Из пепла (гет)

Хогвартс

Гарри сидел на трибуне и чувствовал, как ветер едва шевелит волосы. Впервые за долгое время он не мёрз. Солнце, хотя и скрытое за тонкой пеленой облаков, ощущалось почти тёплым. Снег почти сошёл с трибун, только на дальних краях ещё белели последние островки.

Внизу, на поле, два десятка игроков кружили над землёй. Пуффендуй в жёлтых мантиях против Когтеврана в синих. Гарри смотрел на их игру с непривычным спокойствием — он не был частью этого матча, он был просто зрителем. И это было почти приятно.

— Они сегодня хорошо летают, — сказал Дин, сидевший справа. — У них новый вратарь, слышал? Говорят, ловкий.

— Вижу, — ответил Гарри, кивая на игрока в синем, который только что поймал мяч у среднего кольца.

Слева от него сидели Джинни, Невилл и Полумна. Они о чём-то болтали, иногда перекрикивая шум толпы. Гарри слышал обрывки разговора: Джинни рассказывала Невиллу их новую тактику, а Полумна смотрела в небо, будто искала там что-то своё.

— У них неплохая защита, — заметил Симус, сидевший дальше по ряду. — Но Пуффендуй сильнее в атаке.

— Согласен, — кивнул Гарри. — Но у них нет опыта. Когтевранцы играют хитрее.

На поле что-то произошло. Когтевранский ловец рванул вниз, к самой земле, и зрители затаили дыхание. Гарри подался вперёд, не отрывая взгляда.

— Ловит! — закричал кто-то рядом.

Снитч мелькнул в руке игрока в синем. Трибуны взорвались криками. Счёт стал решающим: 170-80 в пользу Когтеврана. Матч окончен.

— Чёрт, — выдохнул Дин. — Пуффендуйцы даже не заметили, как это случилось.

— Они слишком увлеклись атакой, — сказал Гарри, откидываясь на спинку сиденья. — Слишком хотели показать себя.

— Ну, следующий матч будет наш, — уверенно сказала Джинни. — Через неделю. Против Когтеврана.

— А Слизерин? — спросил Невилл.

— Они до сих пор без ловца, — ответил Гарри, пожав плечами. — Не нашли замену Малфою. Говорят, надеются, что он вернётся.

Джинни фыркнула.

— Ещё бы. С ним они хотя бы были конкурентны. А сейчас они просто тянут время, надеясь, что он появится.

Гарри промолчал. Он смотрел на поле, где игроки уже приземлялись, пожимая друг другу руки. Погода стояла хорошая, и публика расходилась не спеша, обсуждая матч.

— А где Гермиона? — спросил Невилл.

— В библиотеке, — сказал Гарри, пожимая плечами. — Она не хотела идти. Сказала, что нужно готовиться к экзаменам.

Гарри знал, что это неправда. Она просто не хотела быть среди людей. Она хотела быть одна, в тишине, подальше от шума. Он не знал, чем она занимается там на самом деле. Но знал, что не стоит её тревожить.

Гарри пошёл по тропинке к замку, оставляя позади гул трибун и смех друзей. Воздух пах сырой землёй, и где-то вдалеке уже слышалась капель.

Он думал о Гермионе. О том, как она сидит в библиотеке, одна, среди книг и тишины, и не замечает, что наступила весна. И о том, что он ничего не может с этим сделать. Только быть рядом, когда она будет готова.

* * *

Она не знала, зачем пришла сюда.

Ноги сами принесли — мимо библиотеки, где она провела столько вечеров, мимо пустых коридоров, где эхо шагов растворялось в тишине, мимо портретов, которые провожали её сонными взглядами и тут же засыпали дальше. Крыло, где редко кто бывал по вечерам. Дверь, которую она толкнула почти не глядя.

Класс музыки.

Здесь было темно и тихо. Только луна пробивалась сквозь высокие окна, серебрила крышку пианино, отражалась в полированном дереве. Пахло пылью и чем-то ещё — старыми нотами, забытыми мелодиями, временем, которое здесь остановилось.

Гермиона постояла на пороге, вглядываясь в полумрак. Потом вошла, прикрыла дверь за собой. Щёлкнула задвижка — теперь никто не войдёт.

Она не думала. Просто подошла к пианино, провела пальцем по крышке. Тонкий слой пыли остался на коже. Она стряхнула его, села за парту в углу — ту, откуда, наверное, когда-то слушали музыку. Достала из сумки пергамент, перо, чернильницу. Руки дрожали.

За окнами уже чувствовалась весна. Не та, громкая, с цветами и солнцем, — нет. Только первое дыхание. Днём с крыш капало, и к вечеру лужи затягивались тонким, хрупким льдом, который хрустел под ногами. Воздух пах иначе — сыростью, талой водой, чем-то живым, что просыпалось после долгой спячки. Снег уже не тот — серый, осевший, с чёрными проталинами у стен.

