↓
 ↑
Регистрация
Имя/email

Пароль

 
Вход при помощи VK ID
временно не работает,
как войти читайте здесь!
Размер шрифта
14px
Ширина текста
100%
Выравнивание
     
Цвет текста
Цвет фона

Показывать иллюстрации
  • Большие
  • Маленькие
  • Без иллюстраций

Стёрка из Красного острова. Ранобэ (джен)



Автор:
Фандом:
Рейтинг:
R
Жанр:
Ангст, Повседневность, Приключения, Экшен
Размер:
Макси | 80 626 знаков
Статус:
В процессе
Предупреждения:
Насилие, Нецензурная лексика, Рейтинг за курение, Упоминание наркотиков, Смерть персонажа, Рейтинг за насилие
 
Не проверялось на грамотность
Неважно, случился ли исекай на самом деле.
Неважно, про настоящих ли супергероев говорят в новостях.
Значение имеют лишь поступки, их результаты и перемены, которые расходятся от событий кругами по по воде. Последствия, которые кажутся незаметными для города Красный Остров, в итоге меняют не только жизни отдельных людей, но преображают мир, меняют жанр всей истории и дают надежду на победу - даже над тем злом, что победить невозможно.

Не пройти мимо.
Стереть боль.
Надеть маску, поправить меч на поясе - и снова вернуться в тень, которая уже стала стихией.
QRCode
↓ Содержание ↓

↑ Свернуть ↑

Предисловия

Предисловие 1: Отец

От прямого попадания звезды,

Лучше не думай, не надо.

Остается пламя, которого не загасить -

Не судьба.

Б.Г., “Не судьба”

###

1997 год. 5 ноября.

Встать перед зеркалом в прихожей.

Выпрямиться.

Одёрнуть пиджак на плечах.

Посмотреть себе самому в глаза — и моргнуть, не выдержав долгого взгляда.

— Лен, — позвал он, разглядывая блестящий паркет.

— М-м? — раздалось из комнаты.

— Я… давай отведу её сам. Не переодевайся. Посиди дома.

Кто тянул за язык?

Почему он это сейчас сказал?

Жена каждое утро сама водила дочь в детсад, и это был нормальный порядок вещей: сходить в соседний двор, переброситься парой слов с воспитателем и вернуться, захватив свежего хлеба в палатке по пути… Совсем недалеко и совсем не сложно. Лена уже давно привыкла к такому распорядку на своё женское утро.

Так в чём же дело?

Он ещё раз посмотрел на себя в зеркале трюмо. Обвёл взглядом выглаженный костюм и туфли, поправил и без того ровный воротник рубашки.

Может, всё-таки нужен галстук?

Елена вышла из комнаты с ворохом вещей в руках: наволочки, полотенца, домашняя одежда — всё то, что обязательно должно быть выстирано.

— Сам? Ты уверен? — она чуть повела бровью и тут же наклонила лицо. Она всегда так делала, когда настораживалась, но в такие моменты её лицо казалось мужу особенно очаровательным. Как и сейчас.

— Да. Я уверен. Пусть доедает свою кашу, и пошли. Хочу пройтись. Думаешь, она будет против? — он усмехнулся сам себе.

— Пф-ф. Не будет. Она тебя видит только ночью и по выходным, Саш. Идите, ради бога. Мне же проще.

— Первый этаж, группа номер шесть? Не перепутаю?

— Не перепутаешь. Вход справа от ёлки.

Она прижала одежду к себе и поднялась на носочки, чтобы поцеловать мужа. Потом наклонилась к его шее и медленно провела рукой по лацкану пиджака. На несколько секунд оба отвлеклись от мира, чтобы побыть рядом. В этой тишине им было хорошо, а разбивать её совсем не хотелось. За несколько секунд дела и сборы никуда не убежали, ничего не разрушилось и планета не остановилась без их участия; это мимолётное ощущение покоя было очень нужно ему сейчас.

Он ещё имел право стоять здесь, а не пытаться поймать пальцами ускользающую привычную жизнь.

— Ну всё, давайте. Потороплю её. И не забудь свой обед, Саш.

"Будет ли мне сегодня дело до обеда?" — горько подумал он, глядя на спину жены в дверях. Вслух сказал иное:

— Я ещё вернусь домой после садика. Просто оставь всё на полке, ладно?

 

###

"...мы поговорим завтра, Алексанпетрович. Раз уж ты у нас по-хорошему не понимаешь, то повторим эту беседу ещё раз..."

 

Вчерашние слова, скомканные трубкой телефона, до сих пор продолжали звучать внутри его головы. Он слышал их, даже когда шёл по переулку и крепко держал в своей ладони другую руку — маленькую и тёплую.

— …а ты вот снова таскаешь перчатки в карманах. Замёрзнешь ведь. Холодно, — между делом произнёс он.

— Не! Не холоно! — взлетела красная ручонка в рукаве.

— А если будет холодно? — он чуть наклонился к ней.

— О-де-ну, — пролепетала дочь.

— Надену, Даш. Скажи-ка правильно.

— Надену, па. Я надену. На-де-ну, — она произнесла слово ещё несколько раз, будто бы пробовала на вкус. Кажется, вкус ей даже понравился — слоги были мягкие и упругие, как мармеладки во рту.

— Эти слова разные, Даша. Похожие, но разные. Надевают вещь — это когда на себя. А одевают — это когда кого-то другого… в эту вещь. Нужно всегда говорить правильно. Скажи, если ты сама — то?..

— То надену? — она подняла на него ясные глаза из-под рыжей чёлки. Цветом они были похожи на утренний снежок, который расходится синей тенью под фонарём.

— Да, верно. А если мама тебя?

— Одену? Оде…ла. В пеучатки, — заключила Даша.

— Одела в перчатки, точно, — усмехнулся отец. Слова звучали нелепо, но зато без ошибок. Значит, дочь и правда всё поняла?

Он потрепал её по мягкой шапке. В который раз за утро ему так хотелось остаться в моменте, не отпуская его. Просто сделать вид, что всё остальное — лишнее, и никак не связано с их жизнью, ничего в ней не сможет поменять…

Но Александр, к сожалению, был взрослым человеком. А значит, он умел одновременно думать обо всём — и плохом и хорошем — ничего не забывая. Точнее, он не умел забывать именно плохое, даже когда его стоило забыть. Если уж случилось, то оно так и маячило рядом с лицом, рылось в волосах, шептало в уши. И сейчас отец никак не мог сказать своей крохотной дочери о том, что его так беспокоило и пугало — поэтому просто продолжал идти в тишине, не отпуская её руку.

Молчать было попроще.

В молчании всегда был шанс, что всё как-нибудь исправится само.

 

###

Тёплая группа садика со шкафчиками и большими окнами, снежные дворы и синева утренней дороги через мост — всё осталось позади, “на полях”. Фонари вдоль улиц казались тонкими иглами, пронзающими сумерки, а по стеклу стекала талая вода с крыши.

Спустя полчаса после выхода из дома Александр прибыл на стоянку НПО, вышел наружу в слякоть и захлопнул дверь своего ВАЗика. По рыжине его волос заструился холодный утренний ветер. Портфель привычно оттягивал руку в перчатке.

Острым звуком щёлкнул замок машины.

 

Ещё с учёбы в университете одна его черта не давала покоя никому вокруг: Александр заранее видел самые плохие исходы, от которых обычно принято отмахиваться. Даже если это лишь мелкая погрешность в пять процентов, он задолго до самого события уже чувствовал последствия всей кожей, и это никак не давало ему халтурить или работать спустя рукава. Приходилось закатывать их (в том числе буквально) и исправлять то, чего ещё даже не случилось. Друзья и коллеги могли смеяться, хмуриться, бурчать — но изменить этого человека так и не сумели…

 

А сейчас он изо всех сил пытался не придавать значения тонированному внедорожнику, припаркованному на рабочей стоянке и торчащему вверх чёрным пятном... хотя сотрудники НПО на таких машинах никогда не ездили.

Ладно, учтём.

От автостоянки до проходной “Луча” он дошёл быстрее обычного, минут за шесть.Отряхнулся с холода, поздоровался, махнул удостоверением возле охраны, прошёл скрипучую "карусель" турникета. По сбитой жёлтой плитке он пересёк весь атриум до самой лестницы, не глядя на огромную мозаику с Прометеем и информационные стенды предприятия. В спину ему внимательно смотрели портреты руководителей “Луча” — всегда одинаково равнодушные и торжественные, осенённые флагами и гербами.

— Здравствуйте, Александр Петрович!

— Доброе утро, Александр Петрович!

— Как добрались, Александр Петрович?

Он приподнял свободную руку, ответил приветствием нескольким сотрудникам, встреченным по пути. Улыбнуться своей обычной улыбкой у него сегодня не получалось, поэтому он поспешил отвернуться в пол.

Внутри него росло что-то неприятное, а ладони на перилах лестницы предательски потели.

О, эти длинные деревянные перила, сглаженные сотнями людей. Они были сейчас такими тёплыми на ощупь — и такими волокнистыми сквозь лак. Александр чувствовал их текстуру и прижимал руку, будто сам просил у них занозы. Он раньше почти не опирался на них, чтобы подняться по лестнице — а зачем? — и теперь, вот, знакомился с этим ощущением впервые за годы.

Наконец, он вошёл в двери своего шестого этажа, и сразу же заметил нестыковки, со всех сторон одновременно.

Несколько человек в костюмах бесцельно бродили по коридору в его крыле, несмотря на ранний час.

Кто-то ждал в конце коридора, аккурат у дальнего окна, прислонившись к подоконнику.

В сонной тишине звучало эхо далёкого телефонного разговора, голос был незнаком и требователен.

В ушах разгонялась кровь, её тоже теперь было слышно.

Наконец, дверь его — его! — кабинета была распахнута, причём не полностью, а наполовину, как специально, как назло, чтобы уязвить его аккуратность побольше.

Факт вторжения игнорировать было невозможно, но Александр всё равно запрещал себе бояться. Он вошёл внутрь самым спокойным шагом, на какой был сейчас способен. Расправил воротник рубашки, чтобы занять пальцы.

Паркет кабинета сухо скрипел под туфлями.

— Кто здесь? Как открыли мою дверь? — бросил он вместо приветствия.

 

###

В правом гостевом кресле сидел незнакомый человек.

Не смежник.

Не инженер.

Не из руководства.

Всем своим видом — от острых кожаных ботинок до короткой стрижки — он будто специально демонстрировал, с какой целью и на какой машине он сюда приехал. Плащ небрежно валялся на подлокотнике, блестя сгибами кожи. Костюм был мятым с дороги, но выглядел возмутительно дорого на фоне заводского кресла.

В воздухе пахло вызывающе и тяжело, словно парфюм был тут третьим действующим лицом.

Заметив Александра, гость не поднялся и не изменил своей позы. Вместо этого он скупым жестом предложил хозяину занять своё место. Мол, тыдавай садись, пока я тебе разрешаю — но главным тут всё равно будешь не ты.

Александр обошёл весь свой стол полукругом.

Александр поставил портфель и опустился на сиденье. Щелкнул упавший кожаный ремень.

Александр не стал вынимать руки в привычную позу, оставив их на коленях под столом.

