Пёс в каменном мешке (джен)

Звук пришёл ночью, когда Сириус уже перестал ждать, что в этой каменной тишине случится хоть что-нибудь. Он не спал, потому что давно уже не спал по-настоящему, а только проваливался в мутное забытьё, из которого его вытаскивал любой шорох.

Шлепок был мокрым и звонким, будто на пол уронили что-то тяжёлое, и Сириус открыл глаза, но вокруг была только темнота, стена слева, стена справа и решётка впереди, а звук затих и растворился в тишине, будто его и не было.

Но он определённо был.

— Эй, — тихо позвал Сириус.

Прислушался, но никто не ответил, только крыса прошуршала где-то у стены и снова затихла, и он сел, прислонился спиной к холодному камню и облизал губы, которые пересохли так, что казались чужими.

Потом снова шлепок, но дальше, словно что-то шлёпнулось в коридоре и поползло. В голове у Сириуса сразу полезли картинки, одна гаже другой, и он сполз по стене и снова лёг, потому что сердце колотилось, ладони вспотели. Он вдруг вспомнил, что гриффиндорец и раньше, до Азкабана, почти ничего не боялся.

Боялся, что мать узнает про мотоцикл, боялся, что Ремуса выгонят из Хогвартса, боялся за Лили, когда она задерживалась в коридорах одна. А теперь боялся звуков.

Шлепок повторился, и Сириус вскочил на ноги, хотя ноги держали плохо, и вжался в угол.

— Да что ты такое, — прошептал он.

И тут до него дошло. Это капает вода. Где-то в коридоре капает вода, и в этой каменной кишке любая капля звучит так, будто рядом кто-то ходит.

Сириус медленно сполз обратно на пол. Ноги дрожали, он вытянул их перед собой и посмотрел на свои босые ступни, грязные, худые, с обломанными ногтями.

— Капли, — сказал он вслух, и голос прозвучал сдавленно, но это был его голос, живой и тёплый, и он ухватился за него.

Раньше он ненавидел звук капающей воды. В доме на Гриммо вечно протекал кран в ванной на третьем этаже, мать орала, чтобы починили, но никто не чинил, потому что дом был старый и упрямый, как все Блэки. Сириус лежал ночами в своей комнате и считал капли — раз, два, три, — пока не засыпал.

Теперь он считал снова, и на тридцати семи сбился, начал заново, сбился опять, плюнул и просто лежал, слушая, как капли падают одна за другой.

А потом, сам не зная зачем, поднял руку и легонько шлёпнул себя по щеке.

Пальцы почувствовали кожу, кожа почувствовала пальцы. Он присел и шлёпнул ещё раз, сильнее, так что голова дёрнулась в сторону, и в глазах на секунду вспыхнуло. Стало легче. Он почувствовал себя — лицо, скулу, тело, которое уже почти ничего не ощущало.

Сириус засмеялся и лёг обратно. А капли всё падали…

Шлёп, шлёп, шлёп.