Последний фонарь (гет)

На следующий день Рон ждал Гермиону возле выхода из Министерства, прислонившись плечом к стене и с таким видом, будто оказался там совершенно случайно и вообще не понимал, почему люди выходят из здания именно через эту дверь, хотя Гермиона, увидев его, сразу поняла, что он пришёл раньше обычного и уже некоторое время скучал. В руках у него был бумажный пакет из небольшой пекарни на соседней улице, от которого пахло свежими булочками, и Гермиона, ещё не успев снять перчатки, посмотрела сначала на пакет, потом на Рона, а затем сказала, что он опять купил слишком много. Рон ответил, что булочек никогда не бывает слишком много, особенно если их покупает человек, которому приходится целыми днями иметь дело с людьми, способными всерьёз обсуждать несуществующий товар, и они пошли по улице, привычно споря о том, можно ли считать три булочки «слишком большим количеством», когда Рон вдруг, будто вспомнив совершенно незначительную вещь, сказал:​

— Вчера этот твой фонарь опять решил выпендриться.

Гермиона не остановилась, хотя ей очень хотелось.

— Правда?

— Да.

— И когда?

— Когда я проходил.

Он сказал это так спокойно, словно сообщал, что вчера вечером шёл дождь, а затем откусил кусок булочки и посмотрел куда-то поверх её плеча. Гермиона несколько секунд молчала, хотя внутри у неё всё мгновенно встало на свои места: поздняя прогулка, старый фонарь, несколько минут раньше, и Рон, который теперь почему-то особенно внимательно изучал витрину магазина напротив. Она могла бы сразу сказать, что так и предполагала, могла бы начать объяснять, что именно подтверждает её теорию, могла бы даже с некоторым торжеством напомнить ему о своих записях, но вместо этого только спросила:

— Ты был один?

Рон перестал жевать.

— Да.

Он сделал короткую паузу, а потом добавил, уже с заметным раздражением человека, который заранее готовится защищаться от совершенно ненужного обвинения:

— Но мне не было страшно.

Гермиона улыбнулась.

— Я ничего такого не говорила.

— Но подумала.

— Не подумала.

— Подумала.

— Рон.

— Гермиона.

— Я просто спросила, был ли ты один.

— А потом собиралась посмотреть на меня тем самым взглядом.

— Каким ещё взглядом?

— Тем, которым ты смотришь, когда уже всё поняла, но хочешь, чтобы человек сам признался.

Гермиона хотела возразить, но не стала. Вместо этого она поправила ремешок сумки, который сползал с плеча, и несколько секунд шла рядом с ним молча. Рон тоже ничего не говорил, и в этой короткой тишине вдруг стало совершенно ясно, что оба они понимают: речь сейчас идёт вовсе не о том, испугался ли Рон старого фонаря или темноты на лондонской улице. Он сам рассказал ей, хотя мог не рассказывать. Сделал это шуткой, словно хотел оставить за собой возможность в любой момент сказать, что вообще-то ничего особенного не произошло, но всё равно рассказал. И Гермиона, которая ещё совсем недавно считала своей обязанностью докопаться до каждой причины, каждой закономерности и каждого недостающего кусочка, неожиданно почувствовала, что сейчас ей совсем не хочется разбирать его слова на составные части.

— И что ты ему сказал? — спросила она наконец.

— Фонарю?

— Да.

Рон покосился на неё.

— Ничего.

— Рон.

— Хорошо. Я сказал, что мне не страшно.

Гермиона рассмеялась, и он тоже улыбнулся, но потом на несколько шагов замолчал, а когда они свернули на знакомую улицу, где дома становились ниже, а шум главных дорог постепенно отступал, Рон вдруг сказал:

— Он продолжал гореть.

— Конечно.

— Даже после того, как я сказал.

— Возможно, заклинание не умеет спорить.

— Очень удобно. Хотел бы я иногда обладать такой способностью.

Гермиона посмотрела на него и ничего не сказала, потому что знала: если сейчас ответит, он снова превратит всё в шутку. Они прошли ещё немного, и впереди показался старый фонарь, пока ещё погасший среди уже начинавшего густеть вечернего света. Гермиона увидела его первой, но Рон тоже заметил и на этот раз не сделал ни одного замечания. Они просто шли к нему, и Гермиона вдруг подумала, что за последние недели успела привыкнуть к этому маленькому участку дороги, к его неровной мостовой, к окнам домов, в которых каждый вечер происходило что-то совершенно обычное и потому почти невидимое для посторонних, и к фонарю, который сначала казался ей загадкой, а теперь почему-то стал частью их совместной прогулки.

— Я думаю, — сказала она, — что мы немного неправильно понимали заклинание.

— В смысле?

— Оно, вероятно, реагирует не на страх.

Рон нахмурился.

— А на что тогда?

— Я не уверена. Поэтому и говорю «вероятно». Но если посмотреть на всё, что мы наблюдали... женщина с ребёнком, пожилой мужчина, человек, который долго стоял на перекрёстке, ты вчера...

— Я не был испуган.

— Я знаю.

— Тогда что?

Гермиона помедлила, подбирая слова. Ей хотелось объяснить точно, потому что неточность всегда казалась ей слабым местом любой теории, но в этот раз точного слова не находилось, и впервые за долгое время она не стала притворяться, что оно у неё есть.