Александр вытянул спину и шею, насколько смог.

— Вы на вопрос не ответили, — напомнил он.

— Про дверь? А. Да я просто попросил, вот мне и открыли. Вежливо так попросил, — объяснил гость. Переложил ногу на ногу. Поднял лицо, начисто лишённое настроения.

— Что Вам здесь нужно?

— Мне сегодня нужно то же, что и вчера было нужно… хотя нет, теперь чуть побольше.

— Не понимаю, — пробормотал Александр, глядя в пустую столешницу перед собой.

— Не понимаешь? М-м-м. Все материалы нужно будет отгрузить у второй проходной — что ж тут непонятного? Три часа дня, два грузовика, всё по бумажке. Вон у тебя — акты передачи, два экземпляра, снизу не хватает твоей подписи. Вроде несложно, — он кивнул на бумаги, которые уже лежали заботливой стопкой на краю стола.

— Вчера уже читал. Я не буду это подписывать.

— М-хм... Будешь, Алексанпетрович. Ещё как будешь. Не пытайся тут уже вилять, ладно? — почти нежно попросил гость.

— Я сегодня напишу заявление в милицию. Вас всех...

— Нас всех?.. Что нас всех?.. Кого всех-то?.. Пиши ты своё заявление, ради бога. Какое оно там уже по счёту, третье? М-хм. Только подпись вот тут поставь сначала. Всё равно ты никуда не денешься, — он весело усмехнулся. Глаза остались холодными.

Александр молчал. К бумагам он подходить не собирался, надеялся на какое-нибудь чудо. Может, разговор всё-таки сам сойдёт на нет. Звать на помощь ему было некого, а охрана… ну что охрана? Где эта охрана?..

Вчера широкое окно административного корпуса мыли весь обед, снаружи и внутри. Сегодня за чистым стеклом было видно, как стелится по району утренний туман. В нём торчали далёкие крыши просыпающихся домов Красного Острова.

Чуда всё никак не происходило. Он смотрел в окно, не видя пейзажа. Вероятно, он сейчас и самого окна не видел тоже.

Настоящая проблема была в том, что аргументов против “гостей” совсем не осталось. Любого спроси вокруг — каждый знал, что в городе установлен некий “порядок”, и он с самого начала требовал от людей полного подчинения. Инженер по имени Александр Петрович Нестеров мог сколько угодно воротить от этого факта нос или притворяться непробиваемым, но вот сейчас, спустя годы неповиновения даже до него в итоге добрались. Всё, Саш, привыкай: жить, как раньше, уже точно не получится. Нынешний разговор был лишь началом ещё одной новой игры, в которой сам Александр даже не был игроком... скорее уж, одним из препятствий.

Рука сжалась в кулаке, коснулась столешницы снизу.

Ясное дело, это не разовая сделка, а неизбежный приговор ему лично. Сегодня две подписи и отгрузка материалов, завтра что-нибудь ещё, а потом всё обязательно вырастет в снежный ком, из которого выбраться уже будет невозможно. Вместо морковки оттуда будет торчать халатность должностного лица, а вместо снеговика вырастет саботаж… или что похуже.

— У меня. У нас. Через две недели. Испытания реактора. Первый пуск. “Эстэ-четыре”, “особое удерживающее устройство”, слыхали? Для “Ленинградской звезды”. Я не могу сейчас дать согласие на эту отгрузку. Я не буду. Точка.

— Да запятая! Меня сюда прислали, чтобы сказать, что твои испытания — это только твоя проблема, Алексанпетрович. Реши как-нибудь, ты же у нас умный, — гость подался вперёд. В его глазах всё-таки появилась одна эмоция, но определить её было сложно.

Александр опешил. Сглотнул.

 

Итак, вопрос 1: Как решить за две недели недостачу секретных образцов оборудования и материалов, которые в стране (да и во всём мире!) ещё не научились производить серийно?

Вопрос 2: Как безопасно запустить единственный экспериментальный реактор-токамак, в котором критически не хватает деталей и покрытий?

Ответ: в общем-то, никак, Саш. Даже если “ты у нас умный”.

 

Мозг, конечно же, не согласился с этим вердиктом и сразу начал искать компромиссы.

Наверное, можно попробовать найти замену за эти две недели.

Может быть, надо попытаться экстренно остановить эти испытания.

А ещё, если найти обоснование срыва, можно перенести сроки.

Ведь если даже так не выйдет исправить, то ужасное случится обязательно. Под угрозой теперь был не только сам эксперимент, не только репутация всего предприятия, но и банальная безопасность сотрудников у стенда. Все знают, что обычный токамак, конечно же, не несёт угрозы жизни, об этом думать смешно… однако “особое удерживающее устройство” для СТ-4 обычным-то как раз и не было.

Рука всё-таки выбралась на стол. Алекснадр вслепую водил пальцем по торцу столешницы, касаясь небольшого скола в древесине. Он прекрасно знал, как должен отработать реактор, какую температуру в нём обычно держит кольцо раскалённой плазмы. Какое воздействие плазма оказывает на предметы вокруг, он знал тоже. Полигоны “Янтарного-14” просыпаются в его памяти: пламя рвалось наружу ослепительными нитями, вспыхивая и рассекая поверхности стенда. Смех студентов, шутки про шашлыки, запах горелой электроники и густой дым под потолком.

Итак, если Александра сейчас заставят подписать, то сегодня в три часа дня материалы уедут на склад к тем, чьи имена не принято произносить вслух… а он сам — лично — будет обязан найти выход за эти две недели. А лучше даже за одну неделю.

Сделать несколько трудных звонков “по старым связям”. Учесть логистику по стране — и звонить только по ближайшим контактам… или поднять вообще всех? Хм. Провести все оставшиеся ночи за новыми расчётами в этом же кабинете, а все дни — в разъездах по области. А ещё надо бы заранее подготовить бумаги на экстренную отмену испытаний — на всякий случай, как запасной план.

Да уж, теперь он будет дёргаться от каждого дня, прошедшего впустую… Наверное, даже снова закурит спустя много лет.

А потом ему принесут ещё документы, и ещё, и ещё. Ткнут носом — мол, ты там не забывайся, а ставь подписи дальше.

Отвратительная перспектива.

— Я. Так. Не. Могу, — упрямо повторил Александр. Его речь превратилась в чистый шум лёгких, а сам он остался не человеком, а деталью, которая встала в стопор. Которая вот-вот сломается от давления, но покинуть вращение механизма уже не способна.

— М-хм. Вон ручка, вон стол. Можешь. Подписывай, — опять махнул гость.

— А если нет? — деталь дрогнула под давлением.

Человек в кресле резко кивнул, поднял обе брови на пустом лбу. Видимо, сменил режим разговора — “от абстрактного к конкретному”.Достал сложенный листок бумаги, развернул его с шелестом.

— Что ж… Петровская улица. Дом семь. Квартира тридцать четыре. Второй этаж, — он зачем-то прочёл точный адрес квартиры Нестеровых.

— И что?..

— Ну угадай, блин, сам. Сможешь? Нет? Давай подскажу: если не подпишешь сейчас — к вам придут в гости. То есть, к ним придут в гости. К ним к обеим. К одной и ко второй, сразу или по очереди. Мне продолжать или как? — уточнил он.

Деталь в механизме сломалась сама и беззвучно. Материал не выдержал давления. Гость завёлся, решил завершить разгром, как умел:

— Ты же у нас такой правдоруб, да, Алексанпетрович? Всё ищешь что-то, защищаешь невинных жертв…

— Невинных? Евгений был не при чём. Весь его отдел был не при чём. Они просто делали свою…

— Да ну? А твоё-то какое дело? Тебя кто просил туда лезть? — гость вдруг поднялся на ноги. Его плащ свалился с подлокотника на пыльный пол: шлёпнулся кожей вниз, потом мягко опустилась подкладка.

— Потому что я должен был сам… — автоматически ответил Александр, держась за столешницу.

— Ага. Должен он. Один раз тебе сказали "не лезь", второй раз повторили, третий раз... Сам-то хорош. Ты свой карандаш стёр тогда на подписях, да? Думал, смешно будет? Или вообще не думал?.. В общем, ты расстроил не тех людей, уважаемый… и меня сейчас расстроишь. Не надо. Не надо. Всё, давай — взял ручку и подписал нормально. Хватит тянуть. Стиратель ты хренов, — человек с короткой стрижкой достал хромированную зажигалку и одну тонкую сигарету.

В тишине кабинета раздалось чиркание, потом снова. На третий раз едкое облако стал расходиться по помещению, проникать в ноздри, как кощунство. Парфюм гостя быстро смешался с запахом табака.

Александр не заметил внешнего дыма, потому что внутри него всё было ещё туманнее. Кажется, вот так и пришёл к нему самый страшный выбор в жизни, когда на одной чаше весов — его крохотная семья, а на другой — всё врученное ему предприятие. Лишь одно можно было сохранить, а другое пришлось бы разрушить до основания. Ждёшь всю жизнь, гадаешь, каким может быть — а потом оно затягивается у тебя перед носом, не отводя глаз.

Как тут поступишь?

И есть ли вообще выбор?

— Ну и мрази же вы всё-таки, — прошептал Александр.

— М-хм. Кхм. Не выражайся, слышь? Я просто исполнитель. Приехал поболтать перед работой... И вообще — ты радуйся, что с моей работой пока не связан, понял? Пиши давай, я жду, — лицо гостя пропало в дыму.

 

###

1997 год. 19 ноября. Вечер.

В тот самый вечер, две недели спустя, Елена ещё не спала. Не захотела ложиться. Отпустив мужа, она сидела возле подоконника с книгой — будто уже знала, что должна ждать сегодня именно там.

Конечно, взрыва она не услышала, было слишком далеко. Тёмные постройки за рекой просто вспыхнули мелкими искрами — едва заметно среди вечерних районов — ну а потом уже к небу начали подниматься облака плотного дыма.

Елена приоткрыла форточку одной рукой. В кухне сразу стало холодно и громко. Эхом выли далёкие сигналы тревоги, потом к ним добавились сирены пожарных машин, которые мчались на дальний берег.

Елена не могла знать точно, что именно произошло. Она просто смотрела в тревожную даль, отложив своё чтение. Закладки рядом не нашлось, поэтому ей пришлось захлопнуть книгу прямо так.

Она не врала себе. На самом деле, соединить слова мужа об испытаниях на заводе и вот этот дым за окном было совсем нетрудно… труднее было поверить, что всё случилось именно так.

 

###

1997 год. Декабрь.

— Свидетель. Прошу встать.

— Благодарю, Ваша Честь… Да, я подтверждаю всё сказанное ранее. Что мой коллега, Са.. ну то есть Александр… Александр Петрович Нестеров… он всегда был честным и аккуратным человеком. Это могут подтвердить все, с кем он был близок.

— Конкретнее?

— Могут подтвердить наши общие друзья, его одногруппники из Полите… я хотел сказать, из Ленинградского Государственного Политехнического университета… и его родные тоже, само собой, всё подтвердят.

— Им тоже дадут слово. Свидетель, продолжайте по сути дела.

— Да. Хорошо. У него, конечно же, были и недостатки — как и у всех людей бывают. Саша иногда, знаете, злился, очень страшно злился. Однажды он даже пробил кулаком деревянную стену, это при мне было...

