Местная "Ошибка" и "Милый радиоведущий" (гет)

Ночь над Баю опустилась тяжелой, промасленной тьмой. Воздух пах сырой землей, догоревшими дровами из труб и чем-то сладковато-приторным, напоминающим старые монеты.

— Моя дорогая Мис, — голос Аластора прозвучал мягче, чем обычно, стирая границу между вежливостью и интимностью. — Кажется, мы добрались до рубежей вашего владения.

Они стояли на перекрестке двух улиц. Одна вела к старому району, где дома сливались в единый серый блок, похожий на гнилое дерево. Другая уходила в темноту лесополосы. Мис остановилась. Её пальцы чуть дернулись — старый рефлекс проверить карман мужского пиджака на наличие ключей. Ключи были на месте, но страх всё равно пробежал холодовой нитью по коже.

Аластор смотрел на неё. За последние полтора месяца он выучил её манеры лучше, чем свои собственные. Он знал, как она поправляет воротник, когда нервничает, и как её взгляд становится стеклянным, когда она пытается «выключиться» и спрятаться внутри себя. Сейчас он видел именно это выражение. Маску покоя, которую она надевала столько раз в своей жизни.

«Она боится меня?» — пронеслось у него в голове, хотя вопрос казался абсурдным. Она боялась не его. Она боялась этого запаха. Запаха униженной жизни. Он, который всю жизнь играл роль хищника, вдруг осознал странную вещь: здесь, в этом сером закоулке, настоящий демон жил не в кошмарах, а в четырех стенах.

— Вы не торопитесь уходить, — тихо сказала Мис, не поднимая глаз на его улыбающееся лицо.

— Я ценю время, которое у меня есть с вами, — ответил Аластор, делая шаг ближе. Тени от фонаря легли на его плечи, искажая силуэт, делая его выше и мрачнее, чем он был на самом деле.

Мис выдохнула. Её пальцы коснулись дверной ручки. Дверь была старой, крашеной в цвет засохшей крови, который со временем потускнел до коричневого.

— Спокойной ночи, мистер Ал.

Она начала открывать дверь, но звук за ней опередил скрип петель.

Звон разбивающегося стекла. Громкий, оглушающий.

А потом — женский голос. Хриплый, пьяный, пронзительный.

— ...опять эта тварь где-то шляется! Бесполезна, как и всегда, знала бы что она родится такой, сделала бы аборт! Ещё и ведёт себя теперь, будто на всё плевать, единственно хорошо, что не ревёт как в детстве. Раз такая уродина родилась, могла бы хоть денег приносить больше!

Слова ударяли в ночную тишину, как камни в окно. Сердце Аластора сделало судорожный кувырок. Это было не физическое ощущение боли — он забыл его десятилетия назад. Это было ощущение абсолютного, тотального отвращения. Не к себе, не к ситуации. А к самому факту существования таких людей.

Его руки сами потянулись к карману пальто, ища нож, который сегодня к сожалению не взял с собой. Привычка, избавляться от мусора. Но он остановился.

Он смотрел на Мис. Если бы Аластор был эмоциональнее — он бы сорвался туда. Был бы героем. Разбил бы эту дверь, достал бы свой нож и просто прикончил этого мужчину, чтобы показать всем пример.

Но Аластор помнил обещание. Он помнил, что когда он предлагал ей помощь, её взгляд говорил «Я справлюсь сама».

Для неё этот дом был частью ландшафта, как лес или река. Жестокой, но естественной стихией. Если он сейчас войдет туда, сломает этот устоявшийся круговорот зла, он станет врагом не только ей, но и самой реальности, в котором она пытается выжить.

Изнутри донесся глухой удар — тело, упавшее на пол, или стул. Голос женщины перешел в рыдание, смешанное с проклятиями.

— Ну что стоишь?! Швейцара из тебя никто не собирал! Работай!

Мис вздрогнула. Лицо оставалось каменным, но уголок её глаза дрогнул. Только миллиметр движения.

Аластор видел этот микро-экспрессию. Он видел, как её пальцы, державшиеся за ручку двери, побелели от напряжения.

— Моя дорогая Мис, — произнес Аластор. Его тон изменился. Театральная маска спала, оставив лишь холодную, смертельную серьезность настоящего убийцы. — Вы всегда можете просто уйти куда-нибудь.

— К сожалению не сегодня, — голос девушки прозвучал глухо, словно издалека.

— Нет, — в этом одном слове было столько ледяного авторитета, что даже ночной ветер замер. — Никто не заставляет вас оставаться там, где вас не видят. Никто, кроме страха. А я думаю, мы с вами договорились, что у вас нет недостатка в смелости.

Мис обернулась. Её золотистые глаза встретились с его взглядом — бледными точками в свете фонаря. В ней шла борьба. Борьба долга перед родителями и нового, едва прорастающего чувства: права сказать «нет».

Аластор сделал шаг назад, освободив дорогу. Жестикуляция была театральная, почти циничная.

— Вот видите, дверь открыта. Мир огромен, мисс. И полно мест, где не слышно подобных голосов. Лес. Поле… Мой кабинет. Вы всегда можете выбрать выход. Вам не обязательно оставаться с этими ничтожествами сегодня.

Мис посмотрела на дверь, потом на Аластора. В её глазах мелькнуло нечто новое — не страх и не привычка, а искра сомнения. Осознание того, что другой вариант существует.

Она медленно опустила руку с замка.

— Возможно в другой раз… — прошептала она.

Аластор стоял посреди улицы, слушая, как внутри вновь начинается скандал, но теперь он казался ему более далеким. Менее важным.

