Двадцать два веронца, или Как вам это понравится, сэр Уильям? (джен)

Ах, неужели, неужели, неужели не хочется вам,

Налетая на скалы и мели, тем не менее, плыть по волнам.

В бурном море людей и событий, не щадя живота своего,

Совершите вы массу открытий, иногда не желая того.

Брэд Питт спас мир за двенадцать секунд. Так, по крайней мере, утверждала реклама какого-то боевика, которую мне довелось случайно увидеть почти двадцать лет назад и которая по сей день служила для меня эталоном тайм-менеджмента, заставляя паниковать похлеще Белого Кролика каждый раз, когда время, выделенное для завершения какого-либо дела, оказывалось ограничено. Сейчас оно было особенно ограничено — пусть и не двенадцатью питтовскими секундами, но примерно двадцатью семью часами до дуэли, после которой карета превратится в тыкву, вернее, пьеса в непоправимую трагедию. А поскольку я не Брэд Питт, у меня были серьёзные основания паниковать. И будь я по-прежнему одна, паниковала бы все оставшиеся три часа до бала в доме Капулетти, дорогу к которому я, к слову, решительно не знала и вряд ли отыскала бы самостоятельно. Впрочем, кто знает, может, туда следовала поющая и танцующая парадная процессия из карет, лошади которых отплясывают синхронную джигу с грацией балета Мариинки. Да, от фортелей утреннего извозчика я не скоро оправлюсь.

К счастью, безвестное и безоружное одиночество мне больше не угрожало: пообщавшись с Парисом ещё некоторое время, я с радостью убедилась в том, какого могущественного союзника заполучила. Всё-таки знатное положение вкупе с живым пытливым умом — сочетание козырнее некуда. Эх, Джульетта, такого парня проморгаешь!.. Даже становилось жаль графа, когда я думала о том, что основополагающую любовную линию в шекспировском сюжете вряд ли возможно изменить. Ведь отследить на маскараде появление Ромео, которого я видела один раз и запомнила лишь в общих чертах, узнать среди множества масок именно его, подловить и отвадить в нужный момент... Немыслимо. Ещё яснее это стало после того как Парис показал мне варианты карнавальных масок. Если отличить в толпе лисий хвост Меркуцио ещё представлялось возможным, то узнать Ромео под какой-нибудь подобной, простите, харей, было бы гиблым делом. Нет, Парис, прости, но как бы я ни хотела помочь, твоя партия проиграна заранее.

Таким же медным тазом, как и планы пока ни о чём не ведающего Париса, накрылись мои намерения посетить Лоренцо до бала. Если вам кажется, что, имея в запасе почти три часа времени, вы успеете смотаться в храм на другой конец города, найти монаха, убедительно посвятить его во все тонкости грядущей трагедии и вовремя вернуться, то вы жестоко ошибаетесь. Однако нельзя было и сидеть на месте, чтобы не попасться Меркуцио, если тот всё же помнит о моём существовании и соизволит заявиться домой. Парис решил этот вопрос с присущей ему галантностью. Ещё немного поболтав и подготовившись к маскараду, мы отправились колесить по Вероне, а точнее, превратили карету Париса в хорошо задрапированный передвижной стратегический объект, где мы под цоканье лошадиных копыт разрабатывали план по покорению девичьего сердца Джульетты. Стоит отдать Парису должное, он позаботился и о моей конспирации и за пять минут сочинил легенду, которую я теперь зазубривала, пока мы стремительно приближались к дому Капулетти.

— Синьора Беатриче, я знаю вас лишь несколько часов, но имел честь убедиться, что вы весьма умный человек, — доверительно сказал Парис, беря в руки маску. Его взгляд задержался на мне, будто граф раздумывал, стоит ли добавить что-то ещё, что он явно хотел сказать. Парис вздохнул. — И всё же, заклинаю вас всеми святыми... не наделайте глупостей.

Я кивнула, затягивая на затылке атласные ленты.

— Не беспокойтесь, граф.

— Вы понимаете, как сильно я её люблю, раз решился принять вашу авантюру. Я доверяю вам свою честь.

— Если мой обман раскроется, то служанку, посмевшую так пошутить над своими господами и союзником, никто не защитит, — усмехнулась я. — Я доверяю вам свою жизнь.

Парис ответил мне долгим задумчивым взглядом, пронзительным и чёрным, как сама ночь, молча кивнул и надел маску. Лошади остановились, и через несколько секунд слуга отворил дверь кареты. Свет уличных огней ворвался внутрь. Я на мгновение зажмурилась. Парис с кошачьей грацией скользнул наружу и помог выбраться мне.

