Мусуби (гет)

На следующее утро Наруто проснулся с мыслью, что всё это ему приснилось.

Он лежал на спине, смотрел в дыру в потолке и боялся пошевелиться. Если пошевелиться, сон кончится по-настоящему. Если не шевелиться, можно ещё немножко побыть мальчиком, который умеет резать воздух.

Потом он поднял правую руку и посмотрел на указательный палец.

Там была повязка, грязная, криво намотанная из оторванного края простыни. Он размотал её. На подушечке пальца, поперёк, тянулась тонкая розовая линия. Уже почти зажившая: на нём всё заживало быстро. Но ровная. Такая ровная, будто её провели по линейке.

Не сон.

Наруто сел на кровати и засмеялся. Потом спохватился, зажал рот ладонью и посмотрел на окно. Ласка. Ласка могла слышать.

Он подумал немного. Потом слез с кровати, подошёл к окну, раздвинул пыльные занавески и помахал крыше напротив.

Крыша ничего не ответила. Но Наруто был уверен, что его увидели.

* * *

Он завёл тетрадь.

Тетрадь стоила сто восемьдесят рё вместо ста двадцати, но Наруто купил её не торгуясь. На обложке вывел кривыми иероглифами: «Книга правил». Подумал и добавил ниже, мелко: «Секретно. Не читать». Ещё подумал и зачеркнул: если кто-то найдёт тетрадь с надписью «секретно», он её точно прочитает. Вместо этого написал: «Рецепты».

Так у него появилась тетрадь рецептов, в которой не было ни одного рецепта.

Первая страница выглядела так:

«Правило 1. Точку можно сделать. Холодом изнутри, не теплом.

Правило 2. Точек можно сделать две. Между ними можно натянуть нить.

Правило 3. Нить режет. ОСТОРОЖНО!!!»

Он подчеркнул «осторожно» три раза. Палец всё ещё помнил.

* * *

Каждый день теперь шёл по одному порядку.

Утром циркуляция: тепло по телу, от живота в руки, в ноги, обратно. Час, иногда два. Это он делал и раньше, но теперь понял, зачем. Чем лучше слушалось тепло, тем легче было найти под ним ту, другую вещь. Холодную. Острую. Иглу.

Потом рынок, если нужно было. Потом лес.

В лесу он нашёл новое место. Старая поляна у ручья была слишком открытой: там его могла увидеть не только Ласка. Новое место было глубже, за оврагом, в кольце старых буков, где земля была мягкой от листьев, а свет падал пятнами. Там он и проводил опыты.

Слово «опыты» он вычитал в книге «Основы шиноби», в главе про яды. Оно ему понравилось. Звучало по-взрослому.

* * *

Первый опыт был про время.

Он сделал точку. Одну, правой рукой, на уровне глаз. На это ушло меньше сил, чем в первый раз: игла внутри теперь откликалась быстрее, будто запомнила дорогу. Точка повисла в воздухе, белая, дрожащая.

Наруто отвёл руку и начал считать.

— Раз. Два. Три...

На «семь» точка задрожала сильнее. На «девять» погасла.

Он записал: «Одна точка — девять».

Сделал снова. На этот раз не просто считал, а держал её. Думал о ней, как думают о чашке с водой, которую несут по лестнице. Не отпускал вниманием ни на миг.

Тридцать один.

Он сел на землю и вытер лоб. Записал: «Если думать о ней — тридцать один. Если не думать — девять. Значит, точка держится на мне. На голове. Не на чакре».

Он посмотрел на эту строчку и вдруг почувствовал гордость. Он сам до этого додумался. Без книги.

К концу недели одна точка держалась у него две минуты. К концу месяца — почти пять. Но только если он не отвлекался. Стоило услышать хруст ветки за спиной, подумать о голоде, о рыбе, о том, что сказала тётка на рынке, и точка гасла, как свечка на сквозняке.

«Правило 4. Точка живёт, пока я про неё помню».

* * *

Второй опыт был про место.

Он сделал точку и отошёл от неё на шаг. Точка осталась на месте. Он отошёл на два шага. Осталась. На три.

На четвёртом шаге она погасла. Не задрожала, а сразу, будто нитка, на которой она держалась, лопнула.

