Готэм: Опочтарение (джен)

Проснулся он от собственного смеха. Очень неудачное начало дня.

Лежал, смотрел в потолок и ждал, пока отпустит. Потолок был чужой: трещина, жёлтое пятно, провод вместо люстры. Ничего смешного. Рот всё ещё улыбался, при каждом выдохе из горла вылезал короткий смешок, и треснувшую губу тянуло. Я прижал язык к нёбу и попробовал дышать носом. Левую ноздрю заложило; через правую пахло холодной картошкой и пепельницей.

Я закрыл лицо ладонью.

— Заткнись.

С пола отозвались:

— Сам заткнись.

Рыжая спала на матрасе, завернувшись в одеяло. Мне достался диван. Диван был короткий, матрас — нет, но вопрос о справедливом распределении спальных мест вчера обсуждать было некому. Я к тому времени мог обсуждать только один предмет за раз и желательно без движения. Сейчас стало лучше: мог обсуждать два. Диван и смерть.

Она высунула руку из-под одеяла, пошарила по полу, нашла носок и отбросила.

— Ты чего ржёшь?

— Не знаю.

— Сон?

Сна я не помнил. Попробовал ответить, но вместо слов опять вырвался смешок.

— Наверное.

Рыжая приподнялась на локте и посмотрела на меня, потом на стакан возле дивана.

— Вода там. Только не опрокинь. Там ещё удлинитель.

Я нащупал стакан, выпил два глотка и на третьем закашлялся. Рыжая вытащила удлинитель из-под дивана и отодвинула ногой.

— Я же сказала.

— Не опрокинул.

— Ты стакан ещё держишь.

Я поставил стакан на пол. Она легла обратно, но одеяло на голову уже не натянула.

Сел и подождал, пока комната закончит противоракетный манёвр. На полу возле ботинка лежала серьга; я поднял её и положил на стол.

Вчера Рыжая из-за этой херни чуть не разобрала барную стойку. Серьга всё время была у неё в кармане — выяснилось уже здесь, когда она полезла за зажигалкой. Мне достался фингал, бармену — разбитый нос. Серьга пережила вечер прекрасно.

— Нашёл? — спросила Рыжая.

— На столе.

Она прищурилась, разглядывая серьгу, и протянула руку. До стола не достала.

— Положи к другой. В кружку.

В кружке лежали вторая серьга, две монеты и использованная спичка. Положил.

— Ты хоть извинилась?

— Перед кем?

— Перед барменом.

Она повернулась ко мне всем лицом.

— А ты?

Я посмотрел на свои костяшки. На правой руке кожу стянуло коркой; когда сжал пальцы, она лопнула.

— Понятно. — Рыжая перевернула подушку холодной стороной вверх.

Я встал и пошёл умываться.

* * *

В зеркале над раковиной обнаружился человек, которого следовало куда-нибудь сдать. Глаз заплыл, губа треснула, на подбородке засохла кровь, не вся моя. Волосы торчали так, будто меня вытаскивали из машины за голову. Зато рот наконец закрылся, и я долго полоскал его водой.

Умыться целиком не получилось. Стоило задеть скулу, как глаз начинал пульсировать. Я намочил край полотенца и промокнул подбородок. На ткани осталось бурое пятно.

— Полотенце какое взял? — донеслось из комнаты.

Посмотрел. Синее.

— Синее.

— Верни! Твоё на батарее.

На батарее лежала серая тряпка.

— Поздно.

Рыжая выругалась. Я застирал угол, повесил полотенце обратно пятном к стене. Постоял и повернул наружу: всё равно найдёт.

Из комнаты донеслось:

— Молоко купи.

— Чего?

— Молоко. Белое такое. В кофе льют.

Я открыл холодильник. Внутри стояла пустая бутылка.

— А это зачем?

— Чтоб помнила купить.

Рабочая система. Теперь помнил я.

На столе нашёлся карандаш. От коробки с бургерами оторвал чистый угол и написал:

Молоко.

Подумал.

Сигареты.

Ещё подумал и дописал:

Забрать бельё.

Хороший список, скромный. Если не торопиться, хватит на весь день.