— Это имеет отношение к делу?

— Вероятно. Я… я хотел сказать, что он мог иногда поступить опрометчиво — и потом жалеть об этом годами, извиняться, исправлять всё… это тоже все знают. Он такой человек. Но, понимаете, в делах и в своей работе Саша всегда был честным и аккуратным — я это подчёркиваю для су… уважаемого суда. Будучи главным инженером государственного предприятия “Луч” города Красный Остров, Саша был предан своей работе, внимателен ко всем деталям и честен в предоставлении результатов исследований, в учёте продукции предприятия, в планировании бюджета. Я… ну, я не могу соединить обвинения и всё, что знаю о нём...

— Свидетель, подведите итог.

— Я… Ладно. Претензий к Александру в его работе я не имею — как и весь мой отдел. Считаю все обвинения в его адрес несостоятельными, а факторы, которые привели к аварии, предлагаю учитывать как форс-мажорные обстоятельства. Все собранные документы я уже предоставил ранее — надеюсь, уважаемый Суд рассмотрит их. Всё, я закончил. Спасибо.

 

###

Красноостровским городским судом гражданин Нестеров Александр Петрович признан виновным в совершении преступлений, предусмотренных соответствующими статьями Уголовного кодекса: хищение и растрата бюджетных средств, сокрытие результатов технологических испытаний, нарушения технологии производства, а также причинение вреда здоровью, повлёкшего за собой смерть двух и более лиц…

Отягчающие обстоятельства перечислены в материалах дела…

По совокупности преступлений назначено наказание в виде лишения свободы с отбыванием в исправительной колонии сроком в двадцать пять лет.

Детали будут доведены позднее.

 

###

Муж и жена, чьё родство никуда не исчезло и ничем не отменилось — они стояли по разные стороны от стенки камеры в отделении УВД, не оглядываясь на посторонних в соседних комнатах. Одна лампочка без плафона освещала всё помещение, покачиваясь на проводе.

— Прости меня, Лена. Мне жаль. Я не…

— Апелляцию же дадут нам? Дадут? Скажи мне!

Александр не выглядел преступником, но и на себя прежнего уже похож не был. Со стороны он казался потухшей свечой, а не инженером целого государственного предприятия. Одежда его измялась так сильно, как никогда не ещё была — ведь он провёл в одном костюме уже несколько суток.

— Может быть, и дадут. Проку мало, Лен. Ты сильно не надейся, — тихо ответил он жене.

— Не надеяться? Почему это? А на что мне теперь надеяться? Нам надеяться, Саш, на что!? — она говорила тихо, но так холодно, что лучше бы уж кричала. Она казалась ночной метелью. Она смотрела на мужа ясно, с полным правом на ответ — а тот не знал, что ей сказать или о чём спросить самому.

Разные мысли крутились в голове. Честно говоря, ни одна из них не подходила, чтобы сейчас прозвучать вслух. Ощущение было такое, как будто стоишь на льду посреди речки Йеки зимой — и не можешь сделать ни шагу, чтобы всё это не треснуло окончательно.

Александр, конечно, не хотел оставлять их вот так, на десятки лет — но и прямо сказать об этом не мог. “Не будьте одни” прозвучало бы честно и заботливо — но для жены и её чувств это станет оскорблением… так что нет. Они вместе преодолели слишком многое, чтобы сейчас взять и предать любовь парой слов.

Александр мог бы сказать ей “спасибо” за то, что дочь всё-таки осталась дома в тепле, что она не видит отца вот таким — но одновременно так хотел бы увидеть её маленькое серьёзное лицо напоследок!

Александр хотел бы объяснить всё, что произошло на самом деле, но не знал, с чего начать и какими будут последствия. Здесь, в Острове, где все чиновники давно куплены и проданы, а у стен есть уши, нужно уметь жить молча. Расскажешь правду — и просто сделаешь свою жертву напрасной.

Жертву, как же.

Он хотел бы ответить жене намёком, чтобы успокоить её: “да я не виноват, это всё они!..” — но ведь авария уже произошла, да, Саш? Ведь угли пожара остыли, пока шёл судебный процесс? Ведь всё уже случилось, Саш, а те люди действительно пострадали, да? А четверо из них и вовсе… Саш, ты себя слушаешь?

Александр зажмурился до жжения в глазах.

Он не справился ни с одним пунктом своего плана.

Испытаний никто не успел отменить.

Его личная вина стала осязаема, как тот самый лёд на Йеке — колючая, холодная и честная. Жизнь уже понеслась под откос без единого шанса на правду и избавление. Никакая апелляция этого не исправит…

…только если чудо откроет все факты и кто-нибудь сможет связать их воедино…

Нет, незачем об этом мечтать, Саш.

Слишком поздно.

Слишком невероятно.

Ты взрослый человек. Ты преступник. Всё, Саш.

Он провёл рукой по ткани пиджака, разгладив его. В пальцы ненадолго вернулась прежняя твёрдость.

Семью никто не тронул. Да, им теперь будет тяжело, но они обе невредимы. В гости к ним никто так и не пришёл. И, раз уж его самого увозят в неволю, раз уж “правдоруба” сломали и выбросили в сторону, то и семье бояться больше нечего. Можно выдохнуть немного.

“С вами всё будет в порядке” — ясная, круглая и красивая мысль среди хаоса и тишины.

— Я не верю им, — вдруг медленно произнесла Елена.

— Кому?

— Да им. Всем. Ты такое не мог. Всё неправда, не с нами случилось. Всё не по-настоящему, — упрямо продолжала она.

— Прости меня, Лена. Так было нужно, — произнёс он вместо ответа.

— За что ты извиняешься? Что было нужно? Для кого? Для чего?

“Для вас обеих”, — подумал он, но ничего не сказал вслух.

Поднял глаза. Позволил себе посмотреть на жену долго, но без эмоций. Та ответила ему взглядом, глубоким, как речная вода.

“Скажи, что мне можно знать?” — читалось в её глазах.

Он не ответил.

Она снова кивнула, будто бы поняла всё и без слов. Будто всегда знала, что происходило с ним на работе. Будто бы уже видела эту огромную тень над городом раньше.

Да, скорее всего, так и было.

Глава опубликована: 20.11.2026

Предисловие 2: Даша Нестерова

Молчание у меня снаружи, молчание у меня внутри.

Я кланяюсь гаснущим звёздам, кланяюсь свету луны,

Но внутри у меня — никому не слышный звук

Поднимающийся из глубины.

Б.Г. “Не могу оторвать глаз от тебя”

###

Когда всё случилось, она была совсем маленькой. События произошли быстро, за какие-то пару недель... а сейчас подробностей уже и не вспомнить. Конечно, Даша не забывала об отце, но спустя десяток лет ощущение от его отсутствия стало… обыденностью, наверное?

Иногда в колонии им давали свидание. Это бывало нечасто, а боль после таких встреч становилась лишь сильнее, как от вскрытой раны — но они никогда не решали “ехать или не ехать?”, потому что ответ не мог измениться.

Елена собирала посылку и гладила им лучшую выходную одежду. Посидев утром “на дорожку”, они топали на остановку и ждали скрипучий ПАЗик, тряслись на нём минут двадцать по дороге до городского вокзала. За окнами каждый раз тянулись одни и те же знакомые дома по Проспекту Революции. На длинной платформе “Красноостровская” им оставалось лишь ждать свой гремучий электропоезд, а иногда ждать подолгу. Даша за свою жизнь привыкла и к белым буквам “ЭД2Т” на носу локомотива, и к его уютному нарастающему гудению: если звук уже слышно, значит, уже подъезжает, значит, скоро будет тепло и можно будет усесться, глядя в окошко. Одна электричка отсюда, следующая — после пересадки в Питере, а в итоге они часа три-четыре тратили лишь на дорогу, чтобы попасть в колонию на другом конце области. Чтобы минут сорок посидеть с отцом.

Даша помнила его лицо с последних встреч. Вернее, она помнила лицо человека, который был похож на её отца внешне, “исполнял его обязанности” — ведь Александр так изменился за эти годы. Он уже не бывал счастлив, как раньше. Он разучился смеяться или рисовать свои чертежи, а вместо рубашек в клетку носил только тюремную робу. Он даже обнять Дашу не мог — мешала стена с решёткой и надсмотрщики за ней. Он улыбался глазами и казался счастливым, когда смотрел на них — словно портрет, упакованный в рамку.

Дочь заставляла себя связывать этот образ с папой, которого помнила из детства, но это получалось с каждым годом всё сложнее… так уж устроена у людей память.

Даша выросла.

Она привыкла к отсутствию отца и даже не плакала из-за этого — в отличие от матери. Но и та проливала свои тихие женские слёзы наедине, в тишине выключенного света, между сменами на заводе и кучей домашних дел. Это, в общем, тоже стало их обыденностью.

В школе Даша никогда не была отличницей. Она даже не пыталась переходить черту нормальных оценок, потому что это вообще никому не было нужно. Да, мать просила “не позорить их” в школе, но никто не требовал от Даши большего — например, учиться строго на пять или стать самой лучшей в секции по кэндо.

Вот, наконец, прошёл и её восьмой класс, когда из “школоты” она — Дарья Александровна Нестерова — официально стала “старшаком”. К этому завидному статусу приложились и красные повязки на рукавах дежурных, и отвратительно сложная математика (которая была аж в двух видах), да бардак по всем остальным предметам. Мать всегда занята, поэтому приходилось самой брать себя за волосы и зубрить непонятные темы ради ненужных результатов.

К огромному счастью, у Даши не было друзей или компаний, которые требовали бы её свободного времени — поэтому с “нормальными оценками” она кое-как справлялась. Всё оставалось на прежнем уровне… ну и слава богу.

Так уж получилось, что её общение с одноклассниками было почти около нулевым и обычно сводилось к “фу, отсядь, дочь разбойника…”

…или к “ты знала, что твой батя днём сидит в колонии, а ночью лежит в колонии?...”

…или к “рыжая ведьма, где твоя душа?...”

…ну и ко всяким подобным вещам. В младших классах это проявлялось слабо. В средней школе всё вокруг резко поумнели, научились смешно шутить и делить одноклассников на касты. Её каста стала одиночной камерой на задней парте, иногда было больно до слёз и истерик, а потом стало просто… никак.

Звук самолёта не пугает живущего рядом с взлётной полосой. Неприятное перестаёт таким быть, если продолжается достаточно долго и одинаково. В конце концов, Даша и вовсе перестала замечать, что вокруг есть какие-то мнения насчёт неё — и вот тогда стало легче. За годы в классе накопилась целая гора домыслов, слухов и грязных прозвищ, но почти ни одно из них к Даше не прилипло. Секрет теперь был в том, что она не отвечала на такие вещи — и прозвища просто умирали в тишине сами собой, а что им оставалось?

Лишённая альтернатив, она провела свою собственную “профориентацию” — и решила жить маленькой жизнью, одиноко ехать по узкой дорожке, которая никогда ни с кем не пересечётся. Ненависти, злобы или желания гадко отомстить кому-нибудь на этой почве не вырастало — как из-за бессилия, так и просто потому, что Даша искренне не понимала этих чувств и их цели. Ненависть — это активное отношение, почти “любовь наоборот”; злость требует усилий и конкретной цели, а месть должна приносить удовольствие мстителю. Если тебя не научили этому в детстве, то и начинать войну в таком возрасте бесполезно… А если у тебя нет перед глазами картинки с какой-то другой “нормальной жизнью”, остаётся лишь выживать в своей, как получится.