Он пробовал снова и снова, разными способами. Боком. Спиной. Медленно. Бегом. Каждый раз одно и то же: три шага, может, три с половиной. Дальше точка умирала.

«Правило 5. Дальше трёх шагов не уходить».

Потом он попробовал другое. Сделал точку и сам остался на месте, но стал её... толкать. Мысленно. Как толкают пальцем пуговицу на столе.

Точка не сдвинулась ни на волос.

Он давил на неё, пока не потемнело в глазах, пока снова не потекла кровь из носа. Точка висела, где висела. Спокойная. Упрямая. Будто прибитая гвоздём к самому воздуху.

Он сел, запрокинул голову, зажал нос рукавом и долго думал.

Потом записал: «Правило 6. Точку нельзя двигать. Она не в воздухе. Воздух двигается, а она нет. Она в чём-то, что под воздухом».

Он не знал, как назвать то, что «под воздухом». Он вспомнил то, что почувствовал, когда первый раз коснулся радужной точки. Ткань. Шов. И написал в скобках, совсем мелко: «(в ткани?)».

* * *

Третий опыт был самым страшным. Он был про то, где точку сделать нельзя.

Сначала он попробовал сделать её в стволе бука. Просто прижал палец к коре и потянулся иглой внутрь, в дерево.

Игла не пошла. Это было похоже на то, как если бы он пытался проткнуть камень швейной иголкой: она упиралась, скользила, соскакивала. Дерево не пускало.

Тогда он сделал точку вплотную к коре, на волос от неё. Получилось. Значит, дело было не в том, что рядом дерево. Дело было в том, что внутри.

«Правило 7. Точку можно ставить только в пустое место. В воздух. Не в дерево, не в землю».

Потом он посмотрел на свою левую ладонь.

Он думал об этом несколько дней. Не хотел пробовать. Но ему нужно было знать. Ему нужно было знать, может ли он сделать точку внутри живого. Потому что если может...

Он прижал правый указательный палец к тыльной стороне левой ладони. Закрыл глаза. Нашёл иглу.

И потянулся внутрь себя.

Игла не просто не пошла. Она отскочила. Это было как прикоснуться к раскалённой плите: что-то дёрнуло его назад, резко, всем телом, и одновременно где-то глубоко-глубоко в животе огромное, тёмное, горячее, что жило там и о чём он старался не думать, шевельнулось и... зарычало?

Он не был уверен. Это длилось меньше мига.

Наруто отдёрнул руку и сидел, тяжело дыша, прижимая ладонь к груди. Сердце колотилось так, что болели рёбра.

Потом, когда руки перестали дрожать, он сделал ещё одну проверку. Последнюю. Поймал в траве жука, большого, чёрного, с рогом на голове. Посадил на ладонь. Жук недовольно шевелил лапками.

Наруто поднёс палец к жуку. Не к его телу. К воздуху в волоске от его спины. И попробовал сделать точку там, где через мгновение должен был проползти жук.

Точка встала. Жук пополз. Дополз до точки.

И обошёл её.

Не заметив. Не почувствовав. Просто его лапки пошли чуть-чуть в сторону, как вода обтекает камень. Наруто ахнул и попробовал снова, сделав точку прямо перед жуком. Жук опять обошёл.

Он отпустил жука в траву и долго сидел молча.

Потом записал. Медленно, старательно, самыми ровными иероглифами, какие умел:

«Правило 8. Точку нельзя ставить внутри живого. Ни в себе, ни в жуке. Живое её не пускает. И само её обходит, даже не зная о ней».

И ниже:

«Это хорошо».

Он долго не мог объяснить себе, почему написал «хорошо». Только много позже, когда ему было уже двенадцать и он впервые увидел, на что способна нить в настоящем бою, он понял. Если бы точку можно было поставить внутри живого, то нить между двумя такими точками... Ему не нужно было бы ни драться, ни думать, ни учиться. Ему достаточно было бы посмотреть на человека.

В шесть лет он этого ещё не понимал. Он просто почувствовал облегчение. Как будто кто-то очень мудрый уже позаботился о том, чтобы он не стал чудовищем.

