Ещё один дубль, мистер Рикман? (джен)

Голос Эйлин ударил в уши с той же яростью, что и в прошлые разы: "Я запрещаю тебе приближаться к этим магглам! Мы — Принцы! Мы выше этого!" — но теперь я смотрел на неё без гнева, без малейшего раздражения, без желания спорить и поступать назло. Я просто стоял и смотрел, как она выкрикивает свои слова, как Тобиас сжимает кулаки, готовый ударить. Всё это больше мне было совершенно не интересно, и ругающаяся парочка каким-то образом считала это по моему лицу, потому что, когда я повернулся и стал подниматься по лестнице в свою комнату, меня сопровождала удивлённая тишина.

Я больше не испытывал той ярости, что один раз разрушила этот старый дом, а в другой раз погнала меня в Лондон вести жизнь бездомного. В Лондоне было холодно и голодно, там я спал под строительными лесами и умирал от содельников старой карги. А здесь у меня была хотя бы кровать. Пусть продавленная, пусть с грязным одеялом, но своя. Я сел на неё, прислушиваясь к тишине, которая наступила за дверью. Где-то внизу хлопнула дверь — Тобиас ушёл. Эйлин замолчала.

— Я перекантуюсь здесь до Школы, — сказал я себе. — И буду просто жить, пока не придёт письмо из Хогвартса.

Всю осень я продолжал уходить из дома каждый день, а мои новоявленные родители делали вид, что больше не интересуются моим времяпровождением. У Эвансов я работал в саду, помогал по дому, а в свободное время читал книги, которые мы с Петунией вместе брали из местной библиотеки. Сёстры Эванс пошли в школу, я же сказал, что нахожусь на домашнем обучении. И моя любовь к книгам сыграла здесь свою роль — старшие Эвансы приняли мою отговорку, хотя мистер Эванс любил подбросить мне одну-другую математическую задачку, с которыми я успешно справлялся.

Петуния стала моим тихим союзником. Мы обсуждали прочитанное, во многом совпадали во взглядах и, главное, могли вместе уютно молчать.

Лили же была всеобщей любимицей. Её называли "солнышком" за жизнерадостность, лёгкость в общении и удивительное фантазёрство. Родители смотрели на неё с умилением, прощая любые шалости. А я всё чаще замечал, что такая безмерная родительская любовь не самая лучшая педагогическая стратегия, потому что, прикрываясь маской "очень хорошей девочки", Лили исподтишка совершала довольно подлые поступки.

"Не выдумывай, Петуния, Лили просто хотела помочь", — говорила миссис Эванс, когда в очередной раз Лили вырывала цветы вместо сорняков на личной клумбе Петунии. Но я видел тот злорадный взгляд, которым Лили провожала сестру, когда та молча собирала с земли обломанные стебли. Я видел, как она улыбалась, когда "случайно" опрокидывала чай на новое платье Петунии, и как прятала ту улыбку за ангельским выражением лица. Это было её оружие, и она умело им пользовалась.

Её одностороннее соревнование с Петунией, в котором Лили должна была неизменно и каждодневно побеждать, было заметно невооружённым глазом. Стоило нам с Петунией заговорить, как Лили тут же вклинивалась в разговор, дёргала меня за рукав, засыпала вопросами о Хогвартсе и волшебстве. Я отвечал сдержанно, умеренно делился теми фактами, которые помнил из книг и фильмов, старался не подпитывать её восторженную эйфорию. Мне казалось, что слепой восторг может привести к беде — волшебство требовало куда более трезвого взгляда. Но Лили не слышала моих предостережений. Она была уверена, что мир магии — это сплошная сказка, и я был в этой сказке её главным проводником.

* * *

А потом мне пришло письмо из Хогвартса. Сова постучала в окно моей комнаты ранним январским утром, и я почувствовал, как сердце ёкнуло: вот он — билет в другой мир. Я спустился со второго этажа, и Эйлин, увидев конверт, только кивнула, как будто тоже ждала этого. Она достала старый сундук, который стоял на чердаке, и открыла его. Там лежали учебники, стопка пергамента, чернила, перья и её старая палочка. Она протянула мне её.

Моя новая мать, к слову сказать, была на редкость молчалива и апатична, и её голос обычно был тихим и безжизненным (не считая той единственной вспышки ярости по поводу моего общения с Эвансами), но сейчас она произнесла со странной твёрдостью:

— Возьми, это твоё по праву. Всё, что осталось от моего обучения в Хогвартсе.

Я взял палочку, и дерево откликнулось слабым теплом, без каких-то спецэффектов. Существовала ли в мире палочка, более подходящая мне, чем материнская? Наверняка! Но Эйлин не допускала и мысли, что мне нужно отправиться в Косой переулок за более подходящей палочкой, да, и за подходящей одеждой, кстати сказать. Такие мелочи выпадали из её картины мира, как что-то несущественное.