— Возможно, оно чувствует не страх как таковой, — сказала она. — Возможно, ему вообще не важно, боится человек или нет. Может быть, оно реагирует на желание не быть одному.

Рон ничего не ответил.

Они шли дальше, и Гермиона не стала повторять сказанное, не стала приводить доказательства и не стала рассказывать о том, что именно она увидела в старых записях Уэста. Рон мог бы спросить, каким образом заклинание отличает такое желание от обычной прогулки, и она, вероятно, начала бы объяснять, что старые чары иногда сохраняют намерение создателя гораздо лучше, чем техническую форму самого заклинания, но он вместо этого посмотрел на свои ботинки и тихо сказал:

— Может быть, я просто не хотел сразу идти домой.

Гермиона повернула голову.

Рон продолжал смотреть вперёд.

— День был длинный, — добавил он. — В магазине шумно. Джордж опять с кем-то спорил. Потом пришёл один парень и спросил про штуку, которой у нас вообще нет, потому что Джордж её ещё не придумал, но почему-то считает, что мы уже должны её продавать. Потом я весь день слушал, как кто-то смеётся, кто-то кричит, кто-то чего-то хочет... В общем, я просто подумал, что можно ещё немного пройтись.

Он говорил совершенно спокойно, и Гермиона вдруг поняла, насколько легко было бы сейчас спросить, почему ему не хотелось идти домой, о чём он думал, когда шёл один, почему выбрал именно эту улицу, что именно он чувствовал в тот момент, когда увидел ранний свет. Она могла бы спросить всё это, потому что ей действительно было интересно, и потому что она знала Рона достаточно хорошо, чтобы понимать, сколько всего он иногда прячет за одной шуткой. Но она также знала, что не всякая закрытая дверь существует для того, чтобы её открывали, и не всякая тишина является приглашением заговорить.

Поэтому она только сказала:

— Тогда хорошо, что он загорелся.

Рон повернулся к ней.

— Почему?

Гермиона пожала плечами.

— Потому что ты всё равно дошёл.

На его лице появилось выражение, которого она не могла толком определить. Сначала он словно собирался пошутить, потом передумал, потом улыбнулся — совсем немного, без обычной широкой усмешки, которой он прикрывал почти всё, что было для него важным.

— Знаешь, — сказал он через некоторое время, — я, кажется, понимаю, зачем старик это сделал.

— Зачем?

Рон посмотрел на фонарь, который всё ещё не горел.

— Чтобы человек не думал, что улица совсем пустая.

Гермиона проследила за его взглядом.

— Наверное.

Они прошли ещё несколько шагов.

— Иногда достаточно одного человека, — сказала она.

Рон посмотрел на неё.

На этот раз он ничего не ответил.

И Гермиона тоже.

Фраза повисла между ними совсем ненадолго, но этого оказалось достаточно, чтобы оба поняли её немного больше, чем позволяли произнесённые слова. Потому что речь могла идти о старом волшебнике, который когда-то подумал о незнакомцах, возвращавшихся домой по ночным улицам, о самом фонаре, который не задавал вопросов и не требовал объяснений, или о чём-то гораздо более простом, что они оба уже давно знали, но ещё не привыкли называть вслух.

Они подошли ближе.

И тогда фонарь загорелся.

Гермиона остановилась.

Рон тоже.

Они одновременно посмотрели вверх, а потом друг на друга, и на этот раз ни один из них не попытался придумать объяснение. Фонарь светил чуть раньше соседних, как делал уже много раз, только теперь рядом стояли двое. Ни один не спешил домой. Ни один не был один. Никому не требовалось, чтобы кто-то шёл рядом, потому что кто-то уже шёл рядом.

Рон медленно поднял брови.

— Ну вот.

Гермиона улыбнулась.

— Похоже, он изменил правила.

— Или решил, что мы оба недостаточно сообразительные.

— Это ты недостаточно сообразительный.

— Конечно. Именно поэтому я вчера первым заметил, что он загорелся.

— Потому что он загорелся прямо перед тобой.

— Всё равно первым.

Гермиона покачала головой, но не стала спорить. Они снова пошли вперёд, и через несколько секунд Рон, будто совершенно случайно, коснулся её руки. Сначала только пальцами, словно проверяя, не возражает ли она, а затем взял её за руку целиком. Это произошло так просто, что Гермиона даже не сразу осознала, что именно изменилось. Она только почувствовала тепло его ладони и, немного помедлив, сжала пальцы.

Фонарь остался позади.

Он продолжал светить раньше остальных, но теперь Гермиона уже не пыталась понять, кого именно он решил поддержать и почему. Возможно, старое заклинание действительно не умело различать одиночество и желание не быть одному. Возможно, оно вообще никогда не предназначалось для того, чтобы разбираться в людях. Эдмунд Уэст просто хотел, чтобы в некоторых случаях свет приходил немного раньше, и этого оказалось достаточно, чтобы спустя много лет два человека остановились посреди обычной лондонской улицы и вдруг поняли одну простую вещь: иногда не нужно спрашивать, страшно ли кому-то.

Иногда достаточно просто идти рядом.