* * *

Четвёртый опыт был про нить.

Это было самое интересное и самое опасное, и Наруто долго готовился. Он нарвал листьев, разных: тонких кленовых, толстых дубовых, жёстких, как кожа, листьев падуба. Принёс из дома лист бумаги, кусок старой тряпки, верёвочку, щепку, тонкую ветку, ветку потолще.

Потом сделал две точки. На ширину плеч, на уровне груди, параллельно земле. Потянул между ними нить.

Нить появилась сразу. Тонкая, едва видная, бледный штрих в воздухе, если смотреть под правильным углом. Звон в костях, высокий, чистый.

Он начал с листьев.

Кленовый лист, брошенный на нить, распался надвое без звука. Дубовый тоже. Падуб, жёсткий и глянцевый, распался тоже, но Наруто показалось, что нить на мгновение... дрогнула? Как будто ей пришлось чуть-чуть постараться.

Бумага. Раз, и две половинки.

Тряпка. Он не бросал её, а медленно опустил на нить, держа за края. Нить прошла сквозь ткань, как сквозь воздух. В руках остались два куска.

Верёвочка. Тоже.

Щепка. Он положил её поперёк нити и отпустил. Щепка упала двумя половинками, но в голове у Наруто будто кто-то щёлкнул пальцами, остро и неприятно.

Тонкая ветка, в палец толщиной. Он положил её на нить и надавил сверху.

Ветка вошла в нить, наполовину, и застряла. А потом обе точки задрожали, как в лихорадке, и в голове у Наруто взорвалось. Не больно даже, а ярко: белая вспышка, звон, от которого заложило уши. Обе точки погасли разом. Нить исчезла.

Он сидел на земле. Из носа текло. Ветка лежала перед ним, надрезанная до середины. Ровно надрезанная, как ножом.

Он посмотрел на неё долгим взглядом.

«Правило 9. Нить режет тонкое. Листья, бумагу, ткань, верёвку. Щепку — еле-еле. Ветку — нет, и потом больно. Нить сильная, как я. Я пока слабый».

«Правило 10. Когда нить что-то режет — я чувствую. Как будто по мне провели».

Это последнее правило он записал позже, вечером, лёжа на кровати. Он вспоминал, как резались листья, бумага, верёвка, и понял, что каждый раз чувствовал это. Тонко, как прикосновение пёрышка, где-то на краю сознания. Он знал, что нити что-то коснулось, ещё до того, как видел это глазами.

Правило показалось ему не очень интересным. Подумаешь, чувствую. Он записал его просто потому, что записывал всё.

* * *

Было ещё одно открытие, которое он в тетрадь записывать постеснялся. Почти.

Вечером, дома, он резал огурец. Нож у него был тупой, старый, из приюта, и огурец под ним не резался, а мялся. Наруто посмотрел на нож. Потом на огурец. Потом на свои пальцы.

Он поставил две точки над разделочной доской. Низко, на высоте ладони. Натянул нить. И медленно, осторожно, как на тренировке с тряпкой, протолкнул под неё огурец.

Огурец распался на две половинки. Срез был такой гладкий, что блестел.

Наруто подвинул огурец на волосок. Протолкнул снова. Ломтик. Тонкий, прозрачный, как бумага. Ещё один. Ещё.

Через минуту на доске лежала горка ломтиков, таких тонких, что сквозь них было видно доску. Таких ровных, что их можно было складывать стопкой, как монеты. Наруто смотрел на них с восторгом. В лавке Тецу так резали только рыбу для богатых.

Он нарезал редьку. Нарезал тофу. Тофу разрезался так легко, что Наруто даже не почувствовал касания.

Потом он подумал, что яйцо, наверное, тоже можно разрезать ровно пополам. Красиво. Как в книжке с картинками.

Яйцо было сырое.

Он минут пять стоял над доской, глядя на две аккуратные половинки скорлупы и на то, что из них вытекло ему на штаны. Потом пошёл переодеваться.

Вечером, уже в кровати, он всё-таки открыл тетрадь и приписал на полях, мелко, сбоку, чтобы никто не принял за настоящее правило:

«Правило 10 с половиной. Огурцы резать можно. Сырые яйца нельзя».