Дом Капулетти, конечно, не мог сравниться с поместьем Эскала, но Боже мой, до чего же он был огромен! Если бы не вежливое, но настойчиво продвижение Париса вперёд, я бы так и застыла посреди дороги, поражённая великолепием этого здания, которое в сгустившейся поздневечерней темноте обрело черты мрачного замка с привидениями, лишь снизу выставленными вдоль главной дороги огненными светильниками. Из распахнутых дверей роскошного особняка уже доносилась музыка.

— Мы не опоздали? — шёпотом уточнила я, едва наклоняясь к Парису.

— Это было бы дурным тоном, — так же украдкой ответил он.

Нога практически перестала болеть, и ряд беломраморных ступеней я одолела без труда. Сердце почему-то заходилось всё более тахикардическим стуком. Хотя почему «почему-то»? Я, блин, иду на бал, настоящий бал у Капулетти!

Стоило нам переступить порог, как дорогу нам преградили распахнутые объятия невысокого полноватого мужчины в длинном, тёмно-красного бархата камзоле с роскошным золотым шитьём. Круглые щёки, нос с небольшой горбинкой и прилизанные на висках серебристые волосы делали его чем-то похожим на Эбенейзера Скруджа, только хорошо откормленного и в благодатном расположении духа. Маски на нём не было.

— Мой дорогой... — он осёкся на полуслове, скосив взгляд на меня. — Дорогие! Какая честь! Неужели сам Юпитер спустился к нам с Олимпа? Не принесёте ли вы нам грозу на своих могучих крыльях? Милый граф, — он тепло обнял Париса и шутливо погрозил ему пальцем, — я вас узнал! Но! Маску можете не снимать. Однако не ожидал увидеть вас... со спутницей.

Острый белоснежный клюв с золотой окантовкой частично скрыл ответную улыбку Париса.

— Позвольте представить вам мою дальнюю родственницу, — не моргнув глазом, ответил мой подельник. Я изобразила молчаливый полупоклон. — Синьора Беатриче Флора — дочь кузины мой матери. Она приехала из Мантуи лишь сегодня утром, и, признаться, застала врасплох даже меня самого, — он послал мне лучезарный взгляд, в котором так и читалось: «только не выдай никого.» — Я уже поделился с ней новостью о благословении, данном вами мне и моей дорогой Джульетте. Вы сами понимаете, как трудно удержать подобную радость в тайнике сердца. Итак, я счёл необходимым познакомить мою милую кузину с той, кого я счастлив называть своей невестой — и вот мы оба здесь.

Синьор Капулетти благодушно рассмеялся.

— А ваша кузина не только очаровательна, но и очаровательно молчалива! Редкое достояние для женщины. Донна Флора! Позвольте устлать цветами ваш путь в нашу скромную обитель.

Я с трудом удержала ответный смех. Действительно, псевдоним, довольно наглым образом взятый мной из малоизвестной, но горячо любимой мною пьесы, как нельзя более органично сочетался с сегодняшним образом: мне всё-таки дозволили отправиться на бал в выбранном платье, к которому Парис ловко подобрал полумаску из бархата цвета хвойной зелени, украшенную лаконичной объёмной вышивкой из бледно-розовых цветов: три цветка среднего размера около правой брови и два маленьких — на левой щеке. Вопрос наличия женских нарядов в доме Эскалов по-прежнему оставался щекотливо-открытым, но я предпочла его лишний раз не задавать. Мало ли что узнаешь... Парис тактично подхватил меня под локоть, отвоёвывая обратно исключительное право на наш древнеримский тандем.

— Благодарим вас за щедрое гостеприимство, синьор, — произнёс он. — Если вы позволите, я хотел бы... — его живые тёмные глаза забегали по залу, выражая мысль куда более красноречиво и расторопно, чем учтивые речи.

— Да, да, конечно! — синьор Капулетти замахал руками и откатился в сторону, пропуская нас дальше. — Проходите, угощайтесь, танцуйте, однако проявите самую малую толику терпения! Бал только начался. Позвольте ночи всецело вступить в свои права, и тогда увидите, как наша полярная звезда засияет на небосклоне.

Парис терпеливо кивнул:

— Для меня не будет музыки прекраснее звука её шагов, а до тех пор — что ж, уйду считать минуты! Быть может, у времени найдётся немного сострадания, чтобы прислушаться к влюблённым сердцам и пойти быстрее.

