Осколки клана Учиха (джен)

Экзамен по сюрикен-дзюцу был хорошо сдан, после чего наступила большая перемена которую тратили на обед или тренировки. Не выходя из класса, она и Харуки достали свой обед. Открыв бокс заботливо собранный няней она не спешила кушать, переведя взгляд на подругу что с восторгом уплетала, словно только и ждала когда можно поесть.

— Слушай, а как ты вообще ко мне пришла? Ты же в наш квартал зашла. Там охрана, ворота… Тебя что, просто так пропустили?

Харукв удивлённо хлопает глазами продолжая жевать.

— Ну да. Там был тот самый большой дядя, которого мы всегда видим. Я сказала, что к тебе после Академии, принесла пропущенные конспекты. И пропустили. А что, нельзя было?

— То есть ты хочешь сказать, что хватило просто имени? И даже сопровождения не было? — удивлённо переспросила внимательно смотря.

— Нет!

Я в шоке. Она может и не понимает — для неё это просто район, где живут Учиха. Но я-то знаю: это закрытая территория клана, куда посторонних просто так не пускают.

— А обратно? Как вышла?

— Да так же. — Харука пожимает плечами. — Слушай, ты чего такая напряжённая? Вкусная еда, а ты даже не прикасаешься! — произнесла она и нагло стащила с моей коробки сосиску.

Либо клан Учиха не так строг к детям, либо Харуку пропустили по какой-то причине. Я закидываю первый омлет в рот, может тетя Микото? Она уже проявляла ко мне снисходительное внимание...

— Ты, конечно, вообще бессмертная. Обычно у клановых ты ждёшь за воротами. Спроси любого — Хьюга, Инузука, да хоть Абураме, — незаметно качаю в сторону позади сидящего одноклассника. — Везде один шаблон: бывают конечно и исключения, но в основном либо сам представитель клана заводит, либо ожидай выхода. А ты взяла и зашла...

Харука замирает с куском сосиски во рту. Её глаза становятся огромными.

— Правда? — жуя, мычит она. Неожиданно голос подаёт тот, от кого не ожидали:

— Учиха права. Кланы это не просто закрытая территория, это больше.

Я смотрю на Абураме. Подслушивал? Тоже, кстати зовут Шино. Это, наверное, у них какое-то популярное имя среди Абураме.

Харука рядом смотрит с искренним недоумением:

— Но… меня правда пустили. Я подошла, сказала, что к тебе, и мужчина такой: «К Азуми-чан? Проходи». И всё.

— Хмм… Харука, — я беру её за руку, стараясь выглядеть спокойно, хотя мысленно хмурюсь, — больше не ходи по нашим кварталам одна. Если надо — позови меня, встречу у ворот, и мы вместе пойдём. Хорошо?

Она смотрит на меня, явно не понимая серьёзности, но кивает:

— Ладно-ладно. Любите же вы, клановые, всё усложнять…

И как объяснить?

— Да, это сложно. И потому что ты моя подруга, я не хочу, чтобы у тебя были проблемы.

Харука улыбается:

— Какая ты заботливая, Азуми~ Ладно, договорились. Хотя мне и непонятно, чего вы так переживаете, но пусть будет.

Я киваю и задумчиво смотрю в сторону. Я паранойю? В любом случае осторожность не помешает.

* * *

Я проснулась от запаха.

Не от света, не от звуков — от запаха, вкусного. Не обычный утренний рис, а что-то… другое. Сладкое? Масло? Спросонья не разобрать, но желудок откликнулся предательским урчанием, и я поняла, что просто так уже не усну.

Спускаюсь на кухню, тру глаза и замираю в дверях.

Няня стоит у очага, спиной ко мне — герб клана привычно маячит перед глазами, — руки помешивают что-то в горшочке. Пар поднимается к потолку, смешиваясь с запахами. А передо мной на низком столике… настоящий пир. Рыба, запечённая с овощами, — я вижу, как блестит кожица. Мисо-суп с тофу, плавающим в прозрачном бульоне. Рисовые колобки, посыпанные кунжутом. И даже маленькая тарелочка с тремя данго — розовым, зелёным, белым, нанизанными на тонкую палочку.

Я смотрю на это и чувствую, как к горлу подкатывает ком. Воспоминания о прошлой жизни, такие тусклые, почти стёртые, вдруг вспыхивают на миг. Там тоже был кто-то, кто готовил? Или нет? Я уже не помню. Но что-то в этом запахе, в этом утреннем свете, падающем на тарелки, заставляет меня замереть и просто дышать, втягивая этот момент.

