| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
|
Непредставимая тяжесть звёздного свода.
И время так долго, что боль больше не боль.
Раньше у нас были крылья, но мы ушли в воду,
И наше дыхание стало — прибой.
Б.Г., “Stella Maris”
###
3 сентября.
Новую классную руководительницу зовут Надежда Николаевна — и, кажется, она всё-таки хороший человек.
С самого утра Даша этого ещё не знала, увидела её впервые и имела право слегка сомневаться: острое лицо, большие квадратные очки, подчеркнуто контрастный монохромный костюм с воротником — всё это приметы "училки", а не человека, который за ней спрятан. Только спустя один урок, который Надежда Николаевна провела у них — у своего собственного девятого "В" — случилось то, что заставило Дашу пересмотреть своё мнение об этой женщине, причём дважды.
— …Ну вот мы все и познакомились, ребята! Очень рада вас видеть. Учебный год начался, поэтому мы говорим лету "пока" и запускаем свою голову, начинаем ей работать.
"Пока," — мысленно говорит Даша своему лету.
Она вытягивается на столешнице, где её не видно за другими учениками. Смотрит вбок, за стекло — чтобы не смотреть ни на кого здесь, внутри. Особенно на первые парты.
— А перед уроком я бы хотела ещё кое-что вспомнить. В этом году начало осени выпало на выходные дни, поэтому первое сентября мы все провели дома. Как и второе, между прочим. А кто помнит, что у нас было второго сентября?
Класс молчит. Кто-то честно пожимает плечами. Многие просто игнорируют вопрос, на который учитель сейчас ответит сама же, как всегда.
Она смотрит на класс с живой надеждой из-за очков. Потом мягко хмурится, мол, "ну какие же вы забываки."
Даша увидела бы это, но она сейчас прячется за спинами и пытается мысленно исчезнуть. Столько лет этот вопрос обходили стороной, чтобы именно сейчас, именно сегодня…
— У нашей Даши был День Рождения! Пожалуйста, поднимись, — просит учитель. Улыбается.
Она ознакомилась со списком детей, с датами рождения, с оценками и всем остальным. Она горда собой — и конечно, не может сделать вид, что второго сентября не существовало — потому что это было бы некультурно.
Даша медленно, по частям встаёт. Она смотрит не на лица вокруг, а на портреты классиков русской литературы над доской. Читает их годы жизни, написанные мелким шрифтом. Пытается вспомнить, кто из них что написал.
— Я ведь не ошиблась? У тебя правда было? — беспокоится учительница. Чувствует, что что-то не в порядке. Слышит холодную тишину вокруг.
— У меня правда было.
Кто-то копошится в пенале. Может быть это он. А может и нет. Но слышно на весь класс.
Тишина висит несколько секунд, уплотняется, набирает вес. Кажется, что, если продолжать вот так ждать, то молчание рухнет на чей-нибудь стол камнем.
— Может быть, тогда поздравим Дарью все вместе? Дружно? — учительница пытается улыбнуться снова. В её словах звучит мольба — "пусть кто-нибудь поддержит, встанет, похлопает, расскажет историю о том, как праздновали вместе, ну пожалуйста, дети!"
Никто не откликается. Тишина так и держится — но это не молчание уважения к выступающему. Это совсем-совсем другое.
Учительница чувствует, что ошиблась. Что, наверное, ей стоило разузнать заранее или не привлекать внимания совсем.
Может быть, тут в классе так не принято?
Или дело в одном конкретном человеке?
Она пока не поняла. Она даже не знает, как теперь посадить эту девочку обратно на её последнюю парту, чтобы это прозвучало культурно…
Даша смотрит на школьную доску мимо учителя — и не опускает взгляд ниже. Её глаза почти не моргают.
Вчера ей уже сказали всё.
Сегодня вот повторили снова.
На что тут ещё смотреть?
Тело немеет, пальцы водят по парте. Пока она стоит, ей удаётся отвлекаться лишь на одну простую мысль, которая, в общем-то, оказалась верной: их новая классная руководительница — хороший человек.
Не плохой.
Просто так вот получилось.
…Через какое-то время Даша молча соскальзывает обратно на стул — сама, не дожидаясь приглашения. Обычно это стало бы дерзостью учителю, но сегодня совсем другой случай.