Я восхищённо уставилась на графа. Ну как красиво страдает! Парис тем временем под руку увлёк меня вглубь зала мимо синьора Капулетти и, видимо, наметив какую-то цель, двинулся к ней, грациозно лавируя между танцующими и беседующими тут и там людьми. Наш план предполагал разделение в толпе: ослепительного Париса было слишком легко заметить, а потому ему предстояло томиться в одиночестве в ожидании Джульетты, а мне, как существу более невзрачной окраски, следовало до поры до времени затеряться среди гостей. О своих интересах, которые этот план покрывал с лихвой, я, конечно, умолчала. Кроме того, было бы крайне глупо попросить Париса помочь мне кого-нибудь идентифицировать. «Служанка Капулетти» априори должна была узнать своих господ в самом немыслимом облачении... Мда, «я милого узнаю по походке», версия ренессанса, медиевал кавер. Я вздохнула.

Золотой клюв Париса приблизился к моему уху.

— Вы хорошо держитесь, — шепнул граф. — Помните, о чём мы договорились. Поговорите с Джульеттой...

— ...после третьего танца, в перерыве, я всё помню.

— Не отвлекайтесь. И... — мы достигли противоположной стены зала, около которой были расставлены длинные столы с закусками и сновали туда-сюда слуги в тёмных ливреях. Парис отпустил мой локоть и отступил на шаг. — Хорошо проведите время, — искренне пожелал он.

Развернулся и, не глядя на меня, нырнул обратно в толпу.

Я проводила графа задумчивым взглядом. Этот человек вызывал у меня всё большее и большее расположение, которое тем сильнее перерастало в подлинное восхищение, чем дольше мы общались. Если подумать, Парис действительно умница. Добрый, вежливый, обходительный, скромный, совершенно без задней мысли влюблённый в Джульетту — после шестьдесят второго упоминания её имени я перестала считать, а в том, что все эти дифирамбы он пел от чистого сердца, без цели заболтать меня, сомневаться не приходилось, — честный, смелый и вообще-то реально очень красивый. Даже образ, подобранный им для маскарада, филигранно совмещал величие, изящество и сдержанную силу: белый костюм с золотым шитьём и в таких же цветах маска на пол-лица, изображавшая голову орла со строгими, античными чертами и мощным клювом. С этой орлиной статью Парис был как никогда в своей стихии. Как на такого не залюбоваться, не понимаю. К тому же, первый парень на районе! Родственник герцога, перспективный... Да, я симпатизирую Парису. Если бы это была конкурентная игра, я бы сказала, что я, чёрт подери, подсуживаю Парису! Конечно, я понимаю, что мне вряд ли удастся изменить русло главной шекспировской реки, но выполнить обещание и поговорить с Джульеттой я просто обязана. Ну или хотя бы постараться. После третьего танца, да? Ну что ж, время у меня ещё есть. А пока...

Я повертела головой. Бог мой, сколько здесь масок! По ощущениям, люди набивались в зал в геометрической прогрессии. Ни о каком порядке и единстве стиля, как в известных мне театральных адаптациях, и речи не шло. Рогатые фавны, шуты с размалёванными ухмылками, длинноносые гротескные физиономии из папье-маше, войлока, бархата. Изящные лёгкие полумаски из атласа, скалящиеся звери, львы, тигры, кроткие олени и даже что-то совсем уж немыслимое и неопределимое. Пусть это был не роскошный венецианский карнавал, но карнавал, в своём роскошном многоцветии подобный венецианскому. У дальнего конца стола я заметила знакомую каштановую шевелюру. С самым что ни на есть благопристойным видом Грегори поправлял цветы в вазе. Вдруг его полуприкрытые глаза вспыхнули, слуга бойко огляделся, с молниеносной скоростью запихнул за пазуху марципановый пряник и снова вальяжным движением поправил розовый бутон. Ай прохвост! Я улыбнулась. Интересно, они с Самсоном действительно надеются, что их утренняя знакомая сможет попасть на бал? Держу пари, сними я сейчас маску и предстань перед тем же Грегори в этом образе, он бы сильно удивился. Впрочем, маска не гарантия, что он или Самсон меня не узнают, так что лучше бы держаться от них подальше... Я попятилась вдоль стола и стала около колонны. Будет куда юркнуть, если что.