— С добрым утром, именинница, — няня оборачивается и улыбается. Её лицо раскраснелось от жара, на лбу капелька пота. Она, наверное, встала затемно. — Восемь лет. Совсем большая стала.

— Няня… — День рождения? Да… Точно, тринадцатое октября. — Это всё мне?

— А кому же ещё? — Она ставит передо мной чай, от которого тянет травами. — Садись, ешь. Тренировки тренировками, а день рождения надо начинать с хорошего завтрака.

Я медленно, почти неуверенно сажусь, беру палочки. Рыба тает во рту — мягкая, нежная, пропитанная соком овощей. Я закрываю глаза, потому что если не закрыть, то, кажется, они сами собой начнут щипать. Данго сладкие, почти приторно, но именно такие я люблю.

— Не стоило, вы, наверное, даже не ложились, — говорю тихо, от всего сердца, игнорируя внезапное чувство вины. — Спасибо.

Няня садится напротив, подпирает щеку рукой. Смотрит, как я ем, и в её взгляде столько тепла, что мне становится почти неловко.

— Не за что, милая. Жаль, родители не смогли…

Она осекается, словно спохватившись. Я молча киваю. Пусть думает, что Азуми научилась не ждать. Они всегда уходят, когда я сплю или когда я в академии. Может, не хотят слышать очередную истерику, которой больше не будет, потому что я — не та Азуми.

Я просто продолжаю есть. Вкусно. И правда вкусно. В глазах чуть защемило, но я быстро проморгалась и, улыбнувшись, потянулась к рыбе.

После завтрака няня протягивает мне небольшой свёрток, перевязанный простой бечёвкой.

— Это тебе. Сама связала.

Разворачиваю аккуратно, чтобы не порвать бумагу. Внутри — мягкий, пушистый шарф ручной вязки. Тёмно-синий, так вот чем она занималась за закрытыми дверями по вечерам.

— Чтоб не мёрзла на своих тренировках до ночи, — няня улыбается, но в глазах тревога. — Ты совсем себя не жалеешь, Азуми-чан.

Я прижимаю шарф к лицу. Он пахнет нитками. Теплом. Домом?

— Спасибо, няня, — шепчу в шарф.

Она вздыхает, гладит меня по голове. Ладонь сухая, тёплая, чуть шершавая.

— Иди уже, собирайся. В академию опоздаешь.

* * *

Большая перемена.

Харука появляется из ниоткуда, как обычно — шумно и внезапно. Плюхается рядом на скамейку, где я доедаю свой обед. От неё пахнет мылом и чем-то сладким.

— Азуми! — шепчет она заговорщически. — Я знаю, что у тебя сегодня день рождения!

— Откуда? — я поднимаю бровь, но внутри уже всё теплеет.

— Я когда дежурила на прошлой неделе в журнале подсмотрела, не специально конечно же! Это не потому что мы теперь дружим!!! — Она довольно улыбается словно не понимает насколько это 'не специально' палевно звучит, чуть ли не подпрыгивая на месте, пихая мне в руки маленький кулёк. — Держи. Это тебе.

Я разворачиваю бумагу. Внутри — смешной брелок, слепленный из глины и раскрашенный вручную. Кривоватая кошка с огромными глазами и забавными усами. Один ус чуть длиннее другого, краска на носу смазана. Но глаза… глаза живые, жёлтые, с чёрными зрачками. Харука даже блеск нарисовала.

— Это чтобы ты не забывала, что у тебя есть подруга! — Она краснеет, но смотрит с вызовом. — Сама сделала. Еле покрасила на уроке труда, пока учитель не видел.

— Он знал, — раздаётся тихий голос сверху.

Я удивлённо поднимаю голову. Абураме Шино сидит на дереве, под тенью которого мы устроились. Сквозь очки не видно его глаз, но кажется, он слегка… улыбается? Сложно понять, Абураме вообще странные ребята.

— Учитель просто сделал вид, что не замечает, — добавляет он и отворачивается к своему обеду.

Харука замирает с открытым ртом. Я давлюсь смешком, прижимая брелок к груди.

— Спасибо, Хикару. Он классный. — Кладу его в карман. — Абураме-кун, я даже не заметила тебя. Не хочешь спуститься и присоединиться к нам?

— Нет, мне и здесь удобно. С днём рождения. Я не знал.

— Спасибо, я и не говорила.

Он хмыкнул.

Харука наконец переваривает, что она не гений незаметности, но тут же отмахивается и расплывается в улыбке, начиная тараторить про какой-то новый слух. Я слушаю вполуха, но улыбаюсь в очередной раз подумав.

Как хорошо, что она есть. Простая, шумная, без клановых заморочек. После вечно сдержанных и гордых Учих она как солнечный свет — греет, просто находясь рядом.