###
5 сентября.
Два дня спустя, в соседнем квартале в кухне одной из квартир слышен звук шагов по линолеуму. В раковину опускается тарелка из-под супа с гремучей ложкой внутри. Сразу после этого маленький силуэт выскакивает в коридор. Накидывает любимую жёлтую куртку, старательно застёгивает молнию с привычным “врж-ж-ж-ж”.
— Опять в этой цыплячей пойдёшь, — хмыкает старшая сестра, проходя мимо него на кухню. За её спиной дверь в комнату остаётся приоткрытой. Телевизор там работает без стеснения, рассказывая свежие новости пустому дивану. Голос женский, приятный, грамотный до невозможности — и начисто лишённый любых эмоций. Вместо чувств в нём паузы, ритм и ударения на отдельных словах.
“...В микрорайоне “Заречный” минувшим вечером произошло вооружённое нападение на магазин сотовой связи. По данным полиции, несколько злоумышленников с холодным оружием в руках проникли в здание “ЕМ: Европа-Мобил” и угрожали продавцу. Однако попытка вынести кассу встретила неожиданное сопротивление со стороны представителя так называемого “маскарада”. За девушку-кассира вступился прохожий, скрывший свою личность самодельной маской. После словесной перепалки он в рукопашном бою одолел нарушителей и прогнал их — однако не дождался прибытия сотрудников полиции…”
Мальчик слушает это краем уха, отмечая знакомые и крутые слова.
Угрожали.
Сопротивление.
"Маскарад".
Маска.
Одолел.
Он кивает, чуть улыбаясь. Вот это круто было там вчера!
— Куртка не цыплячья! Она космическая и отражает бронёй атаку! В ней нужно сражаться с пришельцами, — строго отвечает он сестре.
— Конечно. Так я и поверила, — слышно с кухни. В раковине включается вода. Из-за угла едва виден край футболки сестры и кусочек её локтя.
— Ты всегда мне не веришь! — отзывается мальчик. Он завязывает шнурки изо всех сил, как можно туже.
Его кроссовки выглядят очень классно. Кроме того, если в них разбежаться, они всегда супердалеко скользят по полу.
— Ой, какие мы нежные… Ты надолго? — слышно сквозь шум воды.
— Я с ребятами. Возле рынка. Не знаю.
— Два часа у тебя есть. Зонтик не забудь, — отсекает сестра.
— Не хочу я зонтик, — вполголоса отвечает он. Выбирается за дверь. Приключения ждут, а зонтик ему будет только мешаться. Мальчик выбегает на улицу, спрыгивая с последних трёх ступеней лестницы, как герой. Подставляет лицо прохладному ветру.
Мелкая водяная пыль падает ему на нос.
###
Даша оцепенело сидит в своей квадратной комнате за столом и видит лишь пустое небо над соседними крышами. Обхватив колени руками, она скрючилась на стуле и почти ничего не чувствует ни снаружи, ни внутри.
Колония снова не подтвердила им свидание с отцом, уже повторно за эту неделю. Мама объявила об этом утром и добавила, что "гады специально им жилы тянут".
…А потом опять плакала. Но было это недолго, потому что ей было некогда и пора было собираться на смену.
В школе почти ничего не поменялось. Правда, в классе через один ряд от Даши теперь появилось пустое место, где не на кого больше смотреть. Это пустое место ходит, разговаривает, смеётся с друзьями, но не перестаёт быть от этого пустым.
А ещё ей теперь всё время кажется, что задняя парта, где она сидит, насквозь пропахла мерзкими “луговыми травами”. Что все вокруг чувствуют и вспоминают, какая она неудачница. Что за её спиной шушукаются ещё чаще, чем раньше.
Плевать. Плевать уже на них всех.
Никто ей не нужен.
Даша почти не моргает, глядя в окно. Глаза высыхают и болят по краям, это немного отвлекает её раз в полминуты, когда она всё-таки шевелит веком.
Молочно-серые сумерки начинают темнеть, комната мягко погружается в тень. Быстрые капли проносятся за стеклом, их становится всё больше. Тонкая труба завода темнеет далёким силуэтом.