Несмотря на открытые двери, от обилия людей становилось уже довольно жарко и душно. Свет от пламени настенных факелов плясал по платьям, маскам, лицам, рогам, венцам и насмешкам, причудливо искажая их ещё больше и обостряя гротескные черты угольно-чёрными тенями, скользил по гобеленам и дрожал, если пламя начинало чадить. Установленные в два ряда, на стенах верхнего и нижнего ярусов, они заливали зал трепещущим оранжевым сиянием, но не могли дотянуть свои светлые языки до потолка, роспись которого терялась в полумраке. Над нашими головами как будто раскинула полог сама ночь. Верхний ярус и последние ступеньки двух широких лестниц по бокам зала словно парили между землёй и этим чёрным куполом неба, возносясь в этот таинственный полумрак, и те, кто стоял там, казались уже не людьми, а словно бы отчуждёнными сущностями, странниками, заглянувшими к нам из иных миров. Вот эта красивая женщина — я готова поручиться, что она красива, сказочно красива острой львиной красотой, хотя лицо её скрыто багряной маской, а на шее кровавой россыпью сверкают рубины, — она кажется королевой, прекрасной и недостижимой, той самой королевой Маб, о которой уже скоро заговорит Меркуцио. Фигура в глухом тёмном костюме рядом с ней — мужчина стоит вполоборота, оперевшись спиной о перила и через плечо глядя вниз на танцующих, ни лица, ни взгляда не видно под чёрной маской с острым клювом; образ почти как у Париса, но словно бы перевёрнутый с ног на голову, искажённо-зловещий, — не иначе как кто-то из ночных духов или демонов Дантова ада, проникших сюда под псевдочеловеческой личиной... Вот поднимающийся к ним синьор Капулетти, по мере того, как ноги несут его всё выше по лестнице, обретает углублённые тенью и пламенем черты короля-заговорщика, из благодушного земного хозяина дома превращаясь в змея под львиной шкурой, в отравителя Клавдия — беги, дева в рубинах, беги, Гертруда! — и даже зажатая в руке шутовская маска Панталоне не спасает его от...

Так, стоп.

Я встрепенулась. Загадочное впечатление о троице на верхнем ярусе как рукой сняло. Синьор Капулетти что-то проговорил на ухо женщине в рубиновом ожерелье, и та задумчиво покачала роскошной головой, аккуратным жестом точёной ручки указав на нахохлившуюся фигуру в чёрном. Мой «Клавдий» только отмахнулся и спешно удалился куда-то вглубь второго яруса.

Я вся подобралась и застреляла глазами по сторонам. Честно говоря, из этой точки решительно не видно, где именно сидят музыканты, но готова поспорить, что их будет отлично слышно отовсюду; тем более, уж я-то узнаю ту самую музыку, когда она заиграет...

То есть вот прямо сейчас.

Вспыхнули огни. Одновременно в нескольких точках верхнего яруса — факелоносцы! Нет... Я заворожённо уставилась на четыре фигуры, которые с невероятной, не подчиняющейся никаким законам физики и человеческих возможностей синхронностью крутили в руках горящие с обоих сторон факелы.

Заклинатели огня...

По залу пронёсся благоговейный ропот. Пламенный рисунок приковывал всё внимание к себе, чаровал, гипнотизировал: восьмёрки, круги и зигзаги; внезапная вспышка — факел взвился в воздух и пронёсся от одной лестницы к другой, пролетев прямо над головами охнувших от ужаса гостей. Ловкие руки подхватили его и вплели в дивный и страшный магический рисунок жонглирования огнём. Ритм, чёткий, выверенный, в котором не было права на ошибку, калейдоскопический узор пламени и восторга. Жонглёры поднялись по лестнице, собрались в одну точку, соединили факелы, точно инквизиторы — и пламя вдруг задохнулось, исчезло, словно и не бывало.

А за ними возникла она.

Жонглёры расступились.

Торжественным шагом синьор Капулетти под руку вывел на верхний ярус неземное серебряное существо, и вмиг стали ненужными факелы, луна, звёзды, да вообще никаких источников света не нужно в этом зале, никаких, кроме неё. Господи, какая же она красивая... У меня заслезились глаза — не то от дыма, не то от того, что надо было всё-таки дышать. Как же сильно я понимаю Париса, Ромео, Тибальта, да вообще всех, кто сейчас не в силах был отвести взгляд от этого невесомо-нежного воплощения юности и чистоты. А скрипки всё пели и пели...