Пока люди маячили где-то на периферии, Даша помогала знакомым (и незнакомым) дворовым кошкам слезать с деревьев и не помирать с голоду. Зачем? Да просто, без причины. Просто потому, что животные не обращают внимания на имена и фамилии… ну, и ещё потому, что кто-нибудь (хотя бы один) должен был замечать их тихое существование. Даша в детстве верила, что понимает их, как никто другой, а кошки в ответ издалека узнавали её по запаху корма и голосу.

Она не считала себя несчастной, когда об этом спрашивали. В свой обычный день, после помощи с уборкой, мойкой и стиркой, у Даши стабильно оставалось кое-какое свободное время. Вместо изливания души в блоге или болтовни с дневником, она с чистой совестью посвящала всё время себе и своей любимой японской культуре. Яркие обложки манги на полках и постеры аниме, стопки комиксов и игры на древнем ноутбуке, музыка в больших наушниках и рисунки на полях тетрадей — вот это и были её развлечения, это и был её внутренний мир. Мир крохотный — но самодостаточный, яркий и немного приторный, покрытый лёгкой весенней пыльцой и залитый робким красноостровским солнышком. На краю этого мира всегда высился отцовский книжный шкаф с тонкими сборниками пионерских повестей на одной полке — и огромными справочниками по промышленному строительству на другой. В итоге что-то Даша получила в наследство, а что-то разрешила себе любить сама, и получилась уникальная коллекция, которую ей не с кем было разделить. Которую, может, и незачем было с кем-то делить — ведь среди книг ей вполне хватало общества самой себя.

Любимым персонажем для Даши почему-то стала Стелла Митчелл по прозвищу “Сатурн” — красивая американская девочка из Канзаса, умеющая левитировать, создавать плазму и творить телекинез.

Откуда у неё такая сила?

Конечно, из космической энергии от упавшей ракеты “Сатурн-VII” — это абсолютно нормально для комикса, но совершенно невозможно в городе Красный Остров Ленинградской области. Даша не особо верила в чудеса, но всё равно продолжала покупать каждый новый выпуск “Сатурн” раз в месяц за сорок четыре рубля. Это был крайне необходимый для неё ритуал.

Другой комикс — про “Упрямого ПереМэна“ — ей тоже очень нравился, но читался он совсем иначе. Он выходил в интернете маленькими кусочками, поэтому эти выпуски можно было читать бесплатно и бесконечно. Неизвестно, кто ещё был упрямее — сам ПереМэн или его автор, ведь выпусков были сотни, а рисовать он всё продолжал и продолжал и продолжал...

“Настоящий герой,” — с восхищением думала Даша про автора, перелистывая маленькие истории и не оставляя ни один из них без лайка.

“Никогда… не… сдаваться!” — отвечал ей мужик в красном плаще, упавший в мусорку с крыши.

“Супергеройнутая на всю голову,” — обязательно комментировал кто-нибудь из класса, проходя мимо парты. Этих Даша игнорировала и листала дальше.

Самым ярким пятном в её жизни, кстати, были не выдуманные бумажные миры, а спортивная секция “Йекагава” в подвале Павловского переулка: именно там тренер Андрей Владимирович Константинов (самый настоящий сэнсей!) содержал зал (настоящее додзё!) и учил ребят основам дзюдо, айкидо и кэндо. Для последнего требовалась дорогущая экипировка, поэтому не все ребята могли позволить себе изучать японское фехтование, а группа набралась небольшая. Тем не менее, дашина мать твёрдо решила, что “костьми ляжет” и “пахать будет в две смены” — лишь бы дочь тренировалась, продолжала и ходила в секцию два раза в неделю. Само собой, истинным сокровищем Даши была её спортивная снаряга: шлем “мэн”, похожий на радиатор машины, пузатая кираса, перчатки, белоснежная форма, смешные таби с пальцами — и, конечно же, меч.

Меч.

Во время занятий-ката она использовала не потёртые деревяшки из секции, а свой собственный берёзовый боккэн длиной в восемьдесят пять сантиметров. Он был дорогой (и сердцу, и бюджету), он был нежно-бежевый и чуть-чуть шероховатый. На его рукоять Даша налепила кавайную оранжевую чиби-девочку. Сэнсей тогда удивился, но ругать не стал. Дома боккэн всегда лежал отдельно от остальных вещей, на самой верхней полке — просто потому, что Даше так было красиво. Точка.

Наверное, другому подростку было бы тоскливо оттого, что вся жизнь помещается в несколько предложений, что в ней нет ни онлайн-перестрелок, ни вечеринок, ни модной одежды, ни отдыха в тёплом море за границей... даже отца толком нет.

Даша уже привыкла и к этому, отрезав всё лишнее и перестав думать о том, чего лишена. Не транжиря силы на сожаления, она бережно хранила, что имела, а на остальное уже не жаловалась.

Какой она была? Со стороны Даша могла бы считаться красивой или хотя бы миловидной девушкой — но лишь в том случае, если бы кто-то другой задумался об этом, внимательно глядя на её черты.

Волны морковно-рыжих волос со светлыми прядями, за которым так лень нормально ухаживать.

Худые острые плечи, обрамляющие слишком длинную шею.

Чуть раскосые глаза, широко разведённые от носа в стороны.

Аккуратные детали на лице, твёрдый отцовский подбородок и тонкие молчаливые губы.

Светлая, на грани бледности, кожа с прозрачными веснушками.

Крепкие, цепкие пальцы рук, наученные хвататься за рукоять меча и вечно спрятанные в карманах.

Сама Даша всю жизнь одинаково отражалась в маленьком зеркале ванной комнаты, не видела там ничего особенного и не задерживала на себе взгляда. Она слышала комплименты в свою сторону лишь от мамы — и, конечно, делила эти слова на десять, потому что, ну, мама же. Если бы Дашу вдруг спросили, что значит “быть красивой”, она бы сильно задумалась и молча указала на чьё-нибудь яркое платье или вспомнила ультрамариновое зимнее пальто одной из своих одноклассниц… Но в контексте самой себя она отказалась бы даже касаться этой темы и буквально покраснела бы — потому что не собиралась усложнять никому жизнь и привлекать к себе ещё больше лишнего внимания. Для неё оставаться серой (ну, точнее, рыжей) мышью было удобнее всего — и это не было пародией на анимешных “золушек”, а было осознанным перенятием их маскировки.

Но затем она оказался перед выбором.

Ранней весной 2010 года, в апогее восьмого класса у неё вдруг появился шанс почувствовать, что жизнь может быть иной, а сама она… нужной? После Дня Всех Влюблённых что-то новое родилось внутри, ведь она — совершенно внезапно! — получила настоящую открытку, как и другие её “нормальные” одноклассницы.

“Что я должна теперь делать?” — искренне думала Даша, не осознавая, кого цитирует и какой сдвиг происходит у неё внутри. После недели отрицания она всё-таки поймала себя на новой мысли: да, ей правда хочется сходить в кино с автором открытки — новеньким Игорем из её же класса, со второй парты. После этой перемены она ясно и искренне хотела гулять только с ним, слушать только его голос и кивать любым его историям, пока они шли по набережной блестящей Йеки. Даша напрочь игнорировала тот факт, что Игорь был единственным, кто адресовал ей валентинку… ну и что с того? Её прежние опоры рухнули, она верила в свою первую любовь и в свою верность до самого конца, готова была создавать их, проявлять — прямо сейчас — всеми возможными способами, не позволяя даже тени сомнений. Это был её ответ на свой же февральский вопрос — не слова, а попытки.

Она дышала этой весной и робко улыбалась уголками рта, думая о каждой следующей встрече с Игорем. То были уже апрель и май, когда вместо сакуры в Ленобласти цвела яблоня, чьи белые цветы в глазах Даши стали потрясающе красивы. Ветер на улице уже потеплел, шапку пора было спрятать в шкаф, а по вечерам стало светло. На этом фоне тихая и незаметная Даша — без пяти минут девятиклассница — держалась за локоть Игоря как за соломинку, которая обязательно поможет ей выплыть, выбраться из прежней безжизненности во что-нибудь другое.

Наверняка у них всё сложится и её собственный мир тоже преобразится.

Каким этот мир будет?

Даша пока не знала.

Глава опубликована: 20.11.2026

Предисловие 3: Красный Остров

Вот моя школа, мой дом и река

И в зоопарке поникшие звери.

Мне говорят — лучше нет городка.

А я не верю, а я не верю.

Моя Мишель, “На билет”

###

Раньше это был небольшой город на реке Йеке, даже не центр округа.

Даша читала в стенгазете, что до войны Красный Остров был не единым поселением, а тремя разными посёлками. Один из них — Йеков — до сих пор угадывается на карте города в правом верхнем углу и даже имеет отдельную железнодорожную платформу. Два других исчезли без остатка, закатанные в бетон и укрытые Сиреневым и Пионерским районами. А на узком острове посреди реки спряталась двухсотлетняя дворянская усадьба, красивая и мёртвая.

После победы в войне советские люди сначала выдохнули, а потом выпрямились и начали везде строить секретные оборонные заводы. Недалеко от Йекова расчистили местечко в лесу, и вскоре там появился огромный “Луч” со всеми его трубами и цехами. Естественно, к заводу быстро приложились и новые микрорайоны домов для трудящихся, и военный городок с колючей проволокой, и всякие вышки связи… и даже (по слухам) секретные бункеры под землёй — ну куда ж без них? Вся эта стройка происходила на дальнем берегу Йеки, справа по течению, вокруг градообразующего предприятия.

Что изучали на том “Луче”? Что производили? Что испытывали? Никто не знает, кого не спроси.

Чуть позже город склеился из разных частей воедино — и смело перешагнул через русло реки. Он дотянулся до нового вагонного депо, соединил всё вместе, получил нарядный железнодорожный вокзал, площадь с большим мозаичным панно, распахнул широкий Проспект Революции и открыл просторные магазины вдоль него. На ближнем, левом берегу появились ровные, по линеечке нарисованные микрорайоны одинаковых панельных домов. Вдоль реки вытянулась набережная. Стало много людей, дорог и машин.

Примерно в восьмидесятые годы построили многоэтажную “Свечку” на Проспекте Революции; это здание до сих пор добавляют в списки “шедевров брутализма” (сомнительная польза), а на первом этаже в нём работает большой круглосуточный магазин (абсолютная полезность).

Среди бесчисленных панелек и старых домов в Красном острове всё ещё встречаются как тоскливые кирпичные сталинки с круглыми окошками чердаков, так и кособокие деревянные постройки, которые уже и бараками не назовёшь, но и на настоящие дома они не похожи. Целые улицы разных эпох перемешаны в городе, как кусочки “оливье” — только вот вместо белого майонеза здесь повсюду зелень: сады, дикие лесопарки, маленькие скверы и рощи пирамидальных тополей. Город полностью утопает в листве с апреля по октябрь, а среди всего этого понатыканы пёстрые ларьки, киоски, палатки — и ещё удивительной формы автобусные остановки, не похожие одна на другую.