Даша совсем не шевелится до тех пор, пока глаза не начинает буквально щипать от сухости — вот только тогда она моргает несколько раз и скребёт нос пальцем, будто проснувшись в этот серый мир обратно.
Оглядывается на знакомые глухие стены.
Комната Даши — это всё ещё её маленькая крепость.
Сухие обои в цветочек клеил отец — сам, много лет назад. Они уже выцвели и кое-где на стыках отошли от стен.
На обоях постеры: Стелла Сатурн в своём белом халате на фоне космоса, дальше несколько крутых кадров из «Души скорлупы». Ещё постер, самый старый — это анимешный парень кэндо-Кун. Зелёные волосы, огромный меч, всё при нём.
Маленькие рамочки с иероглифами кандзи, значение которых Даша знает по словарю.
Боккэн тянется вдоль полки, стоит на подставке. Под ним, полкой ниже — аккуратная пустота между стопкой комиксов и пустой банкой “Ели” (ноль сорок пять, вкус “классический”, без газа).
Под постерами — дашина кровать, небольшая, из тёмного дерева. Занимает целый угол комнаты рядом со столом. Постель наспех прикрыта одеялом, подушка завёрнута в наволочку с божьими коровками. Рюкзак брошен у ножек кровати — простой и холщовый, купленный пару лет назад на распродаже — но очень крепкий и вместительный. Хорошая вещь, надёжная, приятная на ощупь. Лишь несколько кривых стежков светлыми нитками на лямке выдают его непростую судьбу.
Дальше к стене льнёт тёмный платяной шкаф, потому что задние ножки у него косые. Он не стоит ровно, но и не падает полностью. Внутри него тесно и ровно помещаются вместе школьная форма, куртки, длинное зимнее пальто и ещё то самое белое платье — оно спрятано в самую глубь, к стенке, но пока ещё не сожжено. На полочках лежит пачка футболок и бельё, да спортивная форма свалена комом.
Дверь в прихожую открыта настежь, за ней стоит густой вечерний полумрак, блестит лакированный паркет и торчит краешек трюмо.
Даша ведёт сонными глазами дальше.
Подоконник, трещина в краске, прозрачная кружка из-под чая — пакетик уже высох и прилип к дну. Она представляет, с каким звуком этот пакетик придётся отколупывать от стекла…
Нет уж, пусть стоит там дальше.
Окно — деревянная рама, неровно окрашеная в белый, снова трещины по поверхностям. Тусклое стекло, волнистое от многолетнего дребезжания. Чугунная ребристая батарея внизу — всегда, блин, упирается в колени под столом.
Раздражает, но хотя бы пытается греть комнату зимой… но сейчас ещё не зима, а только лишь осень. Дурацкая, обычная, бесцветная осень.
От проснувшихся мыслей становится тяжело в груди и шумно в голове.
Сейчас Даша — как и вчера — дотерпит до полной темноты и просто рухнет в постель прямо так, не раздеваясь. А завтра повторится бессмысленый подъём от двух будильников, повторится дорога в школу по грязным дворам, повторятся тени чужих людей. Повторятся невыполнимые задания по новым предметам.
"Нестерова, скажи-ка, что изучает наука механика?"
"Нестерова, к доске. Покажи нам формулу дискриминанта."
"Нестерова, ты уже должна наизусть это всё знать! Нет, ты не сядешь обратно, пока я не услышу ответ. Что такое электронная эс-орбиталь? Какой она формы?"
"Нестерова!.. "
— Нестерова, — одними губами шепчет Даша.
Фамилия — такое обычное слово, такое родное. До тошноты привычное, но всё-таки своё, связанное с родителями, с её отцом.
Его слово.
Хотя, это тоже уже ей неважно. Нет больше сил думать и ждать, а чего-то значимого сейчас просто не существует в её глазах.
Дашино тело само потягивается после долго сидения на стуле: спина ноет, плечи напрягаются, нога затекает. С прошлой весны у неё так и не было тренировок в "Йекагаве", поэтому мышцы успели полностью отвыкнуть от нагрузок — как в начале новой игры, когда теряешь все старые навыки, чтобы собрать их снова… но, нет, даже тут полный провал.
Картридж судьбы встал косо.
Питания не хватило даже на запуск заставки — экран будто бы горит чёрным светом, в него не загружена ни одна команда.