Она смотрела в окно, не видя его. Потом перевела взгляд на чистый лист.

Что ты пишешь? Зачем?

Она не знала. Но перо уже коснулось бумаги.

Драко.

Одно имя. И строчки потекли сами — некрасивые, кривые, с кляксами там, где перо прорывало бумагу.

Я не знаю, зачем пишу. Ты уехал, и я не знаю, вернёшься ли. Ты сказал "прости", и я не знаю, за что. За то, что уходишь? За то, что был? За то, что я…

Она остановилась. Зачеркнула последнее слово. Потом ещё раз. И ещё. Перо заскрипело по пергаменту, оставляя чёрные полосы.

Я думаю о тебе. Каждый день. Это сводит с ума. Я не понимаю, что это. Я никогда не…

Снова зачеркнула. Лист пошёл рябью от нажима.

На днях я сажала цветы. Невилл дал луковицы. Говорит, зацветут к апрелю. Не знаю, увидишь ли ты их. Не знаю, захочешь ли. Я посадила их в землю и подумала: может, ты тоже… как эти луковицы? Где-то там, под снегом, ждёшь?

Она закусила губу. Перо замерло.

Ты сказал "прости". А я не спросила — за что. Я не спросила, потому что боялась ответа. Боялась, что ты скажешь "за всё". Или "ни за что". Или просто промолчишь, как всегда.

На пергамент упала слеза. Чернила расплылись, образовав тёмное пятно.

Здесь весна. Тает снег. Я слышу капель за окном и думаю: там, у вас, тоже? Ты видишь, как тает снег? Ты вообще видишь что-нибудь, кроме своей пустоты?

Снова слеза. Она вытерла щёку рукавом, но они текли и текли, горячие, бессильные.

Я не знаю, зачем это пишу. Ты никогда не прочитаешь. Я порву это письмо, как только допишу. Но мне нужно, чтобы ты знал. Хотя бы на бумаге. Хотя бы здесь.

Я не знаю, что ты со мной сделал. Раньше я знала всё. Знала, кто я, что я, зачем я. А теперь — ничего. Только эта пустота и ожидание. И этот дурацкий шарф, который я ношу, хотя ты не видишь.

Я злюсь на тебя. Злюсь, что уехал. Злюсь, что оставил меня с этим. Злюсь, что я не могу тебя забыть.

Но больше всего я злюсь на себя. За то, что не остановила. За то, что позволила тебе уйти. За то, что до сих пор жду.

Она уже не видела строк. Слёзы заливали лицо, капали на пергамент, расплывая чернила, превращая буквы в расплывчатые тени. Она всхлипнула, зажала рот рукой, чтобы не закричать. Плечи затряслись.

Драко, я…

Перо выпало из рук. Она уткнулась лицом в ладони, и её тело сотрясали беззвучные, рваные рыдания. В пустом классе было тихо — только эти всхлипы и далёкая капель за окном.

Она не знала, сколько просидела так. Может, минуту. Может, вечность.

Когда слёзы иссякли, она отняла руки от лица. Посмотрела на письмо — мокрое, размытое, почти нечитаемое. Чернила расплылись большими тёмными пятнами, слова утонули в них.

Она долго смотрела на этот лист. Потом медленно, аккуратно, взяла его в руки.

Разорвала пополам. Ещё раз. И ещё. Маленькие клочки бумаги посыпались на парту, на пол.

Она собрала их в горсть, подошла к окну. Толкнула раму — холодный воздух ворвался в класс, пахнущий весной, талой водой, свободой.

Она протянула руку в темноту. Разжала пальцы.

Ветер подхватил клочки, закружил их, понёс в ночь. Они мелькнули в свете луны белыми искрами и исчезли.

Гермиона стояла у окна, глядя им вслед. В груди было пусто. Но пустота эта была другой — не та, давящая, от которой не вздохнуть, а просто — пусто. Чисто. Как после дождя.

За окном капало. Мерно, негромко, убаюкивающе.

Весна.

Она закрыла окно, поправила волосы, вытерла мокрые щёки. Взяла сумку.

В дверях обернулась. Пианино стояло в полумраке, поблёскивая клавишами. На парте остались следы от слёз.

Она вышла, прикрыв дверь.

В коридоре было темно и пусто. Только луна заливала каменный пол серебром, да где-то вдалеке капала вода.

Она шла медленно, прислушиваясь к этому звуку. И внутри, там, где только что бушевала боль, теперь было тихо. Не надежда — просто тепло. Маленькое, робкое, как те клочки бумаги, что унесло ветром.

Она не знала, вернётся ли он. Не знала, скажет ли когда-нибудь ему эти слова.

Но она их написала. Она написала всё, что могла.