Рыжая приоткрыла глаз.

— Опять пишешь?

— Ага.

— Хлеб добавь.

Добавил хлеб.

— Только мягкий. Вчерашний у нас есть.

На краю стола лежала половина батона. Я нажал на корку, и стол качнулся.

— Понял.

Я натянул пальто. Подкладка завернулась, рука застряла; пришлось вытащить её и начать заново. Рыжая наблюдала с матраса.

— До магазина дойдёшь?

— Собираюсь.

— Если опять в бар свернёшь, хоть молоко сначала занеси.

Я проверил карман: телефон, деньги, квитанция. За подкладкой ничего не потерялось.

— Вернусь.

— Я тебе ключ на тумбочку положила. Не забудь.

Я взял ключ. У двери пришлось переступить через её сапоги; один поднял и поставил рядом со вторым. Рыжая уже закрыла глаза.

Вот теперь опасный человек полностью подготовился к выходу.

* * *

А что вы, детишки, думали? Я в рай попал?

Это хренов, мать его, Готэм.

У подъезда кто-то обоссал домофон. Где-то на третьем этаже орали друг на друга люди, которые ещё вчера собирались жить вместе долго и счастливо. Мусорный бак горел, но лениво, без огонька. Возле него стоял мужик и грел ладони. Я обошёл лужу.

— Прикурить есть?

Мужик показал на бак. Справедливо.

Здесь нет справедливости. Есть отдельные удачные совпадения. Например, кто-то поджёг мусор ровно тогда, когда тебе понадобился огонь.

Я нашёл у края обгорелую щепку, сунул концом в огонь. Мужик подвинулся, пропуская меня ближе. Над горящим пакетом скручивался чёрный дым; пришлось задержать дыхание, пока прикуривал.

— Всю ночь орёте, — проворчал он.

— Мы?

Он ткнул подбородком на третий этаж.

— Они.

Сверху донеслось: «И ключи оставь!» Что-то ударилось о стену.

— Уже расходятся, — предположил я.

— Третий раз.

Я бросил щепку обратно в бак. Мужик снова протянул к огню ладони.

В конце улицы взвыла сирена. Я посмотрел налево, направо и пошёл в другую сторону. По телевизору довольно доходчиво объяснили, что хотят со мной познакомиться. Сегодня у меня другие планы. Молоко, например.

И нет, сейчас с крыши никто не спрыгнет.

Здесь нет, мать его, Бэтмена. Я проверял.

Поначалу даже старался. Слушал местные байки, смотрел новости, выспрашивал у людей, которые по ночам занимаются вещами, располагающими к встрече с крупной летучей мышью. Полиции они боялись. Конкурентов боялись. Некоторые боялись собственных жён. Бэтмена не боялся никто, потому что не было его — ни сейчас, ни раньше, насколько я сумел выяснить.

А вот Джокер здесь есть. То есть я. То есть должен был быть я.

Ну и представьте себе моё охренение.

* * *

У продуктового разгружали фургон — другой фургон, другой водитель. Этот был целый и ругался с продавцом из-за ящиков. Я остановился чуть в стороне, пропустил его с грузом.

— Дверь подержи, — буркнул он из-за верхнего ящика.

Я упёрся ладонью в стекло. Он прошёл боком, задел моё пальто мокрым картоном и крикнул продавцу, что пересчитывать надо было до разгрузки. Он даже не посмотрел на меня. Хорошо: мне нравилось, когда водитель занимался ящиками. Очень содержательная жизнь у человека. Взял ящик, отнёс ящик. Домой придёт на своих ногах.

Я зашёл в магазин. Над кассой работал телевизор, и там опять были мои трубы. Звук был выключен, зато внизу ползла надпись про неизвестного стрелка. На стоп-кадре я сидел, свесив ноги, и выглядел именно так, как себя тогда чувствовал. Мерзко выглядел.

Кассир посмотрел на экран, потом на меня. Салфетка, которой он протирал прилавок, остановилась у самой кассы. Он скомкал её и убрал под стойку. Из подсобки всё ещё спорили про ящики.

Я взял корзинку.