Весь мир сошёлся в одной точке, от которой мне теперь было не оторваться. Мучительно плавно, точно замедляясь от опасения сделать неверный шаг, разрушить эту чистую хрустальную красоту, к Джульетте приблизился Парис и с благоговением поклонился; синьор Капулетти вложил её руку в его и растворился в тени. Джульетта ответила тактичным полупоклоном, и они принялись спускаться к гостям. Я цеплялась за свою колонну, отчаянно желая только одного: чтобы никому сейчас не пришло в голову втянуть меня в танец, ибо я хочу просто на это смотреть. Наверное, так могла бы сходить на землю по лунной ряби сама Артемида или Селена. Не знаю, кого изображал костюм Джульетты, но он подходил ей как нельзя лучше. Игнорируя тупую боль в ноге, я забралась на объёмное основание колонны и вытянула шею, чтобы лучше видеть происходящее внизу. Вот они спустились, Парис повёл её в центр зала; ага, так, всё ещё видно; батюшки, да любой зритель оригинальной французской версии умер бы за то, что сейчас вижу я. Джульетта неловко, осторожно положила одну руку на плечо Париса, тот привлёк её к себе и закружил, и я готова была поспорить, что всё мужское население зала сейчас исходило лютейшей завистью к графу, который и сам, как зачарованный, глазел на свою невесту. А ведь они отлично смотрятся вместе, особенно в таких образах. Строгие античные линии бело-золотого костюма Париса, этот выразительный, хищный орлиный клюв его маски, лаконичная стать и затаённая страсть — и воздушные, плавные, невесомые бело-серебряные волны ткани в костюме Джульетты, аккуратная вытянутая маска с полумесяцем на белоснежном лбу, которая так сказочно прячет в тени её кроткие глаза... Джульетта блондинка, и сейчас, в этом костюме, в этом освещении, она кажется сотканной из лунного света, дрожащим огоньком светлячка, который может исчезнуть, стоит раз упустить его из рук.

Нога соскользнула с опоры, и я с писком съехала вниз. Пара пропала из поля зрения. Блин! Человеческое море заколыхалось — а может быть, танцы уже давно в разгаре, а я и не заметила? Я попыталась снова забраться на своё место в импровизированном амфитеатре, но кто-то зацепил меня локтем, оттеснил в сторону, я уклонилась от изящного розового веера, которым мне чуть не прилетело в лицо, и...

— Мама! — взвизгнула я, оказавшись нос к носу с расписной козлиной физиономией.

Физиономия виновато тряхнула виноградными листьями в русых волосах и взяла меня под руки.

— Не откажете мне в танце, синьора?

Бенволио!

Я только растерянно кивнула и попыталась приладиться к общему ритму. Ну, милая мюзикловая механика этого мира, не подведи!

Танцевать у нас всё-таки получалось довольно-таки неплохо, и если сперва мне мешали мысли о том, как бы не наступить никому на платья и моему партнёру на ноги, то затем цикличная затейливая музыка всё же взяла верх, и я стала двигаться намного свободнее. Даже настолько, чтобы заговорить с неожиданным компаньоном:

— Я вас узнала.

— Да? Не может быть! — Бенволио рассмеялся. — И кто же я?

Вы Бенедетто, вор и плут, но это из другого спектакля. Хотя корень в имени тот же.

— Мне не стоит отвечать, если вы хотите сохранить анонимность для хозяев этого дома.

— Достойный ответ достойной леди. Теперь и я узнал вас.

— Но разоблачить не сможете, — очаровательно улыбнулась я, делая поворот по мановению руки Бенволио. — Надеюсь, я не сильно огорчила вашего друга и вас тем, что упорхнула, не предупредив?

— Мы утром не спросили вашего имени, — мы разошлись на шаг, Бенволио поклонился и снова подтянул меня к себе. — Страшно представить, насколько оскорбительным и недостойным было наше поведение. Вы имеете стократно больше прав огорчать нас, чем мы — негодовать по этому поводу!

— Резонно, — хмыкнула я. — Позвольте спросить, а почему фавн? Мне кажется, эта маска больше подошла бы вашему приятелю.

Бенволио ответил улыбкой, которая почему-то показалась мне неловко-печальной. Парень явно был не совсем на своём месте.

— Вы будто читаете мысли, синьора. Сначала мы думали поступить именно так, но затем… Словом, мы с ним обменялись масками. Взгляните.

Он повернул меня лицом к противоположной стене и указал в толпу. Обладатель знакомого блондинистого лисьего хвоста весьма недвусмысленно прижимался к даме в лазурно-синем платье, сияя безупречной кротостью белой маски ангела. Дама была весьма не против. Я с трудом сдержала гомерический хохот. Повезло, что одна рука оказалась свободна.

— Вот это да! — прыснула я в кулак. — Вам подходит! То есть... Вы меня поняли, — я снова развернулась к Бенволио. — А где же ваш третий друг? Преодолел свою тоску или пришёл в костюме Борея, сотканном из его же горестных вздохов?

Бенволио, похоже, шутку заценил и ткнул пальцем куда-то себе за спину.

— Мы сумели убедить его, что этот вечер нельзя пропустить. Он где-то здесь, выискивает свою красавицу.

«Розалину?» — чуть было не ляпнула я, но вовремя осеклась и огляделась вокруг. Ромео, Ромео... где же ты, Ромео? На глаза снова попались Парис и Джульетта, и я испытала прилив благостного эстетического удовольствия.