Городок, расположенный вдалеке от столиц, казался уютным и самодостаточным. У него был отдельный хлебозавод и свои малотиражные газеты, местные городские легенды и туристические места, свой песчаный пляж и маленький речной вокзал для теплоходов. Даже в самые лихие годы Красный Остров жил в себе и дышал не спеша, как и другие поселения в области — например, соседние Булатный и Оранеж…

Ну а в девяносто седьмом году неожиданно взорвался “Луч”. Страшную аварию, сирены и дым люди не забыли до сих пор.

Даша помнит всё очень плохо, хотя она и была в самом центре событий. В итоге её отца арестовали и увезли, затем к ним домой постоянно приходили разные люди в форме, а прежние мамины знакомые пытались поддержать её и помочь хоть немного. Даша иногда видит трубы заброшенного завода издалека, но почти не помнит его до аварии.

Память хранит лишь один раз, когда отец взял её с собой на работу. Закрыв глаза, она чувствует дрожащее солнце в небе над головой, видит его свет на корпусах цехов и блестящие стеклоблоки вместо окон. Над всем этим торчит высоченная труба и повсюду на стоянке видны военные грузовики. Рядом звучит отцовский голос, блестят его очки, качаются тополя вдоль забора. Он что-то показывает и смеётся… Глаза начинает щипать, и Даша обычно запихивает это воспоминание поглубже и уходит прочь — чтобы завода не было видно.

“Луч” называли сердцем города. После аварии это сердце остановилось, и Красный Остров стал медленно задыхаться. Здания завода замкнулись в бетонном заборе и колючей проволоке, всё производство свернули и вывезли; цеха и прочие постройки оставили разрушаться в тишине. Следом за заводом запустение стало расти по городу во все стороны, как коррозия на корпусе машины.

Недостроили новую больницу на краю дашиного микрорайона — тринадцать лет она торчит в небо бетонными опорами из котлована.

Бросили на полпути многоэтажную гостиницу в центре.

Недотянули набережную реки до конца.

Перестали беречь руины дворянской усадьбы в лесу Яблоневого острова, отменили её реставрацию.

Многие процессы вот так замерли сами собой… но не все. На руинах старого мира происходили события, которых раньше нельзя было себе даже представить. Удивительным явлением в начале нулевых годов стал красноостровский “маскарад”. Это была не организованная преступность в балаклавах, не отдельные бандиты, скрывающие лица. “Маскарадом” называли только тех, кто противостоял злу, спрятав лицо. Раз уж милиция не могла справиться с разделами зон влияния и криминальными войнами, кому-то ещё приходилось действовать “на районе” — и они ещё как действовали! Эти события Даша уже застала сама и помнила — например, тот вечер, когда их с мамой по дороге домой пытались ограбить, но защитил человек с замотанным лицом и железным прутом в руках. А ещё многие рассказывали, что другой “маскарадный”, молодой парень в балаклаве спас заложников на теплоходе посреди реки. По телевизору такие вещи вообще звучали часто. Герои-маски, бандиты из “чердаков”, “бензинов” и “речных” всегда были на слуху, и красноостровчане следили за новостями — потому что от этого действительно зависела их жизнь.

Где теперь нельзя ходить вечером?

От кого надо сразу убегать — а от кого ни в коем случае нельзя?

Кто и где собирается “стенка на стенку”?..

В десятом году нового века это опасное время почти прошло, но нельзя сказать, что без следа. Эхо “маскарада” всё ещё катится по улицам Красного Острова. “Маски” действуют в тени — и появляются в беде. Люди помнят всё.

Обстановка всё-таки стала безопаснее: на улицах уже больше не стреляют, комендантский час был отменён, а дети снова могут гулять сами по себе. Однако жизнь в городе так и осталась гаснущими углями костра, а красноостровчанам остаётся лишь терпеть дефицит всего — или ездить в далёкий Питер, чтобы пожить хотя бы там.

Красный Остров перестал расти, замкнувшись в своём бессилии. Даша запомнила, как учитель однажды сказал, что город “умирает без притока инвестиций и кадров, а молодёжь стремится уехать туда, где более высокие зарплаты — поэтому население Острова будет стареть, и ничто ему уже не поможет…”

Даша всё ещё не знает, что делать с таким будущим. Скорее всего, ей тоже придётся уехать из города после школы — и это если повезёт с поступлением в какой-нибудь ВУЗ, где нужно будет хорошо учиться и где никто не узнает про её фамилию. Проще было бы сразу смириться с неудачей, пойти в местный техникум и всю оставшуюся жизнь печь пирожки на мамином хлебозаводе… ну, или искать самой какой-то ещё способ выжить в родном городе.

Все эти варианты, как и пейзажи Красного Острова, настолько не похожи на яркую жизнь в анимешных районах Токио, что Даша устала думать о будущем. Да и на что ей тут можно надеяться?

Может быть, всё как-нибудь образуется само.

А может, и нет.

Глава опубликована: 20.11.2026

Часть 1. ИСЕКАЙ ТЭНСЭЙ

異 世界 転 生

яп. “перерождение в другом мире”

происходит после смерти и окончания прошлой жизни героя

Глава 1. День Рождения

После лета остаётся грусть

И фото в ленте,

Где мы, точно яблоневый цвет.

Как сказать "Привет"?..

Моя Мишель, “Снегири”

 

###

2010 год. 2 сентября.

Сегодня хороший день.

За окном — мягкая и тёплая ранняя осень. Кроны деревьев ещё не знают, что зелёный цвет скоро выйдет из моды, и продолжают беспечно шелестеть под окнами. Солнце прячется где-то вверху, но пока что греет землю и людей на ней почти по-летнему.

Если сейчас открыть окно, дома запахнет сырыми яблоками из садов и немного — далёкими шашлыками из мангала в сквере на Сиреневой улице.

Даша не отвлекается на окно, она сейчас слишком занята. Она собирается на свидание — и это то, чего она делать почти не умеет… но очень старается.

Воскресенье, второй день с начала учебного года. Сегодня у него нашлось время погулять — ну, так он сам сказал накануне. На все три месяца лета Игоря увезли из города, и Даша понимающе кивала, хоть и не хотела терпеть ни дня разлуки.

Ладно, вот как-то и пережила. Скучала, гуляла одна, читала книжки…

Написала ему ещё в конце августа. Она тогда ещё уточнила на всякий случай — а точно ли второго числа? Уверен?

Он был уверен. А теперь она и сама уверена, что всё должно быть идеально. Может быть, они сходят за мороженым в центр? Или, наверное, посидят на фудкорте в торговом центре, никуда не торопясь. Или хотя бы просто погуляют по набережной — с той и с этой стороны, чтобы получилось подлиннее. Погода сегодня хорошая, всё складывается просто замечательно.

Внимательно разглядывая свой платяной шкаф, Даша решает, что сегодня красота имеет полное право требовать от неё любых жертв. Красота — это, наверное, вон то белое платье, одно из всего двух в её коллекции. Оно лёгкое, на нём незабудки и рукава на плечах немного шире, чем обычно бывают на платьях — вроде бы, их называют фонарями…

От дождя и ветра оно, кстати, никак не защитит.

…Красота — это винтажные туфли на маленьком каблуке, которые торчат из раскрытой коробки. Даша надевала их всего два раза, когда разнашивала после покупки. Потом уже стало ясно, что ходить в них особо некуда.

Красота — это ещё и флакончик туалетной воды, которая пахнет нотками луговых трав. Запах ровный и почти незаметный, но Даша по какой-то причине уже считает его приятным и “своим”.

После всех приготовлений она смотрится в большое зеркало прихожей, поворачивается боком. Расправляет волосы длинными оранжевыми волнами. Ей непривычно и чуть забавно, потому что... ну, потому что Даша Нестерова так никогда не выглядит.

— Это просто маскировка, — говорит она сама себе в зеркало. Подмигивает.

Смешно.

Оценив, как платье выглядит с разных сторон, Даша окончательно принимает решение рискнуть и притвориться, что в Красном Острове сентябрьские дожди это редкость. Платье стоит того, чтобы пойти на этот риск, а маленький стук каблуков по паркету лишь подтверждает эту мысль.

На ней — красивое.

Всё будет хорошо.

 

###

Они стоят рядом с его подъездом, почти в дверях.

— Приветик. Я… а я тебя ждала. Все девяносто дней ждала, — Даша вытянулась ровно, но тело так и стремится к его объятиям после летней разлуки.

Каникулы бывают так жестоки к влюбленным.

Игорь хмурый и мятый, но пытается улыбаться. Наверное, он снова не выспался, думает Даша. Она видит его почти таким же, каким запомнила с весны — и совсем не таким, каков он на своей аватарке в сети. В жизни люди, конечно, часто другие и не обязаны соответствовать образам в чужой голове.

Даше всё равно, потому что вот он — настоящий — в двух шагах от неё.

— Ждала… Ясно. Понял.

— Ну конечно! Ты же уехал, а я здесь без тебя... Ну, вот и ждала.

— Уехал? Типа… Меня же, в итоге, и не увезли никуда. Я разве не писал?.. Всё там у предков отменилось, я и остался дома.

Тишина сгущается. Слышно, как Игорь чешет пальцами дверь подъезда, как он отворачивается. Даша, наконец, разрешает себе осмотреться, заметить и признать — он в домашнем, он в шлёпанцах, он не собрался, хотя они же планировали...

— Ты… остался? — выдыхает она.

"И ты не написал мне?" — проносится в голове.

Она сдерживается. Нет. Это совсем не её территория. Если он ни разу за три месяца не написал об этом, значит, так было необходимо по какой-то причине. Точка.

Она убеждает себя, но внутри колотится всё сильнее. Кровь поняла всё быстрее, чем мозг.

“Точка, я сказала!”

— Ну. Да, — кивает он.

— Я...ясно, — по буквам произносит она. Чувствует, как пахнут на коже те самые два пшика "луговых трав". Она продолжает говорить, чтобы не было сейчас этой страшной паузы:

— Ну что, пошли?

Пауза становится ещё страшнее. На ветках соседнего дерева скачет птица.

— Слушай, я просто... — он оглядывается на тёмный подъезд.

— Ты просто… что? — Даша наклоняет голову, предельно внимательно слушая.

Игорь прикрывает глаза и откидывается на стенку, медленно покачивается. Всё-таки решается:

— Я подумал про нас летом, и решил, что всё. Совсем всё. Мне, ну, мне не хочется почему-то. С тобой. Всё не так, как я думал в начале, — он кивает пару раз сам себе, подтверждая, что прав.

Даша перестаёт моргать.

— Совсем всё не так?

— Ну да. Знаешь, типа, ты какая-то, ну... мне скучно. Ты не ходила в тот раз с нашей тусовкой, ты не хочешь играть со мной по сетке в паре. В коробку с нами ты тоже тогда не захотела идти, помнишь? У тебя появились дела, и ты ушла, — он всё сильнее ускоряет речь, потому что его прорывает. Пулемётом перечисляет всё, что накопилось в голове. Вернее, он перебирает кучу готовых причин, но пока не касается одной, самой главной из них. Чувствует же, что все они не серьёзные, что не годятся, что в такой момент нужно будет сказать что-то более веское.