* * *

Было и одиннадцатое правило. Его он записал после самого глупого опыта.

Он попробовал сделать три точки.

Две получились, как обычно. Он держал их, раскинув руки, и потянулся за третьей, перед собой, на уровне глаз. Игла нашла место. Ткань начала стягиваться в узелок.

Мир качнулся.

Наруто пришёл в себя на земле, лицом в листьях. Солнце сдвинулось на ладонь. Во рту было сухо, в голове гудело, как в пустом котле, по которому ударили палкой. Из носа натекла лужица крови. Он не помнил, как упал.

С трудом сел. Огляделся. Точек не было. Конечно.

Где-то наверху, в буковых ветвях, ему послышался шорох. Как будто кто-то, кто приготовился спрыгнуть, передумал.

Он не стал смотреть вверх. Он просто вытер лицо, достал из-за пазухи тетрадь и написал дрожащей рукой:

«Правило 11. Три точки нельзя. Пока».

Слово «пока» он подчеркнул.

* * *

Сломанное слово

В тот день, когда он вернул в библиотеку «Основы шиноби», старик Харуки встретил его у шкафа со списанными книгами.

— Прочитал? — спросил он.

— Два раза, — сказал Наруто. — Нет, три. Там про рис очень правильно.

Старик засмеялся. Смех у него был хриплый, как кашель.

— Что возьмёшь теперь?

Наруто подумал. Он думал об этом всю дорогу до библиотеки. Ему нужна была не книга про чакру, не книга про техники. Ему нужно было слово. Он не знал, как назвать то, что делал, и это его мучило. У каждой техники в книге было имя. А у его — нет. Это было неправильно. Как будто то, что у него было, не совсем настоящее, раз у него нет имени.

— Мне нужна книга со словами, — сказал он. — Где все слова. И что они значат.

Брови Харуки поползли вверх.

— Словарь?

— Да. Старый. Где старые слова тоже есть.

Старик долго смотрел на него. Потом молча ушёл куда-то вглубь стеллажей и вернулся с толстенной книгой в тёмно-синем переплёте, потёртом на углах до картона. Он положил её на стол перед Наруто, и стол скрипнул.

— «Словарь древних и благородных слов», — сказал он. — Его никто не берёт уже лет тридцать. Можешь держать сколько хочешь. Только не урони на ногу: она весит, как Чоза Акимичи после обеда.

Наруто не знал, кто такой Чоза Акимичи, но на всякий случай кивнул.

* * *

Он искал три вечера подряд.

Он не знал, что ищет, поэтому просто листал и читал. Многие слова были непонятными, многие иероглифы он не знал. Но он искал слова про то, что связывает. Про нитки. Про узлы. Про швы.

«Ито» — нить. Просто нить. Скучно.

«Нуи» — шов. Шитьё. Ближе, но тоже не то.

«Кидзуна» — связь между людьми, узы. Красивое слово. Он задержался на нём, перечитал. «Нерушимая связь между близкими людьми». Ему почему-то стало грустно, и он перевернул страницу.

А на четвёртый вечер он нашёл.

«結び, мусуби.

1. Узел; завязывание узла.

2. Соединение, связь, союз.

3. Завершение, окончание (напр., «мусуби» письма).

4. (Древн.) Божественная сила, связующая и порождающая всё сущее. В старых преданиях: невидимые узлы, которыми боги скрепили небо и землю».

Наруто перечитал это пять раз. Потом шесть.

«Невидимые узлы, которыми боги скрепили небо и землю».

Он вспомнил радужную точку над ручьём. Точку между елями. То, что почувствовал, когда коснулся её: весь мир — ткань. И под пальцем — узелок, место, где её стянули.

Он не знал, правда ли это. Он не знал, бывают ли боги. Но слово подходило. Оно садилось на то, что у него было, как ладонь в перчатку.

Он взял тетрадь «Рецепты» и на первой странице, над всеми правилами, большими иероглифами, самыми красивыми, какие мог, вывел:

«МУСУБИ»

И долго сидел, глядя на это слово.

У его силы теперь было имя.

* * *

Харуки забрал у него словарь через месяц.