— Молоко где?

— В конце.

Я пошёл в конец зала. У холодильников пахло мокрой тряпкой. Рядом с ценой на молоко висел жёлтый кружок с нарисованной улыбкой.

Улыбнись низким ценам!

Я посмотрел на цену. Кружок был психически крепче меня.

Я взял бутылку, на пальцах осталась холодная влага. Постоял с бутылкой у открытого холодильника, пока тот не запищал. Рядом женщина выбирала йогурт. Достала упаковку из-за моей руки, сказала «извините» и пошла дальше, не поднимая головы. Я закрыл дверцу.

В отражении под жёлтым кружком стоял мужик с разбитой мордой. Угол рта у него опять полз вверх.

* * *

Я-то не хочу быть Джокером. Вот совсем. Мне не нужен фиолетовый костюм, мне не нужно смешить город, мне не нужно доказывать человечеству какую-то особенно глубокую хуйню.

Я видел достаточно версий этой истории. В той жизни это можно было выключить. Закрыть вкладку, отложить комикс, пойти поссать. Здесь, когда отворачиваешься, люди никуда не исчезают: продолжают орать, истекать кровью, искать деньги на операцию.

И мне очень не нравится, как быстро я научился среди этого жить.

Первое время я думал: главное — не делать определённых вещей. Не наряжаться, не придумывать себе кличку, не лезть на сцену. Потом заметил, что сцена мне уже не нужна.

Неделю назад стоял в очереди за кофе. Передо мной какой-то ублюдок тыкал кассирше в лицо купоном.

— Здесь написано: второй бесплатно.

— Акция до вторника была.

— А я когда должен был прийти? С работы отпроситься?

Она повернула купон датой к нему. Он оттолкнул бумажку обратно.

— Управляющего позови. Ты читать умеешь вообще?

Кассирша сняла очки и долго тёрла край одного стекла фартуком. За мной женщина переставила сумку с одного плеча на другое. Никто никуда не уходил.

Я полез за мелочью. Можно было доплатить за его сраный кофе. Можно было велеть ему заткнуться. Обе мысли я проскочил почти сразу. Мне уже хотелось высыпать деньги на пол. Пусть собирает при всех. Хотелось объяснить ему, что бесплатно бывает именно так, и посмотреть, как он наклонится. Я даже место выбрал — между его туфлями и мусорным ведром.

Монеты нагрелись в кулаке. Кассирша что-то спросила, но я не расслышал — смотрел на неё и представлял, как она улыбнётся, когда я всё это проделаю.

— Вам что? — повторила она.

Мужик уже ушёл. Купон лежал возле кассы, надорванный пополам. Она держала пустой стаканчик и смотрела на мой рот.

Я заказал кофе и расплатился купюрой. Мелочь так и держал в кулаке, пока не вышел на улицу.

Купон, понимаете? Всё начинается с какой-нибудь ничтожной херни. А я успеваю мысленно разогнаться так, что обратно идти страшно.

Мне бы хотя бы обычным психопатом остаться. Из тех, которых забирают в дурдом, отбирают шнурки и велят не трогать санитара. Посидел, поел кашу, поругался с телевизором. Вот до чего доторговался. Уже это кажется приемлемым.

А вообще-то я хочу просыпаться потому, что выспался. Покупать хлеб. Разговаривать с человеком и не следить за каждым движением собственного рта.

Но нет. Кому-то понадобилось выкрутить всё на максималки. Судьба, мать её.

* * *

Хлеб стоял у кассы. Я взял батон, положил рядом с молоком и попросил сигареты. Кассир потянулся к верхней полке.

— Другие. Слева.

Он взял пачку справа.

— Ещё левее.

Пришлось показать пальцем. Он проследил за рукой, достал нужную пачку и положил возле хлеба. Пробил покупки, назвал сумму и уставился мне в переносицу. На экран он больше не смотрел.

Я отсчитал деньги, но из первого кармана не хватило. Сунул руку во второй — кассир сразу отодвинулся от стойки, — нашёл ещё купюру и положил сверху.

— Всё?

— Да. Всё.

Он не пересчитал, просто сгрёб деньги в ящик.

