Туда и обратно (джен)

Я вышла за дверь. За порогом сидели мама и бабушка — притихшие, унылые, будто их самих отругали. Властимира вышла следом, что-то сказала им негромко, и они обе разом сникли, замолчали. Меня завернули в одеяло, и мама впервые крепко прижала меня к себе.

Но перед этим, пока мы ещё сидели у Властимиры и пили чай, она рассказала мне две свои истории — просто так, чтобы я не боялась.

Первую — про то, как она в детстве полезла за птичьими яйцами на старый дуб, застряла на высоте, ревела на всё село, а снять её пришёл дед, который сам боялся высоты. «И знаешь, что он сказал? — усмехнулась Властимира. — „Слезай сама, я тебе только руку подам. Я в тебя верю“. И я слезла. С тех пор я знала: если кто-то верит в тебя — ты можешь больше, чем думаешь. А если не верит — верь себе сама».

Вторую — про то, как она впервые пекла хлеб и перепутала соль с сахаром. «Всё село ело сладкий хлеб и хвалило: „Ай, Властимира, какая затейница!“ А я стояла красная, как маков цвет, и думала: вот вырасту — буду печь настоящий. И пекла. Всю жизнь. И никто никогда не узнал, что первый мой хлеб был сладкий. Так что, дитя, — сказала она, — ошибки — это не стыд. Это просто первый блин».

Я запомнила. И потом, когда пекла первый свой блин для Радомиры — комом, кривой, — я смеялась и говорила: «Это у нас с Властимиры сладкий хлеб».

За дверью сидели мама и бабушка — притихшие, унылые. Властимира вышла разок, что-то сказала — и больше даже тихих разговоров не было слышно. Меня молча завернули в одеяло, и мама впервые крепко прижала к себе, быстро зашагала прочь, постоянно гладя по спине и шепча: «Ну слава Богу». Бабушка молча шла следом. Я быстро уснула. А проснулась уже дома.

Медвежонка не выпускала из рук. Побежала в туалет — дурацкий замочек вышел естественным путём, без происшествий. Недели две мне снились яркие сны. Где-то похожие на реальность, где-то нет, но я буквально с лёгкостью отпускала себя в эти сонные путешествия. Даже специально фантазировала после — о том, что могло быть дальше. Сны были разные: про пещеры и скалы, разных людей, события, разные устои. Чуть позже я видела сны от лица других людей — которые воевали, любили, теряли или просто тихо жили. Их было много.

А потом пошёл повторяющийся сон.

Он всегда начинался одинаково: я стою внутри каменной башни. Стены холодные, серые, в трещинах и мхе, и если прижаться ладонью — чувствуешь, как от камня тянет сыростью и стариной. Дверей нет. Совсем. Только винтовая лестница, уходящая вверх, в темноту, и узкие бойницы, сквозь которые цедят свет пыльные лучи. Пахнет пылью, камнем и — где-то далеко, наверху — ветром. Я всегда знаю: там, в вышине, окно в человеческий рост, просто проход с небольшим выступом. И если разбежаться — я полечу. И буду свободна.

Сначала я иду. Осторожно, шаг за шагом, ладонь по стене, чтобы не оступиться. Ступени стёртые, скользкие, и каждый шаг отдаётся в ушах. Потом слышу: сзади, снизу, — шаги. Мужские. Тяжёлые, уверенные, неспешные. Он не бежит. Он знает, что я никуда не денусь. И от этого знания у меня внутри всё сжимается, будто кто-то взял сердце в кулак.

Я начинаю бежать. И тут же — дыхание. Оно становится громким, рваным, будто не моё; я слышу его так, словно стою рядом с собой. Сердце колотится где-то в горле, в висках, в пальцах. Ступени летят под ноги, я цепляюсь за воздух, за перила, которых нет, — и всё равно бегу. Ветер становится ближе, сильнее, и я чувствую его запах: мокрый камень, дождь, поле, воля. Ещё немного. Ещё чуть-чуть.

И тут — та самая мысль, которая всегда приходит в этот момент. Может, остановиться? Может, обернуться? Может, он не тронет, если я не буду убегать? Может, если я скажу что-нибудь доброе, улыбнусь, попрошу прощения — он отпустит? Я ведь умею быть удобной. Я ведь умею не мешать. Может, если я не буду бежать, всё закончится?

Но ноги уже несут меня дальше, и я знаю: нет. Не отпустит. И от этого страшно ещё сильнее.

Я добираюсь до верха. Окно — вот оно, проход в человеческий рост, за ним небо, свет, ветер. Я раскрываю крылья — я не знала, что они у меня есть, но они есть, — и прыгаю.

И в тот же миг его рука сжимает мою талию. Резко, крепко, до боли. Он притягивает меня к себе и шепчет прямо в ухо, спокойно, почти нежно:

— Не улетишь. Ты моя.

Мурашки по коже. Давящий страх, ужас, будто на грудь положили камень. И сон обрывается — всегда на этом месте, всегда с этим шёпотом.

Продолжение я увидела гораздо позже. Во взрослой жизни. Во время развода.

Тогда я впервые позволила себе злиться. Не заглаживать, не улыбаться, не быть удобной — а злиться и идти вперёд, дальше, без него. И сон пришёл снова, но в нём всё было иначе.

Я снова стояла на выступе. Снова его рука — только теперь я не замерла. Я не стала ждать, не стала уговаривать себя потерпеть. Я сложила крылья — сама, сознательно, — и резко упала вниз. Ветер засвистел в ушах, сердце ухнуло, но страха не было. Было только ощущение полёта — и собственного решения.

А потом я распахнула крылья. Будто оттолкнулась от воздуха, как от плотной платформы, — и взлетела вверх. Выше окна, выше башни, выше всего, что меня держало.

И в тот день проснулась без привычного давления в горле, без тяжести и ломоты в шее и плечах. Вроде бы ничего не поменялось — но я будто стала другой. Свободной от оков навязанного, наносного. И новое меня уже не сможет задеть.