— Нашёл, что искал? — спросил старик, взвешивая книгу на руках.

— Ага.

— А что искал-то?

Наруто подумал, как ответить. Врать старику не хотелось. Старик был хороший.

— Название, — сказал он. — Для игры. Я придумал игру. И ей нужно было название.

Харуки посмотрел на него очень внимательно. Его выцветшие глаза на мгновение стали острыми, совсем не стариковскими. Такими, наверное, они были когда-то давно, когда на его поясе ещё висел не пустой чехол.

— Хорошее название? — спросил он.

— Очень.

— Ну, тогда береги его, — сказал старик. — Игры с хорошими названиями живут долго.

* * *

Шисуи

Итачи Учиха сидел на крыше храма Нака, свесив ноги над пустой улицей квартала Учиха. Внизу было тихо: поздний вечер, фонари ещё не зажгли. Рядом с ним, подтянув одно колено к подбородку, сидел Шисуи.

Шисуи Учиха был на три года старше и единственный человек в клане, с которым Итачи мог молчать. Сегодня они молчали уже полчаса.

— Можно вопрос? — сказал наконец Итачи.

— Ты всегда можешь задать вопрос. — Шисуи улыбнулся. — Ты просто никогда не задаёшь.

— Может ли существовать техника, которую не видит Шаринган?

Улыбка Шисуи медленно погасла. Он посмотрел на Итачи сбоку, долго и внимательно.

— Гендзюцу более сильного Шарингана, — сказал он наконец. — Мангекё. Некоторые пространственные техники, может быть. Если они быстрее, чем глаз. — Он помолчал. — Но ты не об этом.

— Не об этом.

— Ты видел что-то.

Итачи смотрел на крыши внизу.

— Ты видел что-то, чего не увидел, — поправился Шисуи. Он вообще понимал Итачи лучше, чем кто-либо. — Результат без причины.

— Да.

Итачи сунул руку во внутренний карман жилета, туда, где у шиноби хранят то, что не должен видеть никто, и достал две половинки кленового листа. Шисуи был единственным, кому можно. Итачи положил их на черепицу между ними, срезами друг к другу.

Шисуи взял одну. Поднёс к глазам. В сумерках у него в зрачках на миг вспыхнул красный и погас.

— Ровно, — сказал он. — Ни одной рваной жилки. Кунай так не режет, кунай мнёт край. И не ветер: ветер оставляет бахрому. — Он провёл ногтем по срезу. — А тут как будто лист просто перестал быть одним.

— Я сидел на ветке прямо над ним, — сказал Итачи. — Лист пролетел у него между рук и распался надвое. Я сразу открыл Шаринган. Ни чакры, ни проволоки, ни ветра, ни печатей. Пустой воздух.

— Пустой воздух, — повторил Шисуи.

— Я видел, что лист разрезан. Чем, не видел.

Шисуи долго вертел половинку листа в пальцах. Потом положил её обратно, к другой, так, что края сошлись, и лист снова стал целым. Почти.

— Опасное? — спросил он.

Итачи вспомнил мальчика в ельнике, сидящего на земле и смеющегося сквозь слёзы. Вспомнил, как мальчик упал лицом в листья, пытаясь сделать что-то, и как он сам, Итачи, едва не спрыгнул с ветки, чтобы подхватить его.

— Пока нет, — сказал он. — Пока это просто... ребёнок, который играет.

— Чей ребёнок?

Итачи не ответил. Шисуи и не ждал ответа. Он отвернулся и посмотрел на квартал внизу, на тёмные крыши, на герб клана, нарисованный на каждой стене. Красно-белый веер. Учива.

— Знаешь, что я думаю? — сказал Шисуи. — Если в этом мире появилось что-то, чего не видит Шаринган, то клан Учиха больше не самый зоркий в Конохе. Отец бы сказал, что это угроза. Старейшины сказали бы, что это надо найти и изучить. А Данзо... — Он поморщился. — Данзо сказал бы, что это надо забрать.

— А ты? — спросил Итачи.

Шисуи пожал плечами.

— А я бы помолился, чтобы хозяин этой техники вырос хорошим человеком. И был на нашей стороне. — Он помолчал. — На стороне деревни, я имею в виду. Не клана. Деревни.