Новый уровень дашиной жизни в этот раз всё-таки не смог прогрузиться.
Вот и всё.
Она зачем-то медленно поднимается, протискивается мимо стола в самый угол комнаты, прижимается лбом к холодному стеклу.
Бдум! - стекло дрожит в раме.
Дождь, кстати, стал сильнее. За косыми каплями, за мокрыми крышами, за острыми тополями и «Лучом», за линией горизонта, наверное, есть и другой мир — тот самый мир, где улыбающаяся и прекрасная Стелла “Сатурн” Митчелл всегда летает вместо ходьбы, где ПереМэн никогда не сдаётся, где есть настоящая любовь и солнечный свет вместо туч... но это всё конечно, не тут.
Даша уводит взгляд.
Вдох.
Выдох.
На стекле появляется мутное пятнышко от её пара.
Ей ничего не хочется. Сейчас не такое настроение, когда ей немножко лень, о нет… больше похоже, что внутри неё вандалы выкрутили последнюю маленькую лампочку. Или всё, что было способно светиться, просто разбилось — вдребезги и навсегда. Вокруг нет ни одного тёплого оттенка, а все предметы теперь будто усыпаны пеплом: комната тёмно-серая, за окном всё светло-серое, и сама Даша тоже какая-то бесцветная в тени. Даже её спутанные рыжие волосы тут кажутся ржавыми мочалками.
Она с силой отталкивается от подоконника
Кружка звенит, качнувшись на мокром блюдце.
Да пошло оно всё!
В груди уже не просто тяжесть, а прямо физическая тошнота. Ком подкатывает к горлу, когда она снова видит свои плакаты и все эти кандзи.
Глупое.
Дурацкое.
Детское.
И она сама тоже такая же глупая — поверила этому… верила всё лето, ждала чуда. Думала, что что-нибудь обязательно получится, если сделать правильные шаги… зато теперь ей хочется лишь провалиться сквозь паркет и как-нибудь исчезнуть, чтобы никогда и не было никакой Даши Нестеровой.
“Прости, пап. Я устала. Я не могу больше ждать.”
О, привет, вкусная и тёплая мысль — она снова заползла и устроилась где-то в затылке, греет своё гнездо.
"Вот бы всё кончилось. Просто взяло и остановилось, исчезло. Не надо было бы завтра вставать и идти в этот душный класс, слушать шёпоты за спиной, смотреть на пустое место, чувствовать, как внутри всё скручивается..."
Мысль эта уже давно живёт в дашином мозгу, где-то в самом тёмном его углу. Она приятная, её хочется чувствовать и вызывать снова. Она не про страдания и боль, а про покой и конец проблем — когда тебя самого уже нет, и некому всё это чувствовать. А после тебя здесь останутся лишь люди, которые будут грустить, вспоминать и думать: "Эх, да, какая бедная, как же нам её жаль, ведь она была такая..."
Даша хмурится.
А какая?
Какая она была?
Осечка. Никто же не будет вспоминать. Никто ничего не подумает, потому что никто её даже не знает толком.
Родителей вот только жалко немного.
Даша снова переводит взгляд на боккэн. Светлая, чистая, блестящая от лака древесина. Сколько раз она держала его в напряжённых руках, ставила все эти блоки, вела свою знакомую ката, перехватывала тёплую рукоять, размашисто била в ответ… Сто тысяч раз, наверное.
Всегда представляла впереди самого злодейского врага, кланялась ему по-японски, сражалась — и потом всё заново.
А враг-то вообще не на татами оказался — он прячется и здесь, и там, и повсюду вокруг. Он скрывается в том, как люди смотрят сквозь неё, как предают всё, что ей дорого. И правда лишь в том, что лично она-то никому и не нужна — а себе самой и подавно.
Замёрзшие ноги уже сами несут её к дверям.
В темноте мебели не видно, она делает всё на ощупь: прихожая, штаны, куртка на крючке — выцветшая от времени верная джинсовка. Кроссовки, зараза, мокрые…
Так и не высохли, что ли, до конца? Нет, не высохли.
Дождь задорно стучит по карнизу снаружи, как большой ёкай: "Выходи, выходи, выходи!"