— Пакет нужен?

— Ага.

Он достал пакет и долго не мог разлепить края: пальцы скользили. Я смотрел, как он с ними возится, и чувствовал, что он это замечает.

— Дай сюда.

Отдал сразу, и я сложил покупки сам. Он подвинул сдачу через весь прилавок, чтобы я мог забрать её, не подходя ближе.

— Чек, — напомнил я.

Он оторвал ленту и положил на монеты.

— Там всё правильно. Можете проверить.

До этого проверять я не собирался. Теперь посмотрел на сумму, потом на него.

— Верю.

Лучше бы просто кивнул. Он стиснул край стойки.

Я сложил чек и убрал к сдаче. Попробовал сказать «спасибо», но он уже отворачивался к полке с сигаретами, и получилось в спину. Дверь я придержал, пока доводчик не перехватил её сам. Колокольчик всё равно звякнул. Кассир обернулся. Я вышел.

На улице я закурил, прислонившись к глухой стене. Пальцы тряслись.

Вчера я пытался заглушить всё, что происходило у меня в голове. Сегодня расплачивался сразу за вчера и за попытку. Удобно: можно целый день заниматься собственным телом, на другие безобразия сил почти не остаётся. Почти.

До аптеки было меньше квартала. Я постоял, глядя в ту сторону, потом достал бумажку. Молоко купил. Сигареты купил. Хлеб купил. Зачеркнул первые два пункта. Карандаш продавил влажный картон и оставил на колене серую черту; я потёр её пальцем, но только размазал.

Бельё. Мне оставалось забрать бельё.

* * *

Откуда взялся Чувак?

Из игры, детишки. Из очень дурной игры.

Когда стало понятно, к какому именно образу меня тащит, я попытался подобрать что-нибудь поближе. Казалось, знакомую роль будет проще удержать. Чувак из Postal тогда показался подходящим: пальто, скверный характер, подозрительные знакомые, занятость человека, который может полдня искать, где купить молоко, а потом попасть в местные новости.

Звучит знакомо, да?

Я прекрасно помню, что в той игре можно было устроить. Сам устраивал: сидел по другую сторону экрана, ржал и начинал заново. Теперь мне предлагают пожить внутри. Нет уж, спасибо. Чуваком из игры я тоже быть не хочу. Очень не хочу. Я видел, куда можно доиграться, и без всяких фиолетовых костюмов.

Просто вытащил из памяти то, за что ещё получалось ухватиться: список, магазин, очередь, дом, в который надо вернуться. Конец дня, после которого наступает следующий, и тебе снова чего-то не хватает для завтрака.

Первый такой список я написал на обороте чека. Вышел за хлебом, по дороге услышал драку за гаражами. Уже свернул туда, когда полез за сигаретами и нащупал бумажку.

Хлеб.

Одно слово — даже зачёркивать нечего, если не купил.

Я тогда дошёл до магазина. Пока стоял у кассы, всё прислушивался: не орут ли ещё. На обратном пути у гаражей было пусто, только в пыли лежала кепка. Поднимать я её не стал.

Можно держаться за это. Пока покупаешь молоко, хочется верить, что ты ещё способен просто купить молоко и уйти. За слово «Чувак» тоже можно. На него отзываются, когда хотят попросить огня, спросить дорогу или предложить выпить. С ним пока получается жить на одной улице с людьми.

Другое имя мне очень не хочется услышать вслух. Ни от них, ни от себя.

Ну давайте. Попробуйте сыграть в Going Postal на моём месте. С этой башкой, в этом городе, без возможности загрузить сохранение.

А я на вас посмотрю.

* * *

До прачечной я пошёл длинной дорогой: возле короткой стояла патрульная машина, двое копов разговаривали с продавцом лотерейных билетов. Я не стал мешать.

На следующей улице ремонтировали витрину, из дверного проёма тянуло свежими досками. Вдоль стены лежали старые рамы; в замазке торчали зелёные зубцы стекла. Рабочий подметал осколки в совок, а те звенели и рассыпались по щелям тротуара.