И тут меня как громом ударило. На другом конце зала гротескной тенью выделялся силуэт застывшего каменным изваянием человека в чёрной остроклювой маске, который стоял, прижав руку к горлу и не отрывая взгляда от танцующих. Ага! Тебя-то мне и надо!

Музыка приостановилась, и Бенволио галантно поклонился мне, демонстрируя, что танец окончен. Я схватила его за запястье.

— Бе... Господин хороший, слушай сюда, — зашептала я на ухо Монтекки, слегка удивлённому такой переменой в утончённой особе. — Мне очень нужно, просто необходимо поговорить вон с тем товарищем, — я за плечи развернула Бенволио к концентрированному сгустку ревности на той стороне зала. Бедный Монтекки аж икнул от неожиданности. — Если я правильно понимаю, это брат Джульетты Капулетти, с которым вы сцепились на площади сегодня утром?

— Да, — Бенволио кивнул. — Т...

— Я знаю, как его зовут, — отрезала я. И тут меня осенило. — Только фамилии, кстати, не знаю.

— Я тоже. Зачем он вам?

В голосе юноши звучало даже не удивление, а неподдельное беспокойство. Я отпустила его плечи, и он, волчком крутанувшись обратно, заглянул мне в глаза.

— Вас, дураков, спасать буду. Посмотри, да он же Париса готов прирезать за то, что тот танцует с Джульеттой, хотя у жениха-то на это прав больше, чем у кого бы то ни было! — я прикусила язык, осознав, что, возможно, сболтнула лишнего, но было поздно. Глаза Бенволио под маской сатира округлились. Похоже, официальный статус Париса в доме Капулетти действительно стал известен ему только сейчас. Представляю, как они с Меркуцио начешут репу Ромео на «Ты нас предал»... — Ты же не хочешь, чтобы он узнал кого-нибудь из вас и тем более решил, что вы покушаетесь на его сестрёнку?

Этого аргумента Бенволио более чем хватило.

— Момент, — он воздел палец к небу, тут же схватил меня одной рукой за талию, прижав к себе, другой изобразил нечто вроде позиции для польки и лихими козлиными прыжками закружил по залу.

Я зажмурилась. Как мы только ни в кого не вписались! Меня вдруг отпустили, и я, раскрыв глаза, увидела только хитрый блестящий взгляд из-под маски Бенволио.

— Синьора доставлена, — шепнул он, подмигнул, развернулся и скрылся.

Я осталась стоять столбом в комплект к той колонне, куда меня столь виртуозно отконвоировали. Мда, помог так помог. Ну, теперь хотя бы есть где спрятаться снова на случай, если меня решат втянуть в танцы. И нога... Я поморщилась. Не стоило её так рано напрягать.

Меж тем мне снова стала хорошо видно Джульетту, которая теперь элегантно вальсировала с каким-то незнакомым господином. Господин был слишком... достопочтенен, чтобы оказаться Ромео, так что беспокоиться было рано — видимо, кто-то из родственников. Парис танцевал с синьорой Капулетти, изо всех сил стараясь не свернуть шею при любовании на танцующую неподалёку невесту. В метре от меня в тени колонн притаился главный ревнивец всея Вероны, тоже не отрывавший взгляда от Джульетты. Костюм у него, кстати, оказался красно-чёрный, а не однотонный, как мне сперва показалось на расстоянии и в тени.

Ну, была не была.

Я набрала полную грудь воздуха и, как восходящий на гильотину, приблизилась к Тибальту.

— Замечательный вечер, синьор, не правда ли? — деликатно начала я.

В меня вонзился угольно-чёрный взгляд. Друг мой, да ты сын Медузы Горгоны. Я прям чувствую. Под таким взором либо окаменеешь, либо кирпичей наложишь, что, в принципе, не составляет большой разницы...

— Я похож на того, кому здесь весело? — прошипел он, буквально выплюнув последнее слово.

— Если честно, нет, — храбро ответила я. — А я?

Тем же взглядом без единого грамма доверия он смерил меня с ног до головы.

— Не знаю.

Сказал, как отрезал. И, конечно, снова отвернулся.

Врёшь, не уйдёшь... Если подпираешь колонну плечом, будь готов, что кто-то встанет прямо перед ней. Мы люди не гордые, мы поместимся. Я опёрлась спиной на многострадальный объект архитектуры и поползла вдоль по его окружности.

— Не вам одному не больно-то радостно, — охотно поделилась я. — Плясать с ушибленной ногой тоже сомнительное удовольствие. Испанский сапог не годится для танцев... — я усмехнулась.

Последнее предложение явно привлекло внимание Тибальта больше, чем всё ранее сказанное. Он глянул на меня не менее раздражённо, но уже с долей непонимания, и соизволил поинтересоваться:

— Зачем?

