Ещё один шанс (гет)

Глава пятая. Траур

Генерал скончался через три дня после того разговора. Тихо, почти незаметно — просто перестал дышать, держа руку Татьяны в своей. Она почувствовала это раньше, чем доктор констатировал смерть. Что-то оборвалось в воздухе, стало пусто и холодно.

Она сидела неподвижно ещё несколько минут, не разжимая пальцев. Затем медленно встала, накрыла его лицо простынёй и вышла из спальни.

В коридоре стояли слуги. Все молчали. Татьяна посмотрела на них и сказала ровным, чужим голосом:

— Генерал скончался. Зовите священника. И распорядитесь, чтобы прислали гробовщика.

Она говорила деловито, спокойно, как будто речь шла о хозяйственных делах. И только старый камердинер, знавший её много лет, заметил, как дрожат её руки, когда она поправляла кружевной воротник.

Церемония прощания была скромной — как того хотел сам генерал. Никакой пышности, никаких речей. Только близкие друзья, сослуживцы и родственники. Татьяна стояла у гроба неподвижно, в чёрном платье, с лицом, похожим на мраморную маску.

К ней подходили, говорили слова соболезнования. Она кивала, отвечала коротко и сухо. Ни слезинки не упало с её ресниц за все три дня похорон.

Только когда гроб опустили в землю и первые комья мёрзлой земли стукнули о крышку, она отвела взгляд и посмотрела в небо. Серое, низкое, зимнее. И прошептала одними губами:

— Прощай, мой друг.

Она вернулась домой, заперлась в своей спальне и просидела там до самого вечера. Слуги боялись стучать. Только старая няня, которую Татьяна привезла из деревни ещё в день свадьбы, осмелилась принести чай и оставить его у дверей.

Когда стемнело, Татьяна вышла. Глаза её были сухими, но под ними залегли тёмные тени. Она прошла в гостиную, села в кресло у камина и долго смотрела на огонь.

— Ну вот, — сказала она тихо самой себе. — Я сдержала обещание. Я боролась до конца. Но теперь... что теперь?

В ящике бюро лежало письмо Онегина. Она знала о нём, но не перечитывала. Она вообще не думала о нём в эти дни. Горе заполнило всё пространство внутри неё, не оставив места для других чувств.

Но сейчас, в тишине опустевшего дома, она вдруг вспомнила его слова: «Если вам когда-нибудь понадобится друг, который ничего от вас не просит, — я буду там».

Татьяна горько усмехнулась.

— Друг... Какой же ты друг, Евгений. Ты — часть моей юности, которую я похоронила много лет назад. И не надо мне воскрешать её.

Она встала и подошла к окну. На улице начинался снегопад. Белые хлопья кружились в свете фонарей, и город казался нереальным, как декорация к старой сказке.

— Я справлюсь, — сказала она твёрдо. — Я всегда справлялась. И буду справляться. Одна.

--

А в это время Онегин получил второе письмо. Оно было коротким, всего несколько строк:

«Князь скончался. Похороны состоялись вчера. Княгиня держится мужественно, но очень бледна. Решил сообщить вам, как вы просили».

Онегин долго смотрел на этот листок. Затем аккуратно сложил его и убрал во внутренний карман сюртука.

— Вот и всё, — сказал он в пустоту. — Она свободна. Но не для меня.

Он понимал, что сейчас не время. Что горе должно остыть, что нельзя врываться в её жизнь снова, когда она ещё не опомнилась от потери. Но он также понимал, что больше не может сидеть в своём имении и ждать.

Он решил ехать в Петербург. Не к ней. Просто быть рядом. Жить в том же городе, дышать одним воздухом. И если она когда-нибудь захочет увидеть его — он будет там.

Он велел собирать вещи и уже к вечеру выехал на почтовых лошадях.

Дорога была долгой и трудной. Февральские метели заносили тракты, лошади выбивались из сил. Но Онегин не чувствовал усталости. Он смотрел вперёд и думал о том, как странно устроена жизнь: когда он бежал от любви, она догоняла его. Когда он перестал бежать — она ушла.

— Но я всё равно буду ждать, — прошептал он, глядя на заснеженные поля. — Столько, сколько понадобится.

--

Татьяна не знала, что он едет. Она провела неделю в полном уединении, никого не принимая, никуда не выходя. Слуги боялись её тишины больше, чем криков. Она была слишком спокойна.

Но однажды утром она вдруг велела подать карету.

— Я поеду в Летний сад, — сказала она старому камердинеру. — На воздух. Мне нужно подышать.

Камердинер хотел возразить — на улице ветрено, холодно, не время для прогулок, — но она посмотрела на него так, что он промолчал.

Карета медленно покатилась по заснеженным улицам. Татьяна смотрела в окно и думала о том, что жизнь продолжается. Что нельзя остановиться. Что князь просил её не хоронить себя вместе с ним. И она должна выполнить его последнюю волю.

Она вышла из кареты у входа в Летний сад. Деревья стояли голые, покрытые инеем, аллеи были пустынны. Только редкие прохожие спешили мимо, кутаясь в шубы.

Татьяна пошла по центральной аллее, слушая, как хрустит снег под ногами. Ветер трепал края её траурной шали, но она не замечала холода.

А затем она увидела его.

Онегин стоял у старого дуба, в чёрном сюртуке, без шляпы. Он смотрел на неё так, будто ждал всю жизнь. И в глазах его было столько боли и надежды, что Татьяна замерла на месте.

Он не двинулся к ней. Он просто стоял и ждал — давая ей право самой решить, подойти или уйти.

Она медленно, шаг за шагом, приблизилась. Остановилась в нескольких шагах.

— Вы здесь? — спросила она тихо. — Зачем?

Онегин посмотрел на неё, и голос его дрогнул:

— Я не знал, что вы придёте. Я просто... был рядом. На случай, если понадоблюсь.

Татьяна долго молчала, вглядываясь в его лицо. Морщины у глаз, седина на висках, серьёзность, которой раньше не было.

— Вы всегда появляетесь не вовремя, Евгений, — сказала она. — То слишком рано, то слишком поздно.

Он опустил голову.

— Простите. Я уйду, если вы скажете.

Она покачала головой.

— Не надо. Останьтесь. Пройдёмся вместе.

И они пошли по заснеженной аллее, молча, плечом к плечу. Два человека, которые потеряли всё и нашли друг друга — но уже слишком поздно, чтобы что-то менять.

А может быть, и нет.

--

Конец пятой главы.