Харпер стоял посреди тротуара с бумажным стаканчиком и смотрел, как двое рабочих вытаскивают раму. Меня заметил сразу.

— Чувак.

Остановился.

— Чего?

Он кивнул в сторону стройки.

— Можно в следующий раз подальше от магазина?

Я посмотрел на пустой прямоугольник витрины.

— Можно.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Один из рабочих обернулся. Харпер махнул ему: занимайся.

— Деньги пришли. — Харпер понизил голос. — За стекло и товар. За тележку пока считают со страховой.

Я кивнул.

— А твой как?

— Прооперировали. Жена утром звонила.

— Нога?

— Сохранили.

Я переставил пакет в другую руку.

— Он в себя пришёл?

— Да. Спрашивает, кто фургон забрал.

Харпер сжал стакан. Крышка отщёлкнулась с одного края; он придавил её большим пальцем.

— Скажи, что оплатят.

— Я сказал. Он про товар спрашивает. Который на тележке был, под джипом.

Из магазина позвали Харпера. Рабочий держал рулетку поперёк проёма. Харпер показал ему: минуту.

— Я ему объяснил, что всё списали. Теперь он хочет знать, на сколько.

Я посмотрел на пакет у своих ног. Поставил его, оказывается, и даже не заметил.

— Ты с него вычитать собираешься?

Харпер перестал возиться с крышкой.

— Нет. Я ему это уже три раза сказал.

— Ладно.

— И жене сказал. Только он спрашивает снова. Думает, она от него это скрывает.

Рабочий опустил рулетку; металлическая лента со щелчком ушла в корпус. Я поднял пакет. Ручки слиплись, пришлось подцепить ногтем.

— Долго ему там?

— Пока не говорят. Жена сегодня вещи повезёт. Я ключи от фургона ей отдам. — Харпер залез в карман куртки и достал связку с пластмассовым брелоком. Повертел, убрал обратно. — Ты к нему только не ходи.

Я поднял глаза.

— Не собирался.

— Ну и хорошо. Ему вчера твою фотографию показали, он потом врача позвал. Попросил ещё раз объяснить, кто будет платить.

Я перехватил пакет поудобнее. Батон упёрся в край бутылки, пришлось поправить. Харпер посмотрел на бутылку молока, просвечивающую через тонкий пластик.

— Домой идёшь?

— Бельё забрать.

Он кивнул и наконец обернулся к рабочему.

— Сейчас. Иду.

Прежде чем войти, он поставил кофе на подоконник. В проём протиснулся боком — из старой рамы торчал гвоздь, — пригнулся и исчез в магазине.

Я пошёл дальше.

Очень удобно считать, что во всём виноваты приезжие. Они припёрлись с оружием. Они стреляли по витрине. Они попали в водителя. Всё правда.

Первым выстрелил я.

Канава была за спиной и до того, как я достал револьвер. Можно было попробовать уйти сразу. Не факт, что получилось бы, но попробовать я не захотел. Захотел выстрелить.

Так что про местного защитника мне тоже не надо. Я сам себе достаточно вру.

* * *

В прачечной работали три машинки из пяти. Четвёртая стояла открытая, на пятой висела записка, запрещавшая бить её ногами. На выдаче была очередь, и я встал последним.

Внутри было жарко, под воротником сразу взмокла шея. У одной сушилки бельё сбилось в тугой ком и било в стекло при каждом обороте. Приёмщица разговаривала по телефону, зажав его плечом, и искала что-то в раскрытой тетради.

Передо мной женщина складывала в сумку маленькие штаны: одни, другие, третьи. Рядом вертелся пацан и бил пластиковым динозавром по стойке.

Тук.

Тук.

Тук.

Я посмотрел на динозавра.

— Нельзя, — одёрнула его женщина, не поднимая головы.

Пацан убрал игрушку, и пять секунд было тихо.

Тук.

Динозавр был зелёный, с облезлой белой пастью. Пацан поднимал его ровно настолько, чтобы следующий удар пришёлся мне в больной глаз. Не игрушкой, конечно. Звуком.

— Хватит, — не выдержал я.

