглашения и оружие. Стражник указал на посох.

— Его придется оставить.

— Это медицинский инструмент.

— Вы же сказали у западных ворот, что он для красоты.

Мустал узнал стражника не сразу. Тот стал старше и обзавелся серебряной нашивкой, но чувство юмора осталось на прежнем месте.

— Красота тоже медицинский инструмент, — ответил орк.

Защитное плетение над воротами дрогнуло, когда посох приблизился. Из дома вышел распорядитель, получил короткий знак от кого-то в окне и велел пропустить обоих.

Внутри пахло воском, дорогим вином и магией. Ее было слишком много. Светлые защитные нити лежали на стенах аккуратными слоями, но под ними Мустал ощущал старую темную сеть. Она не нападала. Просто присутствовала, как яма под ковром.

В зале уже находились двое, которых он прежде видел лишь мельком в городе. Женщина с прямой спиной держалась так, будто привычно считала выходы. На поясе у нее висел жезл, и огонь в настенных чашах чуть тянулся в ее сторону. Рядом стоял хоббит, слишком высокий для своего народа и слишком любопытный для чужого дома. Он рассматривал закрытую ширму с выражением человека, который уже мысленно нашел три способа заглянуть за нее.

Нагиня подняла голову на плече Мустала.

— Пол чистый, — передал амулет. — Пока.

Хоббит моргнул.

— Она разговаривает?

— Она шипит, — сказал Мустал. — Амулет помогает нам не путать одно с другим.

— Я Цир Вербенис.

— Мустал. Это Нагиня.

Женщина назвалась Мелькорой. Ни один из троих не сделал вид, что доверяет остальным сразу. Мусталу это понравилось. Быстрое доверие на приемах обычно означало, что кто-то заранее подготовил цену.

Он рассказал о темной сети под защитой дома. Мелькора не отмахнулась и посмотрела на стены внимательнее. Цир перестал изучать ширму и начал искать узлы плетения. Нагиня прошипела:

— Богатые дома часто пахнут тем, что хозяева спрятали под полом.

Мустал не успел ответить. Двери в дальнем конце зала открылись.

Адамус Ностр оказался не стариком из ученых портретов, а человеком с усталым лицом и очень спокойными руками. Он приветствовал каждого по имени, включая Нагиню, и пригласил пройти в кабинет. На столе лежала карта, прижатая по углам четырьмя черными камнями.

Архимаг говорил о древнем предмете, Ключе Эль'Диадоро, и о месте, где его следовало найти. О научной ценности. О достойной плате. О редкой возможности для людей с необычными способностями.

Мустал слушал и чувствовал под словами ту же глубокую вибрацию, что на сургуче.

— Сколько людей уже пострадало? — спросил он. — И могут ли там оставаться выжившие?

Ностр ответил не сразу. Сказал, что сведения неполны, прежние экспедиции не вернулись, а риск трудно оценить.

Для Мустала уклончивость была ответом. Он посмотрел на Мелькору. Та уже изучала карту так, словно пыталась заметить пропущенную угрозу. Цир не шутил. Нагиня оставалась неподвижной, и только кончик хвоста медленно огибал ремень медицинской сумки.

Плата могла приблизить кабинет. Рекомендация Ностра могла открыть дверь Академии. Но важнее было другое: если внизу действительно оставались живые, следующий отряд нуждался не только в тех, кто способен победить.

— Я не стану вашим слугой, — сказал Мустал.

— Я этого и не прошу, — ответил архимаг.

— И если мы найдем раненых, они будут важнее вашего Ключа.

Ностр выдержал его взгляд.

— Согласен.

Нагиня прошипела, и амулет передал только Мусталу:

— Он сказал правду не целиком.

— Я знаю, — тихо ответил он.

Архимаг развернул карту. В центре, среди гор и старых дорог, чернилами было выведено название: Шахты Безумия.

Мустал почувствовал, как темная чувствительность внутри него отзывается глухим ударом. Тем же, который когда-то пришел из-под Каменной Расщелины. Ветер Кайр-Урга, голос Уммы-Ри, сухие наставления Элвина и первое яростное шипение из дорожной канавы словно сошлись в одной точке.

Он положил ладонь на сумку с красным крестом.

— Показывайте дорогу, — сказал Мустал.

Так история лекаря, который хотел всего лишь право повесить над дверью собственное имя, перешла в историю четырех существ, которым предстояло войти туда, где сама глубина не желала быть услышанной.