* * *

После академии я, как обычно, пошла на полигон.

Няня ворчала: «В день рождения надо отдыхать, а не руки стирать!» — но я отмахнулась. Сказала, что в день рождения тоже надо становиться сильнее, иначе какой смысл? Она только вздохнула и махнула рукой.

К вечеру ноги дрожат от усталости. Мокрые штаны неприятно прилипали к коже и холодили, из-за чего каждый ветерок неприятно ощущался на коже заставляя думать о том, что надо бы сменить их на шорты пока снег не пошел. Но в целом я довольна. Сегодня получилось пройти по воде три круга без падения. Маленькая победа. Когда-нибудь я попробую ходить по движущейся реке, но пока и этого достаточно.

Возвращаясь домой в сумерках. На улице было почти темно, фонари только начали зажигаться. Поднявшись к себе, зажгла свет — и замерла.

На подоконнике лежит свёрток.

Окна открыты, почти всегда для проветривания, ладно вру, мне просто нравится прохлада поэтому даже ложась спать они открыты, закрываются только в дождливые дни. Но прямо сейчас, осознавая что кто-то просто зашёл на второй этаж и положил. Без стука. Без звука. Становится жутко.

Я подхожу медленно, хотя сердце уже колотится где-то в горле. Свёрток аккуратный, перевязанный тонкой верёвочкой. Без подписи. Без записки.

Развязываю. Внутри свиток.

«Фуиндзюцу. Базовые принципы».

Фуин? Это то, чем славились Узумаки... раскрываю для интереса.

Свиток был длинным, объяснение базовых принципов 'что вообще такое фуин' и поверх, создание пространственного кармана. Не запретные, но для детей их обычно не дают. Тория, схемы, пояснения. И на полях пометки. Каллиграфическим почерком, мелко, но разборчиво. Объяснения сложных моментов. Советы по концентрации. Маленькие рисунки — как держать кисть, под каким углом чертить линии.

Этот почерк я уже видела.

Поднимаю взгляд на окно напротив. Дом соседей. В окне второго этажа мелькает тень — и пропадает.

Я сжимаю свиток. Бумага шуршит под пальцами. В груди тепло и тревожно одновременно. Почему он? Зачем? Мы не настолько близки. Мы вообще никогда не были близки... Но из всех, полезная техника. Нужное.

Медленно отхожу от окна, убираю свиток в тумбочку. Пока рано. Я ещё не доросла до таких техник. Но как же велик соблазн забросить всё и начать изучать новое!

Через два часа когда домашняя работа была сделана, привычно прогнала чакру по тенкецу все же не удержалась и открыла, просто чтобы посмотреть.

«Шиноби использует свою чакру, чтобы начертить специальные символы — формулы.»

Рядом приписка, что правильно вышитые символы с чакрой тоже работают. Вау..

«Печать можно нанести на бумажный свиток, на пол, на оружие или прямо на кожу человека. Активация: когда формула завершена, она «схлопывает» цель внутрь. Хранение предметов: самое простое. В маленький свиток можно упаковать оружия, еду, воду, любой физический объект, размер пространства зависит от чакры и желания создателя».

У меня руки дрожали от восторга. Это же так удобно. Взять и запечатать еду, сменную одежду, школьные принадлежности, книги — больше не придётся постоянно таскать на руках, и в библиотеке клана будет удобно забирать или отдавать книги не таская его на руках через весь квартал. Никакого лишнего багажа. Мечта, а не техника.

С огромным трудом закрываю свиток и убираю обратно. Потом. Всему своё время... Или попробовать? Ладно, одна попытка! Только одна, не получится, на этом все.

Одна попытка превратилась в полтора часа с испорченным на половину тетрадем. Закончив очередной символ пытаюсь запечатать ручку и не получается. Ожидаемый результат ведь по условиям нужно было влить чакру во время создания печати на что у неё периодический чакра срывалась. Ей не удавалось равномерно непрерывно поддерживать уровень чакры вместе с правильным символом, но она всё равно каждый раз пыталась что-то запечатать. Ну а вдруг прокатит? В лучшем случае у неё появится кармашек в худшем она потеряет ручку, не такая большая потеря.

От самобичевание её прервал тихий, но настойчивый стук.

Замерев прислушалась. К нам? Кого это занесло на ночь глядя? Выглянув в окно — увидела двоих. Микото-сан и Саске.

Няня уже спала, она ложится рано, говоря — в её возрасте так и надо.

Бесшумно благодаря тренировкам Ниндзя спускаюсь и открываю дверь.

На пороге запыхавшийся Саске с огромным, криво завёрнутым свёртком в руках. Рядом Микото-сан — чуть смущённая, но улыбающаяся.