Он замер с поднятой рукой и посмотрел на меня, потом на мать. Она обернулась. Одни штанишки так и остались у неё в руках, вытянутые перед собой.

— Он сейчас. Мы уже уходим.

Пацан спрятал динозавра за спину, но я видел зелёный хвост у него под локтем.

Можно было сказать что-нибудь про зубы: у него как раз переднего не хватало. Отлично получилось бы.

Я потёр переносицу.

— Голова болит, — объяснил я. — Стучит сильно.

Женщина кивнула и затолкала штаны в сумку. Пацан не сводил с меня глаз. Я отошёл к стене, освобождая им проход. До двери они дошли молча. Уже на улице он снова начал что-то рассказывать, размахивая игрушкой.

Я закрыл глаза.

Вспомнилась вчерашняя девчонка: стоит у двери с картошкой, дёргает ручку не туда. Думает, если не бежать, то никто не заметит, как она перепугалась. Я и заметил-то её толком, когда увидел ботинки — чёрные, другие. Хоть кто-то за эти два дня исправил свою ошибку.

Что она делала у тех двоих, я не спросил. По её лицу примерно догадался, что ничего хорошего. Они потом пытались что-то рассказать про неё; я велел вернуться к счетам.

Надо было ещё сказать, чтобы забыли девчонку.

Я открыл глаза. Надо было. Пока она стояла у двери, всё ещё можно было сказать при ней, чтобы слышала. Я вместо этого разглядывал расписку, пытался понять, почему строчка съезжает под палец.

Потом принесли бургеры. Рыжая сняла с моего верхнюю булку, достала маринованный огурец и переложила себе. Я возмутился — на это меня хватило.

В кармане вместе с квитанцией из прачечной лежала вчерашняя расписка. На обороте Седой написал номер для связи. Я достал её и посмотрел. Позвоню. Только сначала заберу бельё.

— Следующий!

Я протянул квитанцию. Приёмщица сравнила номер с записью в тетради и ушла между полками. Я убрал расписку, чтобы не перепутать бумажки. Она вернулась с перевязанным пакетом: рубашки, полотенце, две пары носков.

— Проверьте.

Я раздвинул край упаковки. Рубашки лежали воротниками в одну сторону. На верхней пуговица держалась на длинной нитке.

— Она у вас такая и была, — предупредила приёмщица.

— Знаю.

— А то потом возвращаются.

Я пересчитал носки. Четыре. Всё моё, всё на месте. Я прижал пакет к груди, чтобы завязать бечёвку. От чистых вещей пахло порошком, и я на секунду задержался, прежде чем затянуть узел.

— Зашить можете?

Приёмщица посмотрела на пуговицу.

— Пришить. Можем. Завтра будет готово.

Завтра пришлось бы идти ещё раз. Я уже видел, как захожу, протягиваю квитанцию, жду возле этой машинки. Ещё один день с рубашкой вместо какой-нибудь херни.

— Давайте.

Она вынула рубашку, переписала номер заказа на маленький бланк и оторвала мне половинку.

— После двух. Не потеряйте.

Я убрал её отдельно, в нагрудный карман.

— Спасибо.

Приёмщица подняла глаза от тетради.

— Пожалуйста.

Оставшиеся вещи она перевязала заново. Я просунул ладонь под бечёвку и подхватил пакет с продуктами.

* * *

На выходе я достал список и зачеркнул бельё. Почти всё зачёркнуто. Хлеб забыл зачеркнуть, хотя он торчал из пакета. Остановился у стены, прижал картон коленом и провёл по слову карандашом.

Теперь всё, можно домой. Там есть кофе, там Рыжая опять сунет пустую бутылку в холодильник. Можно лечь на короткий диван и попытаться поспать без сновидений.

Успею ещё.

Я развернул картон чистой стороной и написал:

Позвонить насчёт девчонки.

Убрал его вместе с распиской.

На противоположной стороне улицы двое мужчин начали орать друг на друга возле помятой машины. Один наступал, тыча пальцем в чужую грудь. Второй смеялся ему в лицо. Я постоял, послушал, потом перехватил пакеты поудобнее и пошёл домой.

Молоко нагревалось.