Будь мне действительно одиннадцать лет, это могло стать проблемой, но я давно принял на себя ответственность за свой внешний вид и своё будущее, хотя, даже будучи взрослым, не понимал эту женщину. Как в ней могла сочетаться гордость своей родословной, своими "королевскими" магическими корнями и добровольное затворничество в мире, где магия была под запретом и приносила только боль. Откуда эта аскетичная покорность судьбе? Здесь таилась какая-то загадка.

Тем не менее, я вежливо поблагодарил Эйлин, понимая, что она не в силах дать мне достойное будущее, но только что отдала мне своё прошлое. В плане же покупок к школе я решил дождаться письма Лили, чтобы поехать в Косой переулок вместе с Эвансами, а пока усерднее работать и копить деньги для того, чтобы купить приличную мантию и нормальную обувь.

Через три недели Лили встретила меня радостным рассказом, как профессор МакГонагалл появилась вчера в доме Эвансов, и родители, наконец, поверили, что она не выдумщица, а настоящая волшебница. Родители Лили, которые раньше относились к её словам о волшебстве с добрыми улыбками, теперь действительно словно по волшебству преобразились, и я расценил перемены в их поведении как очень тревожный звоночек.

— Наша Лили — волшебница! — время от времени провозглашал мистер Эванс. — Кто бы мог подумать, что в нашей семье появится настоящая ведьма!

— Она всегда была особенной, — подхватывала миссис Эванс с горящими глазами. — А я говорила, что наша девочка не простая. Она с детства умела то, чего не умели другие.

Я смотрел на них и не верил своим ушам. Они говорили о магии так, как другие родители говорят о поступлении ребёнка в престижную школу. Ни тени беспокойства, ни вопросов: "А безопасно ли это?", "А справится ли она?"

Вместо беспокойства за судьбу дочери, уходящей в чужой мир, на их лицах застыли глуповатые, восторженные улыбки. Фразы о том, как они гордятся тем, что в их семье есть волшебница, звучали заученными и чужими. Я серьёзно заподозрил ментальное внушение — нормальные родители не могут не волноваться, отправляя любимого ребёнка в неизвестность. Мы с Петунией обменялись тревожными взглядами, но остаться наедине и обсудить ситуацию возможности не представилось.

На следующий день, с разрешения мистера Эванса, я присоединился к их походу в Косой переулок. Профессор МакГонагалл неодобрительно сжала губы, узнав, что в их компании будет ещё один будущий студент-первокурсник, но узнав мои обстоятельства, возражать не стала. Я поменял в Гринготтсе заработанные у Эвансов деньги — сумма была небольшой, но достаточной, чтобы купить самое необходимое. Я приобрёл мантию, рубашку и пару ботинок — всё в единственном экземпляре, но я знал, что в Хогвартсе мне помогут домовые эльфы, а аккуратность я мог обеспечить и сам.

После покупки мантий МакГонагалл оставила нас, направив за волшебными палочками в магазин Оливандера.

В прошлой жизни я знал этот магазинчик только как декорацию. Я знал, что его стены намеренно сделали слегка покосившимися и изогнутыми, чтобы создать иллюзию сказочной тесноты. Я знал из рассказов реквизиторов, что на стеллажах Олливандера лежат семнадцать тысяч коробок с палочками. Я знал, что Дэниел Рэдклиф за восемь фильмов сломал почти шестьдесят палочек, большей частью, балуясь между сценами и барабаня ими, когда слушал музыку.

Теперь же я стоял в настоящем магазине волшебных палочек.

— Ива, десять и четверть дюйма, — произнёс Олливандер, протягивая палочку Лили. — Гибкая, элегантная, хлёсткая. Прекрасный выбор для чар. Я чувствую, эта палочка будет служить вам долго и верно.

Лили взяла палочку, и в тот же миг кончик её вспыхнул голубоватым светом, рассыпавшимся искрами, словно фейерверк. Она рассмеялась, а Олливандер одобрительно кивнул и перевёл взгляд на меня.

— А теперь ваша очередь, молодой человек.

Он подошёл к стеллажу, задумчиво провёл пальцами по коробкам и, наконец, достал одну. Внутри, на бархатной подушке, лежала палочка — чёрная, как ночь, с едва заметным серебристым отливом. Олливандер протянул её мне.

— Эбеновое дерево и сердечная жила дракона. Триннадцать и одна четверть дюйма. Очень смелое сочетание, — он внимательно посмотрел на меня. — Попробуйте, взмахните ею.

Я взял палочку и почувствовал, как по руке пробежал лёгкий электрический разряд. Кончик палочки вспыхнул ярким, белым светом, и я услышал едва слышный шелест, похожий на шум ветра в ветвях старого дерева. Олливандер одобрительно хмыкнул:

— Эбеновая палочка не подчиняется слабому волшебнику. Эта палочка выбирает того, кто имеет смелость быть собой, не подстраивается под окружение, не идёт на компромисс с собственной совестью. Её сильные стороны — боевые искусства и дуэли. Благодаря плотности и жёсткости древесины эбен также идеально подходит для окклюменции и ментальной защиты. Палочка помогает закрыть разум от проникновения, удержать контроль над эмоциями, — Олливандер помолчал, а потом тише добавил. — Эта палочка не злая, но она не боится тьмы. Там, где другие палочки дрожат при соприкосновении с тёмной магией, эбеновая остаётся нейтральной. Это делает её отличным инструментом для тех, кто изучает тёмные искусства, чтобы противостоять им.