Даша натягивает куртку прямо на домашнюю футболку, мелко звенит застёжкой, но не застёгивает её. Кепку она не наденет специально, даже не пытается найти — ведь сейчас хочется, чтобы дождь бил прямо по лицу, тёк по волосам, остудил всё внутри хоть немного.
Чем холоднее и промозглее, тем даже лучше.
Пусть дождь заткнёт все эти мысли внутри.
Пожалуйста, дождь!
Дверь, скрип замка, снова брелок-кои на ключах.
Ступеньки вниз.
Перила.
Зелёные полустены.
Подъезд тёмный, в нём тоже нет лампочек, а ещё он душно пахнет подвальной сыростью и сигаретами. Серое пятно окошка над дверью, а больше ничего и не видно.
Даша толкает дверь. Фоном пиликает домофон.
Снаружи растекается молочная пелена осеннего вечера, но исцарапанная каплями. В глазах на пару секунд мутнеет.
Долгожданный дождь встречает Дашу пощёчинами, он сейчас ледяной и какой-то совсем уж беспощадный. Вода льётся сразу за шиворот и по волосам, по щекам, заливает штанины и уже и так сырые кроссовки. Даша разлепляет мокрые ресницы, медленно выходит на тротуар. Она не пытается прикрыться, а просто переставляет ноги, движется вдоль своего длинного дома.
Мимо проносится легковушка. Колеса спотыкаются о большую яму. Дашу окатывает холодной водой по пояс, всё стекает по карманам и штанинам. Она даже не оглядывается, но по привычке вытягивает из кармана мокрый телефон и вытирает экран о футболку — с того угла, где ещё немного сухо. Пробует включить его… конечно, работает. Да что ему будет?
Джинсы уже потемнели и застыли от влаги, кроссовки снова хлюпают. Ногам холодно и мокро настолько, что Даша уже смирилась и просто продолжает идти, не обращая на них внимания. Меньше всего она сейчас боится простудиться. Теперь она идёт и думает: хоть бы сейчас что-то случилось.
Провалилась бы под асфальт в подземелье.
С неба упал бы кирпич.
Напал бы какой-нибудь дракон.
Но нет, в этот раз с ней ничего не случается, а окружают её лишь перекошенные стены панельных домов, да силуэты тополей вдоль тротуара.
###
Минут через десять она выходит к реке. В её детстве тут был совершенно дикий и крутой песчаный берег, но потом набережную Йеки всё-таки залили бетоном, замостили квадратной плиткой и воткнули в неё кованый забор на целый километр вдаль.
Даша опирается на этот самый забор и чувствует ржавые чешуйки на пальцах.
А ещё забор опасно качается, если его толкать.
Сама река сейчас тёмная и откровенно зловещая, волнующаяся от дождя, водоворотистая. Волны несутся мимо дашиных кроссовок далеко внизу, но брызги иногда долетают. Гул от потока стоит невероятный. Почти эпический.
Справа за пелёной дождя едва виден край Яблоневого острова, тянущийся вдоль реки. Раньше там вроде бы повсюду росли высокие “красные” сосны, но потом их начали вырубать, и судьба острова стала неопределённой. Как-то само собой вышло, что брошенные там сады заполнили новыми яблонями всё пространство от воды до воды. Яблони эти уже никто не вырубал, всем было просто лень, поэтому остался остров сам по себе — диковатый лесопарк, в сердце которого до сих пор стоят заросшие дома с колоннами и лепниной. Даша видела их сама, но близко не подходила.
За рекой снова видна труба «Луча» — того самого завода, который взорвался, сгорел и забрал у неё отца…
Она опускает взгляд, смотрит на клокочущую воду. Не знает, что делать дальше. Просто стоит под дождём, позволяет ему дальше заливать лицо, смешиваться со слезами, которых она даже не чувствует.
В школе "Луч" называли сердцем города — иносказательно и поэтически, разумеется. Когда “сердце” остановилось, город стал умирать — но ведь и дашина семья лишилась в тот год своего сердца! Вот только они с мамой почему-то выбрали другое и продолжали тянуть свою жизнь дальше, несмотря ни на что.
Она проводит рукой по лицу, стирая воду.
Ладонь холодная, пальцы не гнутся.