Итачи кивнул.

Он собрал половинки листа с черепицы и убрал обратно в карман. Он не сказал Шисуи, что «хозяин» сейчас, наверное, сидит в своей квартире с дырявым потолком и при свете огарка пишет в тетради с надписью «Рецепты». Не сказал, что каждый день в его отчётах значится «без происшествий». Не сказал, что этот лист лежит у него в кармане уже месяц и что он сам не понимает, почему не выбросит его.

Он просто сидел рядом с другом над кварталом Учиха, в котором всё чаще по ночам горел свет в доме главы клана, и думал о том, что если Шисуи прав, то мир скоро станет очень сложным.

— Кстати, — сказал Шисуи, не поворачивая головы. — Если этот твой загадочный ребёнок с загадочной техникой когда-нибудь научит ей и тебя, научи и меня. А то мне обидно. Самый быстрый шиноби Конохи, а режу хлеб, как все.

— Он не учит, — сказал Итачи.

— Значит, будем дружить, пока не научит, — решил Шисуи. И зевнул.

* * *

Сон

В ту ночь Наруто приснился сон. Первый сон, который он запомнил.

Он стоял в воде. Тёплой, по щиколотку, тёмной. Вокруг был длинный коридор с каменными стенами, мокрыми, покрытыми трубами. Трубы капали. Где-то далеко капала вода, гулко, ровно, как часы.

Он пошёл вперёд. Не потому что хотел, просто ноги шли сами.

Коридор кончился, и он оказался в огромном зале. Таком огромном, что потолка не было видно, только темнота. А посреди зала стояла решётка. Огромная, от пола до темноты, из толстых чёрных прутьев. На решётке, на уровне, где у двери был бы замок, висела полоска бумаги с одним иероглифом.

«Печать».

За решёткой было темно. И жарко. Жар шёл оттуда волнами, как от печки, и вода у ног Наруто становилась всё теплее.

Он подошёл ближе. Он не боялся. Во сне не всегда боишься.

В темноте за решёткой открылись глаза.

Огромные. Каждый больше, чем вся его квартира. Красные, с узкими звериными зрачками. Они смотрели на него сверху вниз, из самой глубины, и в них не было ничего хорошего. Ничего человеческого. Только старая, древняя, выжженная до дна ненависть.

Наруто остановился.

А потом голос сказал. Голос был везде: в воде, в стенах, в его собственных костях. Низкий, рокочущий, как обвал в горах.

— Ты видишь швы.

Наруто не ответил. Не мог.

Глаза за решёткой сузились. Наклонились ниже, ближе, так что их жар обжёг ему лицо.

— Ты видишь швы, — повторил голос, и в нём было что-то, кроме ненависти. Что-то, чего Наруто тогда не понял. Узнавание? Удивление? Старая, очень старая боль? — Как он.

— Кто? — спросил Наруто. Голос у него был тонкий, детский, и эхо разнесло его по залу. — Как кто?

Глаза смотрели на него ещё долго.

Потом в темноте блеснули зубы. Огромные, белые, острые. Это могло быть улыбкой. А могло и не быть.

— Проснись, щенок.

* * *

Он проснулся.

Квартира. Ночь. Дыра в потолке, в которой стояли звёзды. Сердце колотилось. Простыня была мокрой от пота.

Наруто лежал неподвижно и смотрел в потолок.

«Как он», — сказал голос.

Он не знал, кто «он». Он не знал, чей это был голос. Он не знал, что за решётка, что за глаза, что за зал. Но он помнил то, что почувствовал там, во сне, когда стоял перед решёткой. Тот же жар, который он чувствовал в животе во время циркуляции. Под своей свечкой. Глубоко-глубоко.

Огромное. Горячее. Тёмное. Не его.

Он медленно положил ладонь на живот.

Под ладонью было тепло. Обычное тепло. Ничего странного.

Наруто лежал так до самого рассвета, не закрывая глаз. А утром встал, взял тетрадь «Рецепты» и долго держал над ней кисть.

Потом написал:

«Правило 12. Внутри меня кто-то есть. Он тоже видит».

И не стал ничего подчёркивать.