— Вы достойны тишины, — сказал он ей.

— Спасибо, мистер Ал, — донёсся её голос, чуть глуше. — Завтра... завтра я буду в баре к вашему привычному времени.

— Я буду ждать. С нетерпением, моя дорогая.

Она закрыла дверь. Щелчок замка прозвучал четко, отрезая звуковой поток изнутри.

Аластор остался один на улице.

Его кулак сжался. Внутри разлилось неприятное чувство — смесь ярости на родителей и странной, теплой гордости за девушку, которая, несмотря на все, не потеряла голову. Он поправил перчатку, скрыл следы своего присутствия, которые могли бы выдать его долгую задержку здесь, и повернулся к дороге домой.

Эта ночь показала ему одну простую истину. Он привык уничтожать то, что ему мешает. А теперь он захотел построить стену вокруг этого маленького, больного мира, чтобы в нем жила только она.

~~~

Захлопнутая дверь заглушила гул родительской ссоры, оставив Мис наедине с звенящей тишиной своей комнаты. Воздух здесь пах пылью, старой бумагой и чем-то затхлым — запахом жизни, которая давно перестала расти и просто застойно прогнила.

Мис легла на старую кровать и тяжелая, свинцовая усталость мгновенно обрушилась на её плечи. Это была не та лёгкая утомлённость от долгой прогулки по полю или ночных странствий по лесу, когда тело отдыхает, а душа подзаряжается. Нет, это была усталость души, выжатой до капли. Каждый вечер этот дом вытягивал из неё остатки сил, требуя отдачи, которой у неё самой не было — ни денег, ни таланта, ни умения быть «нормальной».

Она лежала в темноте, глядя на потолок, где тени от уличного фонаря рисовали знакомые трещины. Её мысли, предательски активные, снова и снова возвращались к фигуре в красном пальто и театральной улыбке. К нему, Аластору.

Они познакомились так обыденно — через грязное окно бара и скучающий взгляд. Тогда он казался ей просто странным клиентом, слишком хорошо одетым для этого захолустного места. Она ожидала того же презрения, которое дарят ей другие при взгляде на её мужской костюм и странную внешность. Ожидания привычных колющих шуток, попыток «исправить ошибку» природы руками или словами.

Но Аластор не сделал ни того, ни другого.

Вспомнилась ночь в лесу. Та самая, когда реальность рассыпалась вокруг неё осколками ужаса. Когда крики сменились тишиной, а она стояла вся бледная, ожидая, что убийца решит избавиться от свидетеля. В те секунды каждый инстинкт звал бежать, но ноги не слушались.

Он мог убить её. У него была возможность. Но вместо этого в следующую их встречу в лесу, он предложил платок. Он ни о чём не спрашивал, не посмотрел на неё с брезгливостью жертвы.

— Ваша кровь пачкает одежду, — сказал он тогда голосом, спокойным, как глубина колодца.

Мис даже сейчас чувствовала тепло этой фразы, парадоксальное тепло от рук человека, который умел забирать жизнь одной лишь улыбкой. Он не видел в ней «уродку». Для него она была удивительной, достойной уважения. По крайней мере так он однажды выразился. И эта простота восприятия ломала всё, к чему она привыкла за всю свою жизнь.

Ещё одним толчком для размышлений стало её признание. За ужином, среди запаха шампанского и тихого шума радио, она выплюнула этот страх:

«У меня нет вкуса».

Она боялась сказать это. Боялась услышать что это ненормально, слова, которыми родители пользовались так часто. Но Аластор... Он просто кивнул, не прервав беседы. Ему оказалось всё равно. Или ему было интересно наблюдать за ней. Сейчас, лежа в темноте, Мис ловила себя на том, что рада именно этому. Он не стал жалеть её и не стал отвергать. Он принял её ограничение как данность, часть её карты мира, которую она носит с собой.

Тяжелое дыхание немного выровнялось, и сердцебиение, успокоившись, начало стучать в ритме другого воспоминания.

Её мысли окунулись в детали его внешнего вида, которые раньше казались просто частью игры, а теперь манили, словно магнит. Этот крой костюма... Он сидел на нём идеально, подчеркивая плечи и осанку хищника, уверенного в себе. Ей нравилось представлять, как ткань скользит по его рукам, когда он делает жест. Нравился этот глубокий, бархатный голос, который мягко шептал её имя. «Моя дорогая Мис». Как только она произносила эти слова мысленно, ей становилось жарко.

И этот язык, те слова, которыми он оперировал — «диссонанс», «эстетика», «перформанс». Они отличались от всей той грубой, плоской лексики, которую она слышала от жителей города и родителей. Его речь была живой, цветастой, будто он ходячая книга старых сказок или радиоэфира из другой эпохи. Глядя на него, Мис чувствовала себя человеком из другого измерения.

— Может, я схожу с ума? — тихо пробормотала она в подушку, кусая губу.

В этом была опасность. Привязываться к человеку, который опаснее любого. Кто может решить её судьбу одним движением руки. Но парадоксально то, что именно рядом с ним Мис впервые чувствовала себя живой, видимой и... желанной. Не как объект для насмешек или мужских желаний, а просто как особая загадка, которую хочется разгадывать.

За окном выла собака где-то вдалеке. Мис завернулась в одеяло плотнее, стараясь удержать эти новые, тревожные чувства, пока сон окончательно не смотил её . Завтра она увидит его снова. И будет ждать этих слов, этой улыбки и того редкого момента тишины, который он давал ей в шумном городке Баю.