Я слушал эту маленькую лекцию про свою новую палочку с превеликим удивлением, слишком уж это описание подходило прежнему, настоящему Снейпу. Я же совсем не был уверен, что повторю его путь и раскрою именно эти таланты, например, совершенно не видя себя в сражениях и дуэлях. Не идёт ли со стороны Олливандера программирование юного волшебника?

Я расплатился и подошёл к Петунии, пока Лили всё ещё крутилась перед витриной, разглядывая свою палочку на свету, и увидел, как глаза Петунии потухли, как она смотрела на нас с горечью лишнего человека. Я также заметил, что её родители не замечают настроения старшей сестры, полностью очарованные младшей.

— Знаешь, в каждом спектакле есть люди, которые всегда остаются за кулисами, — я взял Петунию за руку. — Они не выходят на сцену, но именно они шьют костюмы, поднимают занавес и зажигают свет. Без этих людей, чьих лиц зрители никогда не видят, спектакль бы не состоялся.

Петуния подняла на меня глаза, и я увидел в них лёгкое удивление. Я продолжал, стараясь, чтобы голос звучал мягко:

— Ты не волшебница, Петуния, но ты можешь стать тем человеком, который зажигает свет для других. Твой путь не хуже, чем у Лили, он просто другой. И он тоже великолепен, если ты сама в это поверишь и не будешь сравнивать.

Она молчала, но я видел, как её плечи чуть расправились, а в глазах мелькнула искра, которой не было минуту назад. Я не стал ждать ответа, просто отошёл, оставляя её стоять в тени, которая, возможно, уже не казалась ей такой тёмной.

* * *

Ранним утром первого сентября 1971 года я стоял перед маленьким мутным зеркалом в своей комнате, и внимательно себя разглядывал. Я выглядел достойно в новой школьной форме, но понимал, что в самой дешёвой и к тому же единственной мантии, всё же могу стать мишенью для насмешек богатых однокурсников. И тогда я решил взять осанкой, уверенностью в себе и голосом. Я репетировал свой выход перед зеркалом несколько недель и к отъезду в Хогвартс чувствовал себя готовым. Улыбнулся своему отражению сдержанной, чуть ироничной улыбкой и произнёс голосом, который тренировал всё это время — насколько возможно низким, ровным и спокойным: "Если нет денег на костюм, сделай так, чтобы костюм был не важен. Пусть смотрят на мою игру — всё в ней."

А на вокзале Кингс-Кросс разразилась некрасивая сцена. Лили, едва поздоровавшись, начала с воодушевлением рассказывать мне, что Петуния писала Дамблдору с просьбой принять её в школу магии и получила отказ. Она кривлялась и ехидно передразнивала сестру, а по искажённому выражению лица Петунии я понял, что письмо Дамблдора было написано в достаточно оскорбительной манере.

— Это личная переписка, ты не имела права брать это письмо в моей комнате и читать его, — отвечала Петуния с глазами, полными горьких слёз.

Лили обратилась ко мне, словно бы предлагая присоединится к её насмешкам:

— Она думала, что её возьмут, даже без магии! Какая глупая!

Но я, взбешённый её поступком и тем, что мистер и миссис Эванс с глуповатыми улыбками не вмешивались, достаточно грубо ответил:

— Лили, как ты можешь? Ты украла письмо у сестры. Ты прочитала то, что тебя не касается. Приличные люди не читают чужих писем и не воруют их из комнат сестёр.

Лили замерла, и я увидел, как её лицо на мгновение потеряло ангельское выражение. Глаза сверкнули холодным мстительным огнём, но она быстро взяла себя в руки и натянула милую улыбку, которая так хорошо ей удавалась.

— Я просто хотела узнать, что она там написала, — сказала она, берясь за тележку с вещами и собираясь преодолеть стену, разделяющую два мира. — Она же моя сестра. Я имею право знать.

Я смотрел вслед убегающей Лили и думал о том, что она только что сделала. Она хотела унизить сестру, хотела, чтобы Петуния почувствовала себя ничтожеством, и сделала это с улыбкой ангела. Скорее даже, падшего ангела — того, кто выглядит как свет, а сам гасит его в других. Мне оставалось только обнять свою неволшебную подругу и шепнув: "Не обращай внимания! Это же Лили!" последовать на волшебный перрон в самом мрачном расположении духа.

* Сериал "Падшие ангелы" — американский нео-нуарный сериал-антология (1993-1995), где Алан Рикман снялся в эпизоде "Убийство, косвенно".