Она смотрит на свою руку и видит синеватые прожилки вен под тонкой кожей. Значит, её собственное сердце тоже пока ещё бьётся.
А зачем?
Река внизу тёмно-зелёная, уже почти чёрная. Глубокая, метров десять. Говорят, утонуть в ней очень легко — ведь такое течение подхватывает и сразу уносит, тащит на самое дно.
Даша зажмуривается, сжимает перила так, что все кости ноют. Её обиды и слёзы сейчас кажутся чем-то мелким, как песок в этих больших волнах. Рядом с вибрацией реки она и сама чувствует себя маленькой и слабой.
— Ты. Не имеешь. Права, — рычит она вслух. Голос тихий, слышный только ей самой.
— Даже думать не смей, Нестерова! Тряпка. Просто сопливая девчонка.
Эту же мантру она часто повторяет перед спаррингами на тренировках, про себя или вслух.
Помогают ли сами слова? Вряд ли, но, пока всё это говоришь, дыхание успевает прийти в норму, дрожь в коленях гаснет, боль и страх уходят куда-то в пол — хотя бы на время поединка.
— Тряпка! — повторяет Даша. Сейчас она шипит всё это в ответ каплям и брызгам. Никто её не слышит, разумеется — ведь никого в такую погоду рядом и быть не может. Вокруг неё только дождь, река, яблоневые сады и ещё далёкая кирпичная труба.
Она почти слилась со стихией воды и ветра, только никакого просветления это не приносит.
Даша срывается с места, уходит по плитке, прямо по лужам, шагает прочь от реки. Пока не домой, но куда-нибудь ещё, чтобы это переждать.
В "Мнестру" на фудкорт?
В парк?
К "свечке"?
Да без разницы… просто куда-нибудь, чтоб продолжать идти.
Она выворачивает себя обратно на пустую улицу — дорога, крытый рынок, павильоны с продуктами, аптека вон мигает зелёным сквозь дождь. Ноги устало хлюпают — мокрые по мокрому.
Все мысли остались там, в той чёрной воде, в воспоминаниях, в водоворотах…
И вдруг оно — что-то новое на серой периферии улицы.
Самым краем глаза, острым зрением, привыкшим к быстрым движениям меча, она видит картинку раньше, чем мозг даже успевает подумать об этом.
Маленькая фигурка, яркое пятно на чёрном фоне… Ребёнок в жёлтом дождевике.
Вот он бежит наперерез через дорогу, прямо по лужам, на другую сторону дороги.
Вот он скользит по мокрому.
Вот он падает, взмахнув руками.
Обе коленки об полотно (ушибся, наверное, ж-жесть) потом руками, ладонями, пальцами в грязь.
Ребёнок замирает от боли, но спина дрожит. Он плачет? Сквозь шум дождя и не слышно, как ему больно. И ещё он почему-то не может сразу встать.
Даша видит его. Ноги идут сами, в голове прежняя пустота. Ей надо просто идти. Идти.
Мальчишка поплачет, поднимется, да поковыляет домой. Будет ему уроком…
Даша видит, как медленно он пытается встать ...и снова падает на колени. Вокруг всё так же никого нет — только дождь и этот жёлтый бедолага на асфальте.
Даша делает ещё шаг — не к нему, а просто дальше, по своей дороге.
Новый звук врезается ей в уши — он резкий, яростный, специально созданный таким, чтобы от гудка вздрагивали все вокруг. Кажется, что вибрирует даже сам дождь и дорога под ногами.
Даша вздрагивает и оглядывается.
С той стороны над дорогой торчит дальнобойный грузовик.
Нет, не торчит — едет.
Несётся.
Высокая фура с прицепом, мокрая и блестящая, размытая от дождя. Противотуманки ярко бьют сквозь воду, делая всю картинку чёрно-белой.
Мальчик на асфальте замирает, придавленный звуком. Он пока ничего не видит, но всем телом согнулся от этого звука, от вибрации, которая проходит сквозь мокрое полотно дороги.
Грузовик мчит, не в силах остановиться. Он движется слишком быстро для такого дождя, для такой дороги и для такой массы.
Снова бессильно сигналит.
И снова.
Даша глубоко вдыхает, уже не может отвернуться. Её глаза распахиваются под мокрыми ресницами.





| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
|