— Тебе. Скучно. Со мной. Ты так сейчас сказал? — дашин голос теперь ровный, как лезвие.

— Да, типа того.

— Но валентинку... ты опустил валентинку в ящик. Для меня.

Он опять мнётся, как бумага:

— Ага. Ну, я, как бы, шесть штук тогда опустил на самом деле. А потом я тебя выбрал — думал, ну, клёво будет. Ты, вроде как, странная и… необычная. Не такая, как другие.

Даша молчит. Мыслей в голове уже не осталось, да и слов тоже. Есть лишь одно большое ощущение — концентрация всего стыда, позора и всей мировой глупости в ней самой, в её дрожащих коленках, в теле и в платье, в незабудках и в туфлях.

Всё было зря.

И она сама здесь зря… Нет, не так. Она здесь для того, чтобы слышать всё то, что сейчас слышит — и это звучит в ней громче, чем гремели бы несколько тонн щебня, падающих с самосвала на землю. Ощущения очень похожие.

— Шесть штук. Ведь одну из них мне. Мою. Ту, с розами, — она уже не говорит, а просто механически озвучивает образы из своей памяти.

— Ну да, вроде.

— Там ещё было написано “от И.К.”.

— Да.

— Это ты подписал… И сердце такое маленькое. Синей ручкой.

Игорь кивает ещё несколько раз. Ему становится некомфортно от этого перечисления. Он вообще не планировал весь разговор заранее и в подробностях, но явно ждал чего-то другого. Что всё будет решительнее и быстрее — а потом он сможет спокойно вернуться к своим тиммейтам в катку. Надо, кстати, там собрать ежедневки ещё, потом хотя бы один недельный бой затащить, а потом всем вместе в голосовом чате…

Он моргает и выпрямляется. Надламывает голос, включает в себе самца — и сам запускает режим "пора бы закругляться". Собрав всю волю в кулак, медленно и отчётливо проговаривает:

— И ещё…

Даша внимательно рассматривает кнопки домофона рядом с его лицом.

— …мне ребята рассказали недавно...

Один, два, три, потом новая строка. Четвёрка разбитая, цифры не видно.

— ...что твой папа...

— Мм, я теперь поняла. Всё, дальше не надо.

Она кивает, прощаясь с домофоном на кнопке “шесть”. Резко отходит назад, почти как в спарринге. Разворачивается, чуть не спотыкается, не давая себе времени на сомнения. Внутри всё уже решилось само — и решение “попробовать продолжить разговор” её организм уже отбросил.

— Эй, я не договорил!..

Даша уходит прочь. Её глаза зажмурены, но пока что сухие. Какое-то время она идёт вслепую, лишь каблуки остро стучат по тротуару. Она разгоняется, заходит за угол дома и уже там шумно выдыхает, воткнувшись плечом в сухой куст.

 

"Уйти сейчас от него. Далеко. Уйти совсем от этого дома. Идти, не смотреть вокруг, не оглядываться, не видеть прохожих. Просто идти и не думать. Просто идти домой."

 

Но каблуки громко стучат, платье летит по ветру, запах духов попадает в ноздри.

 

"Самый тупой запах на свете. Самые дурацкие каблуки. Платье сжечь. Всё сжечь. Ничего не оставлять. И сообщения все... Нет, не хочу их открывать. Плевать на них. На всё плевать."

 

Она уже летит, стараясь двигаться по самому краю, занимать как можно меньше места на улице и не издавать звуков. Мозг оттаивает, и на неё постепенно обрушивается всё, что накопилось за последние недели — недавно кончились каникулы, полные надежды…

Теперь вот кончилась и надежда. А что осталось?

Сердце внутри стучит, как сумасшедшее: “бум-бум-бум”, и это ещё быстрее её шагов.

Вчера Даша весь день проторчала в школе в очереди за учебниками. Всё это время за спиной шушукались ребята из класса, но она игнорировала их присутствие. А ещё появилась куча новых непонятных предметов и тем, новых учителей, новых поводов для тревоги. Было жарко и мерзко, но она терпела, потому что сегодня…

“Бум.”

Кэндо не будет до двадцатого числа — из-за областных соревнований, куда её даже не позвали.

“Бум.”

Колония на днях отказала в свидании с отцом — причины снова "технические".

“Бум.”

Мама с августа опять плачет по ночам, заперев дверь в большую комнату.

“Бум.”

Дурацкий Игорь, теперь просто ещё один из этих всех. Или просто отдельное имя-которое-надо-спрятать-отовсюду.

Всё у неё опять плохо, как оно и было.

Или даже ещё хуже?

Знакомый до тошноты панельный дом с россыпью белых плиточек (дурацкие) в больших бетонных стенах. Её собственный подъезд, дурацкие объявления торчат в десять слоёв на доске у двери. Звук домофона (абсолютно дурацкая, невозможно уродливая мелодия).

Она взлетает по лестнице, звенит ключами с брелком-кои (дурацкая рыба, вечно мешается), хлопает дверью изнутри…

В оглушительной тишине Даша скатывается по обивке на пол, садится на коврик для обуви. Платье рассыпается по пыльному паркету, мягкие незабудки закрывают пол и осенние ботинки на нём.

Она вытягивает уставшие ноги и выпрямляет спину на двери. Из глаз катятся быстрые, крупные капли, они стекают на ключицы, падают на белую ткань. Щекам щекотно, но смеха совсем нет. Мутные глаза фокусируются на календаре, чтобы не смотреть вокруг.

Воскресенье.

Сентябрь.

Второе.

В клеточке нарисован маленький тортик и заметно слово "Даша", написанное маминым почерком.

У неё День Рождения — сегодня, прямо в этот момент. Она сейчас должна была веселиться и задувать свечи, гулять по набережной с Иг...

Глаза опять мутнеют от влаги. Больше Даша уже не сдерживается.

 

Не думать о нём больше.

Никогда.

 

###

Елена возвращается домой на несколько часов раньше — всё-таки отпросилась! Завтра отработает норму, ничего страшного.

Не каждый же день твоему единственному ребёнку исполняется пятнадцать — это всё-таки как маленький юбилей. Елена помнит, что сегодня дочь собиралась отправиться на прогулку с тем самым мальчиком из класса. Значит, сейчас она ещё должна быть с ним. Ну, тем лучше — Елена успеет хотя бы накрыть стол, пока Дашки нет дома...

В растянутой сумке приятной тяжестью болтается дочкин любимый медовик и литрушка яблочного сока. Елена неторопливо поднимается по лестнице, ковыряя в кармане ключи… вон уже и дверь видна.

Она пытается провернуть ключ, но замок не поддаётся, стопорится.

Открыто, что ли?

Открыт, дверь отходит сама.

Дашка забыла запереть, когда уходила? Да нет, непохоже на неё. Она всегда запирает. Она всегда помнит. А сейчас — открыто… А значит, что?..

— Я дома, — наугад спрашивает Елена в темноту прихожей. Ждёт, ответят ли ей.

Проходит несколько секунд, прежде чем в маленькой комнате сдавленно скрипят пружины кровати. Дверь приоткрывается, за ней блестят знакомые глаза.

— Дашка. Так ты дома.

— Угу.

— Уже нагулялась?

Молчание. Темнота на фоне. Ни в одной из комнат не горит свет — теперь Елена замечает и это.

— Не пошла никуда, да? — пытается угадать она.

— Пошла.

— Ну а чего тогда такая?

Дверь в комнату открывается сильнее. В темноте лица почти не видно, но видна поза. Обычно дочь никогда не стоит вытянув спину и так прямо, так нарочно ровно, с лицом даже чуть вверх.

Что-то точно случилось.

Даша делает полушаг к матери по скрипучему паркету.

— Мальчик этот твой, да?.. — вдруг понимает Елена.

Даша молча подходит к ней вплотную, обхватывает её за плечи. Прижимается щекой к груди. Она не всхлипывает и не дрожит от рыданий, просто остаётся стоять. Всё та же тишина в прихожей.

— Проехали. Точка, — отзывается Даша на мамин вопрос, да и на все последующие вопросы сразу.

Та гладит её по щеке и чувствует пальцем влагу. Осторожно опускает пакет на пол — чтоб ничего там не помять — и обнимает дочь уже обеими руками, широко, как птица обняла бы крыльями. Так они и стоят в темноте, понимая друг друга без слов.

Глава опубликована: 20.11.2026

Глава 2. На берегу

Непредставимая тяжесть звёздного свода.

И время так долго, что боль больше не боль.

Раньше у нас были крылья, но мы ушли в воду,

И наше дыхание стало — прибой.

Б.Г., “Stella Maris”

 

###

3 сентября.

Новую классную руководительницу зовут Надежда Николаевна — и, кажется, она всё-таки хороший человек.

С самого утра Даша этого ещё не знала, увидела её впервые и имела право слегка сомневаться: острое лицо, большие квадратные очки, подчеркнуто контрастный монохромный костюм с воротником — всё это приметы "училки", а не человека, который за ней спрятан. Только спустя один урок, который Надежда Николаевна провела у них — у своего собственного девятого "В" — случилось то, что заставило Дашу пересмотреть своё мнение об этой женщине, причём дважды.

— …Ну вот мы все и познакомились, ребята! Очень рада вас видеть. Учебный год начался, поэтому мы говорим лету "пока" и запускаем свою голову, начинаем ей работать.

"Пока," — мысленно говорит Даша своему лету.

Она вытягивается на столешнице, где её не видно за другими учениками. Смотрит вбок, за стекло — чтобы не смотреть ни на кого здесь, внутри. Особенно на первые парты.

— А перед уроком я бы хотела ещё кое-что вспомнить. В этом году начало осени выпало на выходные дни, поэтому первое сентября мы все провели дома. Как и второе, между прочим. А кто помнит, что у нас было второго сентября?

Класс молчит. Кто-то честно пожимает плечами. Многие просто игнорируют вопрос, на который учитель сейчас ответит сама же, как всегда.

Она смотрит на класс с живой надеждой из-за очков. Потом мягко хмурится, мол, "ну какие же вы забываки."

Даша увидела бы это, но она сейчас прячется за спинами и пытается мысленно исчезнуть. Столько лет этот вопрос обходили стороной, чтобы именно сейчас, именно сегодня…

— У нашей Даши был День Рождения! Пожалуйста, поднимись, — просит учитель. Улыбается.

Она ознакомилась со списком детей, с датами рождения, с оценками и всем остальным. Она горда собой — и конечно, не может сделать вид, что второго сентября не существовало — потому что это было бы некультурно.

Даша медленно, по частям встаёт. Она смотрит не на лица вокруг, а на портреты классиков русской литературы над доской. Читает их годы жизни, написанные мелким шрифтом. Пытается вспомнить, кто из них что написал.

— Я ведь не ошиблась? У тебя правда было? — беспокоится учительница. Чувствует, что что-то не в порядке. Слышит холодную тишину вокруг.

— У меня правда было.

Кто-то копошится в пенале. Может быть это он. А может и нет. Но слышно на весь класс.

Тишина висит несколько секунд, уплотняется, набирает вес. Кажется, что, если продолжать вот так ждать, то молчание рухнет на чей-нибудь стол камнем.