— Поздравля-я-яю! — Саске вручает свёрток, едва не роняя, и тут же начинает тараторить: — Я сам выбирал! Честно! Хотел настоящий кунай, но мама сказала нельзя! Почему ты не говорила, что у тебя день рождения? Мы узнали от няни вчера, когда она была с кучей пакетов в руках!

Я беру свёрток, чувствуя его тяжесть.

— Саске, дай человеку подарок открыть, — мягко останавливает Микото.

Я разворачиваю бумагу. Внутри — набор деревянных сюрикенов. Не игрушечных — тренировочных, с правильным весом и балансом. Каждый раскрашен вручную, под настоящие. Криво, местами краска вылезла за края, на одном пятно на самом лезвии. Но видно, что старался. А на каждом — маленький веер Учиха, нарисованный от руки.

— Я сам! — гордо заявляет Саске. — Теперь мы вместе можем кидать! Я буду кидать, а ты смотреть!

— Это ты кидать, а я смотреть? — уточняю, пряча улыбку.

— Ну… — он задумывается, хмурит бровки. — Ладно, иногда можно и наоборот.

Микото-сан протягивает коробку, перевязанную лентой.

— А это от нашей семьи. Сладкое к чаю. Ты слишком много тренируешься, надо иногда и отдыхать.

— Спасибо, Микото-сан. Спасибо, Саске. — Делаю паузу. — Зайдёте на чай?

Но Саске уже тянет меня за рукав:

— Пошли играть! Прямо сейчас!

— Саске, уже ночь, — вздыхает мать. — Дай человеку отдохнуть.

Она переводит взгляд на меня, чуть виновато:

— Нет, спасибо. Наверное, побеспокоили. Хотела завтра отдать, но Саске никак не мог угомониться. Всё говорил, что в твоей комнате горит свет, значит, ты не спишь.

— Ма-а-ам…

Я смотрю на них. На тёплую улыбку Микото. На надутые губы Саске. И чувствую как от этого внимание становится...тепло на душе...

— Завтра, Саске-кун, обещаю. Завтра после академии потренируемся вместе, — тепло улыбнувшись, тихо говорю.

— Честно-честно?

— Честно-честно.

Он довольно кивает, зевает и тут же тянет маму домой, уже забыв про игру.

Закрываю дверь. В доме тихо — няня спит, не слышала ничего. Поднимаюсь к себе, сажусь на футон и раскладываю вокруг всё.

Синий шарф, пахнущий домом, представляя как няня по вечерам вяжет его, иногда уставшая, иногда выделяя время из своего сна.

Смешной глиняный брелок от Харуки. Ставлю на колено, смотрю на кривые усы, на смазанную краску и улыбаюсь.

Свиток с пометками Итачи. Не открываю, просто кладу рядом, чувствуя его тяжесть.

Набор сюрикенов от Саске. Беру один, кручу в руках: из-за того, что его перекрасили в серый, сейчас он как будто настоящий, из металла, а веер Учиха придаёт тот самый блеск металла. Маленький гений, хах.

Коробка сладостей от Микото-сан. Слышно, как внутри что-то шуршит.

Смотрю на это богатство и чувствую, как к горлу подступает ком.

Моя заслуга. Все эти подарки — мои, мои связи. Но в груди так тоскливо, что хочется сжаться в комок.

Все прошлые дни рождения Азуми — это полумрак на кухне, обычная еда, потому что она каждый раз запрещала няне праздновать. Никакого стола. Никаких подарков. А потом академия, дом, тренировки и сон. Тишина.

Кап. Удивлённо моргнула, осознав: из глаз текут слёзы. Чувствую, как они собираются на ресницах, как скатываются по щеке, тёплые… не мои слёзы.

Я сижу на футоне, сжимая в руках сюрикен, и слёзы текут сами. И отчётливо понимаю: я не плачу. Тело плачет.

Это твоё тело просто помнит? Или это ты плачешь, Азуми?

Мысленно обращаюсь в пустоту. В подсознание. Туда, где, возможно, кто-то есть.

Тишина. Ни ответа, ни шёпота, ни вспышки эмоций.

Может, я сама надумала. Может, это просто память тела. Сама Азуми могла умереть в ту ночь, когда я пришла. Как это часто бывает в комиксах.

Я вытираю глаза рукавом. Грубо, неаккуратно, щиплет кожу. Давлю в себе эту тоску, эту чужую боль. Наоборот, улыбаюсь. К чему слёзы по тем, кого нет?

Взгляд снова падает на подарки.

Я не одна. Пока не одна.

А завтра снова тренировка.