— Зачем что? — Милый мой, мне каждое слово из тебя клещами вытягивать?

— Зачем вы танцевали?

Я глянула на него через плечо.

— На балу всем должно быть весело. Нельзя же портить картину дурным настроением. Пойдёмте? — я подняла руку ладонью вверх.

— Куда?

— Притворяться вместе.

Музыка продолжала набирать обороты, однако перелилась уже во что-то вроде размеренного менуэта. Несколько секунд Тибальт задумчиво смотрел на меня, потом отделился от колонны и — о чудо! — повёл меня в зал. Уж не знаю, почему, но ожидала, что руки у него окажутся холодными, как у стереотипного трагического злодея, но нет. Руки как руки.

Особенно удивительного впечатления от танца тоже не возникло. Тибальт двигался грациозно, выверенно и плавно, без единого лишнего движения, что, вообще-то, абсолютно естественно для хорошего фехтовальщика; обо мне нельзя было сказать того же самого, и его, возможно, здорово раздражали бы мои отставания и спешки на полтакта, если бы мы оба не отвлекались на Джульетту, которая лёгкой белокрылой голубкой порхала вокруг своего приземистого достопочтенного партнёра.

— Какой-нибудь дядюшка?

— Кузен её отца, — на сей раз Тибальт меня понял.

Я потянула шею, пытаясь в повороте вокруг своей оси не потерять из виду Джульетту.

— Она красивая. Очень.

И тишина была её ответом.

— И такая элегантная, — искренне сказала я. — Смотрела бы и смотрела, как она танцует. Интересно, кто её учил.

— Я.

Чего. Я пропустила шаг и споткнулась, вместо положенного перемещения тупо уставившись на Тибальта. В тёмных глазах под маской впервые плескалось что-то вроде насмешки.

— Нога беспокоит? — осведомился он.

— Нет, я просто... — я вернулась в ритм, уставившись себе под ноги. — Не ожидала.

Несколько кругов мы сделали молча. А если так подумать, чему я удивляюсь? Тибальт ведь живёт не исключительно потасовками с Монтекки, у него семья есть, и Джульетте, как бы он к ней ни относился, он всё-таки... ну, брат. Мой партнёр меж тем пожирал глазами свой белоснежный объект внимания и бровью не вёл относительно того, что я думаю о его внезапном односложном откровении. Ну да, брат. Но не танцмейстер же!

Мимо нас провальсировали Парис и леди Капулетти, и я в очередной раз поразилась тому, сколько сходства в глазах влюблённого графа было с тибальтовским болезненно-голодным восхищением в адрес Джульетты. Во пялятся-то на девчонку, а. И где-то тут шастает Ромео — влюблён и почти готов к употреблению. Где-то я такое уже видела... Вы б ещё, милые мои, Belle на три голоса затянули. Хотя соответствие здесь будет более чем условное: и Парис, и Ромео оба чересчур красивы для Квазимодо и чересчур благонамеренны для Феба, и только исходящему грешной страстью Фролло даже не нужно будет вживаться в роль. Кстати... А это идея.

— Cet océan de passion qui déferle dans mes veines, — нараспев продекламировала я, от души надеясь, что мой французский выговор достаточно понятен для перевода. — Qui cause ma déraison, ma déroute, ma déveine...

Случилось невозможное: Тибальт оторвал взгляд от Джульетты и уставился меня.

— Doucement, j'y plongerai, — пожала плечами я, — sans qu'une main me retienne. Lentement, je m'y noierai, sans qu'un remord ne me vienne...

Выстрел наугад попал в цель — видимо, в этом мире, если ты не имеешь цели именно петь, музыка с небес не включается. Поэтому сейчас я фактически читала Тибальту стихи. На французском. Зашибись знакомство. Надеюсь, он это не в свой адрес воспринял...

— Звучит знакомо, не правда ли? — усмехнулась я. Голос всё-таки предательски дрогнул. Тибальт был заметно озадачен, сбит с толку, а сбитый с толку фехтовальщик — непредсказуемый фехтовальщик. Мне хватило пары лет занятий, чтобы отлично это понять. Только б не выкинул чего...

Тибальт моргнул и без единого слова медленно кивнул. Называется, понимай как хочешь... Рыба моя, я знаю, что Шекспир в оригинальной пьесе не много слов тебе отсыпал, но можно я не буду всё время гадать по твоей психофизике? Я женщина, я воспринимаю информацию ушами!

— Tu vas me détruire, — заявила я, — tu vas me détruire. Et je vais te maudire jusqu'à la fin de ma vie! Tu vas me détruire, tu vas me détruire... J'aurais pu le prédire dès le premier jour, dès la première nuit. Tu vas me détruire...