— Может быть, тогда поздравим Дарью все вместе? Дружно? — учительница пытается улыбнуться снова. В её словах звучит мольба — "пусть кто-нибудь поддержит, встанет, похлопает, расскажет историю о том, как праздновали вместе, ну пожалуйста, дети!"

Никто не откликается. Тишина так и держится — но это не молчание уважения к выступающему. Это совсем-совсем другое.

Учительница чувствует, что ошиблась. Что, наверное, ей стоило разузнать заранее или не привлекать внимания совсем.

Может быть, тут в классе так не принято?

Или дело в одном конкретном человеке?

Она пока не поняла. Она даже не знает, как теперь посадить эту девочку обратно на её последнюю парту, чтобы это прозвучало культурно…

Даша смотрит на школьную доску мимо учителя — и не опускает взгляд ниже. Её глаза почти не моргают.

 

Вчера ей уже сказали всё.

Сегодня вот повторили снова.

На что тут ещё смотреть?

 

Тело немеет, пальцы водят по парте. Пока она стоит, ей удаётся отвлекаться лишь на одну простую мысль, которая, в общем-то, оказалась верной: их новая классная руководительница — хороший человек.

Не плохой.

Просто так вот получилось.

…Через какое-то время Даша молча соскальзывает обратно на стул — сама, не дожидаясь приглашения. Обычно это стало бы дерзостью учителю, но сегодня совсем другой случай.

 

###

5 сентября.

Два дня спустя, в соседнем квартале в кухне одной из квартир слышен звук шагов по линолеуму. В раковину опускается тарелка из-под супа с гремучей ложкой внутри. Сразу после этого маленький силуэт выскакивает в коридор. Накидывает любимую жёлтую куртку, старательно застёгивает молнию с привычным “врж-ж-ж-ж”.

— Опять в этой цыплячей пойдёшь, — хмыкает старшая сестра, проходя мимо него на кухню. За её спиной дверь в комнату остаётся приоткрытой. Телевизор там работает без стеснения, рассказывая свежие новости пустому дивану. Голос женский, приятный, грамотный до невозможности — и начисто лишённый любых эмоций. Вместо чувств в нём паузы, ритм и ударения на отдельных словах.

 

“...В микрорайоне “Заречный” минувшим вечером произошло вооружённое нападение на магазин сотовой связи. По данным полиции, несколько злоумышленников с холодным оружием в руках проникли в здание “ЕМ: Европа-Мобил” и угрожали продавцу. Однако попытка вынести кассу встретила неожиданное сопротивление со стороны представителя так называемого “маскарада”. За девушку-кассира вступился прохожий, скрывший свою личность самодельной маской. После словесной перепалки он в рукопашном бою одолел нарушителей и прогнал их — однако не дождался прибытия сотрудников полиции…”

 

Мальчик слушает это краем уха, отмечая знакомые и крутые слова.

 

Угрожали.

Сопротивление.

"Маскарад".

Маска.

Одолел.

 

Он кивает, чуть улыбаясь. Вот это круто было там вчера!

— Куртка не цыплячья! Она космическая и отражает бронёй атаку! В ней нужно сражаться с пришельцами, — строго отвечает он сестре.

— Конечно. Так я и поверила, — слышно с кухни. В раковине включается вода. Из-за угла едва виден край футболки сестры и кусочек её локтя.

— Ты всегда мне не веришь! — отзывается мальчик. Он завязывает шнурки изо всех сил, как можно туже.

Его кроссовки выглядят очень классно. Кроме того, если в них разбежаться, они всегда супердалеко скользят по полу.

— Ой, какие мы нежные… Ты надолго? — слышно сквозь шум воды.

— Я с ребятами. Возле рынка. Не знаю.

— Два часа у тебя есть. Зонтик не забудь, — отсекает сестра.

— Не хочу я зонтик, — вполголоса отвечает он. Выбирается за дверь. Приключения ждут, а зонтик ему будет только мешаться. Мальчик выбегает на улицу, спрыгивая с последних трёх ступеней лестницы, как герой. Подставляет лицо прохладному ветру.

Мелкая водяная пыль падает ему на нос.

 

###

Даша оцепенело сидит в своей квадратной комнате за столом и видит лишь пустое небо над соседними крышами. Обхватив колени руками, она скрючилась на стуле и почти ничего не чувствует ни снаружи, ни внутри.

Колония снова не подтвердила им свидание с отцом, уже повторно за эту неделю. Мама объявила об этом утром и добавила, что "гады специально им жилы тянут".

…А потом опять плакала. Но было это недолго, потому что ей было некогда и пора было собираться на смену.

В школе почти ничего не поменялось. Правда, в классе через один ряд от Даши теперь появилось пустое место, где не на кого больше смотреть. Это пустое место ходит, разговаривает, смеётся с друзьями, но не перестаёт быть от этого пустым.

А ещё ей теперь всё время кажется, что задняя парта, где она сидит, насквозь пропахла мерзкими “луговыми травами”. Что все вокруг чувствуют и вспоминают, какая она неудачница. Что за её спиной шушукаются ещё чаще, чем раньше.

Плевать. Плевать уже на них всех.

Никто ей не нужен.

Даша почти не моргает, глядя в окно. Глаза высыхают и болят по краям, это немного отвлекает её раз в полминуты, когда она всё-таки шевелит веком.

Молочно-серые сумерки начинают темнеть, комната мягко погружается в тень. Быстрые капли проносятся за стеклом, их становится всё больше. Тонкая труба завода темнеет далёким силуэтом.

Даша совсем не шевелится до тех пор, пока глаза не начинает буквально щипать от сухости — вот только тогда она моргает несколько раз и скребёт нос пальцем, будто проснувшись в этот серый мир обратно.

Оглядывается на знакомые глухие стены.

Комната Даши — это всё ещё её маленькая крепость.

Сухие обои в цветочек клеил отец — сам, много лет назад. Они уже выцвели и кое-где на стыках отошли от стен.

На обоях постеры: Стелла Сатурн в своём белом халате на фоне космоса, дальше несколько крутых кадров из «Души скорлупы». Ещё постер, самый старый — это анимешный парень кэндо-Кун. Зелёные волосы, огромный меч, всё при нём.

Маленькие рамочки с иероглифами кандзи, значение которых Даша знает по словарю.

Боккэн тянется вдоль полки, стоит на подставке. Под ним, полкой ниже — аккуратная пустота между стопкой комиксов и пустой банкой “Ели” (ноль сорок пять, вкус “классический”, без газа).

Под постерами — дашина кровать, небольшая, из тёмного дерева. Занимает целый угол комнаты рядом со столом. Постель наспех прикрыта одеялом, подушка завёрнута в наволочку с божьими коровками. Рюкзак брошен у ножек кровати — простой и холщовый, купленный пару лет назад на распродаже — но очень крепкий и вместительный. Хорошая вещь, надёжная, приятная на ощупь. Лишь несколько кривых стежков светлыми нитками на лямке выдают его непростую судьбу.

Дальше к стене льнёт тёмный платяной шкаф, потому что задние ножки у него косые. Он не стоит ровно, но и не падает полностью. Внутри него тесно и ровно помещаются вместе школьная форма, куртки, длинное зимнее пальто и ещё то самое белое платье — оно спрятано в самую глубь, к стенке, но пока ещё не сожжено. На полочках лежит пачка футболок и бельё, да спортивная форма свалена комом.

Дверь в прихожую открыта настежь, за ней стоит густой вечерний полумрак, блестит лакированный паркет и торчит краешек трюмо.

Даша ведёт сонными глазами дальше.

Подоконник, трещина в краске, прозрачная кружка из-под чая — пакетик уже высох и прилип к дну. Она представляет, с каким звуком этот пакетик придётся отколупывать от стекла…

Нет уж, пусть стоит там дальше.

Окно — деревянная рама, неровно окрашеная в белый, снова трещины по поверхностям. Тусклое стекло, волнистое от многолетнего дребезжания. Чугунная ребристая батарея внизу — всегда, блин, упирается в колени под столом.

Раздражает, но хотя бы пытается греть комнату зимой… но сейчас ещё не зима, а только лишь осень. Дурацкая, обычная, бесцветная осень.

От проснувшихся мыслей становится тяжело в груди и шумно в голове.

Сейчас Даша — как и вчера — дотерпит до полной темноты и просто рухнет в постель прямо так, не раздеваясь. А завтра повторится бессмысленый подъём от двух будильников, повторится дорога в школу по грязным дворам, повторятся тени чужих людей. Повторятся невыполнимые задания по новым предметам.

 

"Нестерова, скажи-ка, что изучает наука механика?"

"Нестерова, к доске. Покажи нам формулу дискриминанта."

"Нестерова, ты уже должна наизусть это всё знать! Нет, ты не сядешь обратно, пока я не услышу ответ. Что такое электронная эс-орбиталь? Какой она формы?"

"Нестерова!.. "

 

— Нестерова, — одними губами шепчет Даша.

Фамилия — такое обычное слово, такое родное. До тошноты привычное, но всё-таки своё, связанное с родителями, с её отцом.

Его слово.

Хотя, это тоже уже ей неважно. Нет больше сил думать и ждать, а чего-то значимого сейчас просто не существует в её глазах.

Дашино тело само потягивается после долго сидения на стуле: спина ноет, плечи напрягаются, нога затекает. С прошлой весны у неё так и не было тренировок в "Йекагаве", поэтому мышцы успели полностью отвыкнуть от нагрузок — как в начале новой игры, когда теряешь все старые навыки, чтобы собрать их снова… но, нет, даже тут полный провал.

Картридж судьбы встал косо.

Питания не хватило даже на запуск заставки — экран будто бы горит чёрным светом, в него не загружена ни одна команда.

Новый уровень дашиной жизни в этот раз всё-таки не смог прогрузиться.

Вот и всё.

Она зачем-то медленно поднимается, протискивается мимо стола в самый угол комнаты, прижимается лбом к холодному стеклу.

Бдум! - стекло дрожит в раме.

Дождь, кстати, стал сильнее. За косыми каплями, за мокрыми крышами, за острыми тополями и «Лучом», за линией горизонта, наверное, есть и другой мир — тот самый мир, где улыбающаяся и прекрасная Стелла “Сатурн” Митчелл всегда летает вместо ходьбы, где ПереМэн никогда не сдаётся, где есть настоящая любовь и солнечный свет вместо туч... но это всё конечно, не тут.

Даша уводит взгляд.

Вдох.

Выдох.

На стекле появляется мутное пятнышко от её пара.

Ей ничего не хочется. Сейчас не такое настроение, когда ей немножко лень, о нет… больше похоже, что внутри неё вандалы выкрутили последнюю маленькую лампочку. Или всё, что было способно светиться, просто разбилось — вдребезги и навсегда. Вокруг нет ни одного тёплого оттенка, а все предметы теперь будто усыпаны пеплом: комната тёмно-серая, за окном всё светло-серое, и сама Даша тоже какая-то бесцветная в тени. Даже её спутанные рыжие волосы тут кажутся ржавыми мочалками.

Она с силой отталкивается от подоконника

Кружка звенит, качнувшись на мокром блюдце.

Да пошло оно всё!

В груди уже не просто тяжесть, а прямо физическая тошнота. Ком подкатывает к горлу, когда она снова видит свои плакаты и все эти кандзи.

Глупое.

Дурацкое.

Детское.

И она сама тоже такая же глупая — поверила этому… верила всё лето, ждала чуда. Думала, что что-нибудь обязательно получится, если сделать правильные шаги… зато теперь ей хочется лишь провалиться сквозь паркет и как-нибудь исчезнуть, чтобы никогда и не было никакой Даши Нестеровой.

“Прости, пап. Я устала. Я не могу больше ждать.”

О, привет, вкусная и тёплая мысль — она снова заползла и устроилась где-то в затылке, греет своё гнездо.

 

"Вот бы всё кончилось. Просто взяло и остановилось, исчезло. Не надо было бы завтра вставать и идти в этот душный класс, слушать шёпоты за спиной, смотреть на пустое место, чувствовать, как внутри всё скручивается..."

 

Мысль эта уже давно живёт в дашином мозгу, где-то в самом тёмном его углу. Она приятная, её хочется чувствовать и вызывать снова. Она не про страдания и боль, а про покой и конец проблем — когда тебя самого уже нет, и некому всё это чувствовать. А после тебя здесь останутся лишь люди, которые будут грустить, вспоминать и думать: "Эх, да, какая бедная, как же нам её жаль, ведь она была такая..."

Даша хмурится.

А какая?

Какая она была?

Осечка. Никто же не будет вспоминать. Никто ничего не подумает, потому что никто её даже не знает толком.

Родителей вот только жалко немного.

Даша снова переводит взгляд на боккэн. Светлая, чистая, блестящая от лака древесина. Сколько раз она держала его в напряжённых руках, ставила все эти блоки, вела свою знакомую ката, перехватывала тёплую рукоять, размашисто била в ответ… Сто тысяч раз, наверное.

Всегда представляла впереди самого злодейского врага, кланялась ему по-японски, сражалась — и потом всё заново.

А враг-то вообще не на татами оказался — он прячется и здесь, и там, и повсюду вокруг. Он скрывается в том, как люди смотрят сквозь неё, как предают всё, что ей дорого. И правда лишь в том, что лично она-то никому и не нужна — а себе самой и подавно.

Замёрзшие ноги уже сами несут её к дверям.

В темноте мебели не видно, она делает всё на ощупь: прихожая, штаны, куртка на крючке — выцветшая от времени верная джинсовка. Кроссовки, зараза, мокрые…

Так и не высохли, что ли, до конца? Нет, не высохли.

Дождь задорно стучит по карнизу снаружи, как большой ёкай: "Выходи, выходи, выходи!"

Даша натягивает куртку прямо на домашнюю футболку, мелко звенит застёжкой, но не застёгивает её. Кепку она не наденет специально, даже не пытается найти — ведь сейчас хочется, чтобы дождь бил прямо по лицу, тёк по волосам, остудил всё внутри хоть немного.

Чем холоднее и промозглее, тем даже лучше.

Пусть дождь заткнёт все эти мысли внутри.

Пожалуйста, дождь!

Дверь, скрип замка, снова брелок-кои на ключах.

Ступеньки вниз.

Перила.

Зелёные полустены.

Подъезд тёмный, в нём тоже нет лампочек, а ещё он душно пахнет подвальной сыростью и сигаретами. Серое пятно окошка над дверью, а больше ничего и не видно.

Даша толкает дверь. Фоном пиликает домофон.

Снаружи растекается молочная пелена осеннего вечера, но исцарапанная каплями. В глазах на пару секунд мутнеет.

Долгожданный дождь встречает Дашу пощёчинами, он сейчас ледяной и какой-то совсем уж беспощадный. Вода льётся сразу за шиворот и по волосам, по щекам, заливает штанины и уже и так сырые кроссовки. Даша разлепляет мокрые ресницы, медленно выходит на тротуар. Она не пытается прикрыться, а просто переставляет ноги, движется вдоль своего длинного дома.

Мимо проносится легковушка. Колеса спотыкаются о большую яму. Дашу окатывает холодной водой по пояс, всё стекает по карманам и штанинам. Она даже не оглядывается, но по привычке вытягивает из кармана мокрый телефон и вытирает экран о футболку — с того угла, где ещё немного сухо. Пробует включить его… конечно, работает. Да что ему будет?

Джинсы уже потемнели и застыли от влаги, кроссовки снова хлюпают. Ногам холодно и мокро настолько, что Даша уже смирилась и просто продолжает идти, не обращая на них внимания. Меньше всего она сейчас боится простудиться. Теперь она идёт и думает: хоть бы сейчас что-то случилось.

Провалилась бы под асфальт в подземелье.

С неба упал бы кирпич.

Напал бы какой-нибудь дракон.

Но нет, в этот раз с ней ничего не случается, а окружают её лишь перекошенные стены панельных домов, да силуэты тополей вдоль тротуара.

 

###

Минут через десять она выходит к реке. В её детстве тут был совершенно дикий и крутой песчаный берег, но потом набережную Йеки всё-таки залили бетоном, замостили квадратной плиткой и воткнули в неё кованый забор на целый километр вдаль.

Даша опирается на этот самый забор и чувствует ржавые чешуйки на пальцах.

А ещё забор опасно качается, если его толкать.

Сама река сейчас тёмная и откровенно зловещая, волнующаяся от дождя, водоворотистая. Волны несутся мимо дашиных кроссовок далеко внизу, но брызги иногда долетают. Гул от потока стоит невероятный. Почти эпический.

Справа за пелёной дождя едва виден край Яблоневого острова, тянущийся вдоль реки. Раньше там вроде бы повсюду росли высокие “красные” сосны, но потом их начали вырубать, и судьба острова стала неопределённой. Как-то само собой вышло, что брошенные там сады заполнили новыми яблонями всё пространство от воды до воды. Яблони эти уже никто не вырубал, всем было просто лень, поэтому остался остров сам по себе — диковатый лесопарк, в сердце которого до сих пор стоят заросшие дома с колоннами и лепниной. Даша видела их сама, но близко не подходила.

За рекой снова видна труба «Луча» — того самого завода, который взорвался, сгорел и забрал у неё отца…

Она опускает взгляд, смотрит на клокочущую воду. Не знает, что делать дальше. Просто стоит под дождём, позволяет ему дальше заливать лицо, смешиваться со слезами, которых она даже не чувствует.

В школе "Луч" называли сердцем города — иносказательно и поэтически, разумеется. Когда “сердце” остановилось, город стал умирать — но ведь и дашина семья лишилась в тот год своего сердца! Вот только они с мамой почему-то выбрали другое и продолжали тянуть свою жизнь дальше, несмотря ни на что.

Она проводит рукой по лицу, стирая воду.

Ладонь холодная, пальцы не гнутся.

Она смотрит на свою руку и видит синеватые прожилки вен под тонкой кожей. Значит, её собственное сердце тоже пока ещё бьётся.

А зачем?

Река внизу тёмно-зелёная, уже почти чёрная. Глубокая, метров десять. Говорят, утонуть в ней очень легко — ведь такое течение подхватывает и сразу уносит, тащит на самое дно.

Даша зажмуривается, сжимает перила так, что все кости ноют. Её обиды и слёзы сейчас кажутся чем-то мелким, как песок в этих больших волнах. Рядом с вибрацией реки она и сама чувствует себя маленькой и слабой.

— Ты. Не имеешь. Права, — рычит она вслух. Голос тихий, слышный только ей самой.

— Даже думать не смей, Нестерова! Тряпка. Просто сопливая девчонка.

Эту же мантру она часто повторяет перед спаррингами на тренировках, про себя или вслух.

Помогают ли сами слова? Вряд ли, но, пока всё это говоришь, дыхание успевает прийти в норму, дрожь в коленях гаснет, боль и страх уходят куда-то в пол — хотя бы на время поединка.

— Тряпка! — повторяет Даша. Сейчас она шипит всё это в ответ каплям и брызгам. Никто её не слышит, разумеется — ведь никого в такую погоду рядом и быть не может. Вокруг неё только дождь, река, яблоневые сады и ещё далёкая кирпичная труба.

Она почти слилась со стихией воды и ветра, только никакого просветления это не приносит.

Даша срывается с места, уходит по плитке, прямо по лужам, шагает прочь от реки. Пока не домой, но куда-нибудь ещё, чтобы это переждать.

В "Мнестру" на фудкорт?

В парк?

К "свечке"?

Да без разницы… просто куда-нибудь, чтоб продолжать идти.

Она выворачивает себя обратно на пустую улицу — дорога, крытый рынок, павильоны с продуктами, аптека вон мигает зелёным сквозь дождь. Ноги устало хлюпают — мокрые по мокрому.

Все мысли остались там, в той чёрной воде, в воспоминаниях, в водоворотах…

И вдруг оно — что-то новое на серой периферии улицы.

Самым краем глаза, острым зрением, привыкшим к быстрым движениям меча, она видит картинку раньше, чем мозг даже успевает подумать об этом.

Маленькая фигурка, яркое пятно на чёрном фоне… Ребёнок в жёлтом дождевике.

Вот он бежит наперерез через дорогу, прямо по лужам, на другую сторону дороги.

Вот он скользит по мокрому.

Вот он падает, взмахнув руками.

Обе коленки об полотно (ушибся, наверное, ж-жесть) потом руками, ладонями, пальцами в грязь.

Ребёнок замирает от боли, но спина дрожит. Он плачет? Сквозь шум дождя и не слышно, как ему больно. И ещё он почему-то не может сразу встать.

Даша видит его. Ноги идут сами, в голове прежняя пустота. Ей надо просто идти. Идти.

Мальчишка поплачет, поднимется, да поковыляет домой. Будет ему уроком…

Даша видит, как медленно он пытается встать ...и снова падает на колени. Вокруг всё так же никого нет — только дождь и этот жёлтый бедолага на асфальте.

Даша делает ещё шаг — не к нему, а просто дальше, по своей дороге.

Новый звук врезается ей в уши — он резкий, яростный, специально созданный таким, чтобы от гудка вздрагивали все вокруг. Кажется, что вибрирует даже сам дождь и дорога под ногами.

Даша вздрагивает и оглядывается.

С той стороны над дорогой торчит дальнобойный грузовик.

Нет, не торчит — едет.

Несётся.

Высокая фура с прицепом, мокрая и блестящая, размытая от дождя. Противотуманки ярко бьют сквозь воду, делая всю картинку чёрно-белой.

Мальчик на асфальте замирает, придавленный звуком. Он пока ничего не видит, но всем телом согнулся от этого звука, от вибрации, которая проходит сквозь мокрое полотно дороги.

Грузовик мчит, не в силах остановиться. Он движется слишком быстро для такого дождя, для такой дороги и для такой массы.

Снова бессильно сигналит.

И снова.

Даша глубоко вдыхает, уже не может отвернуться. Её глаза распахиваются под мокрыми ресницами.

Глава опубликована: 20.11.2026
И это еще не конец...
Отключить рекламу

Фанфик еще никто не комментировал
Чтобы написать комментарий, войдите

Если вы не зарегистрированы, зарегистрируйтесь

↓ Содержание ↓

↑ Свернуть ↑
Закрыть
Закрыть
Закрыть
↑ Вверх