Судя по напряжённой мыслительной работе, которая отразилась в глазах Тибальта, мой французский оказался достаточно удобоварим, чтобы над ним задуматься. А кто говорил, что мюзиклы не сближают людей? Мой доморощенный лингвист явно собирался что-то сказать, но тут совсем неподалёку от нас раздались тихие слова:

— И я любил?

Вот чёрт.

— Нет, отрекайся, взор! — от этого восторженного голоса Тибальта перекосило. Я отпрянула. — Я красоты не видел до сих пор!

— Монтекки! — прошипел Тибальт, вырвался и стрелой умчался куда-то в сторону лестницы. Побежал жаловаться дядюшке. Ну да, ну да, брось меня прямо здесь, посреди целой толпы гостей. Мало мне ушибленной ноги, теперь ещё и по самолюбию решили вдарить.

Я возвела глаза к верхнему ярусу. Там уже вовсю разгоралась перепалка Тибальта с синьором Капулетти, которую я не могла слышать за музыкой, но иной трактовки быть и не могло: Тибальт, позабыв всякие приличия и активно жестикулируя, пытался развернуть к себе дядюшку, который не спешил отвлекаться от беседы с парой других гостей и поминутно поворачивался то к одним, то к другому, в одну сторону показывая доброжелательную улыбку, а в другую — раздражённый оскал. Наконец синьор Капулетти потерял терпение, и, схватив Тибальта за руку, которой тот едва успел притронуться к чужому рукаву, рывком оттолкнул племянника прочь и недвусмысленно указал направление. Ох, это он зря... Тибальт отступил на несколько шагов, не сводя глаз с дяди и только стискивая кулаки в немой ярости. Синьор Капулетти насмешливо скривился и отвернулся, и тут у Тибальта сорвало все предохранители — он развернулся всем корпусом и помчался вниз с такой скоростью, что чуть не сбил с ног поднимавшегося по лестнице лакея. Пять-шесть секунд — и его как ветром сдуло. Мальчика обидели, мальчик побежал оплакивать новую душевную травму... Я вздохнула. Тибальт, Тибальт, тебе бы, как и всем здесь, повзрослеть и начать думать тем органом, который предназначен для этого природой и эволюцией. И почему я вообще делала какую-то ставку именно на тебя?

Ладно, вернёмся к тому, что происходит в зале. У нас тут должны быть вещи поинтереснее, у нас тут...

Твою налево!

В пяти метрах от меня целовались Ромео и Джульетта.

И это было не самое худшее. Гораздо хуже было то, что ещё в пяти метрах от них застыл Парис, который...

Сердце у меня пропустило удар.

...прекрасно всё это видел.

Очень медленно, как будто сам не сознавая, что делает, Парис поднёс руку к лицу и снял маску. У меня перехватило дыхание. Ни ревности, ни гнева, ни видимого стремления сейчас же размазать соперника по гобеленам Капулетти — в тёмных, резко и опасно почерневших глазах графа мерцал холодный, абстрагированный интерес. И тут он заметил одну незначительную точку на фоне и перевёл взгляд на неё — на пару сантиметров левее и на пять метров дальше. В упор посмотрел на меня.

Но... Я задыхалась. Это и был третий танец!

Я рванула к выходу, разом забыв о больной ноге, о музыке, о планах, обо всём — нужно было просто сбежать, сейчас же скрыться... На полном ходу я врезалась носом в какую-то массивную фигуру; та фигуристо выругалась; маска сползла от столкновения, я сорвала её, чтобы не мешала, и подняла глаза.

— Вот это да! — присвистнул Самсон. — А пташка-то прилетела!

Твою налево, Шекспир, вот зачем было придумывать столько мужчин на один квадратный метр?! Нельзя было напихать в пьесу женщин? Я попятилась и увидела, как Самсон, надвигаясь на меня, делает какие-то неопределённые жесты руками.

— Беатриче? — раздался у меня над ухом второй голос.

Грегори!

Я припустила что есть духу, продираясь сквозь толпу и не обращая внимание ни на оклики Самсона и Грегори, ни на возмущения дам, которым я помяла платья, и кавалеров, которым отдавила ноги. Впереди маячила спасительная дверь. Если не убегу сейчас, то меня догонят, меня разоблачат, меня...

Мне преградила дорогу чёрно-красная материя чужого костюма. Мы с моим нежданным препятствием воззрились друг на друга с равным непониманием.

А в следующую секунду я вцепилась в запястье Тибальта и потянула за собой с единственной фразой:

— Бежим!