Нити судьбы: Меч Гриффиндора (гет)

Вернувшись в свои покои в Храме Луны, Кассиан застал отца за изучением древнего, потрёпанного свитка. Мерлинас сидел у окна. Лунный свет, проходя сквозь узкие стёкла, падал на его лицо под таким углом, что оно казалось вырезанным из старого, твёрдого дерева. Свадьба, только что отгремевшая внизу, не вызвала у него ни радости, ни печали. Для Мерлинаса это был политический ход — ожидаемый, просчитанный, не более того.

Кассиан остановился у порога.

— Ну что, сын мой, теперь ты видишь своё будущее? — не поднимая головы, спросил Мерлинас так, словно они прервали разговор минуту назад. — Будущее, где ты навсегда будешь в тени, где решения о судьбе Логрии принимают они, а ты лишь будешь давать советы, которые могут проигнорировать.

Кассиан молчал.

Отец лениво положил свиток на стол и, подойдя к сыну, опустил ему на плечо руку.

— Она сделала выбор, который сделала бы любая умная девушка её положения, — продолжил Мерлинас. Голос его стал тише, ласковее. — Титул, корона, безопасность. Она не виновата, она лишь выбрала то, что ей предложили.

Он прошёлся по кабинету, сел в кресло и жестом пригласил Кассиана занять место напротив.

— Единственный способ заставить таких, как она, увидеть тебя, — продолжил Мерлинас, глядя на сына в упор, — стать сильнее короны. Сильнее их предрассудков о крови и долге, сильнее всего, что они считают незыблемым.

В глазах Мерлинаса блеснули искорки. Слова его звучали так обольстительно, что Кассиан, сам того не замечая, оторвался от спинки кресла и всем телом подался вперёд.

— Наш род, сын мой, хранит секреты Логрии веками. Мы поддерживаем заклятье «Плаща Локуса», другие лишь пользуются его плодами. Мы знаем истинную природу магии.

Он встал и прошёл к окну. Первые звёзды, далёкие и холодные, уже зажигались на небе. Кассиан вдруг почувствовал, как много лет его отец ждал этого разговора, как долго он копил слова, как тщательно отбирал их, чтобы бросить в нужный момент. И сейчас этот момент настал.

— Почему мы должны вечно служить? — спросил Мерлинас, не оборачиваясь. — Почему бы нам не править? Не прямо, нет. Пока только направлять, держать истинные рычаги власти, чтобы такие решения, как сегодняшнее, принимались с нашего одобрения. А лучше — по нашей воле.

Чем дольше слушал Кассиан голос отца, тем яснее понимал, что эти слова не встречают в нём сопротивления. Не потому, что он слаб, а потому, что они попадают в ту самую точку, о которой он сам думал долгие месяцы. Последняя фраза отозвалась в груди одобрительным эхом. Да. Честь, дружба и любовь — всё это химера, которой его кормили с детства. Есть только сила. Он жаждал её, хотел, чтобы все, кто сделал его вторым, однажды пожалели о своём выборе. Чтобы Элиана, взглянув на него, увидела не друга детства, не свидетеля на её свадьбе, а того, кого она отвергла, и чтобы это знание жгло её каждый день. Каждый час. Каждую секунду.

— Что нужно делать отец? — спросил он глухо.

Мерлинас обернулся. На лице его появилась тёплая улыбка. Так отец смотрел на древние свитки, в которых находил ответы на вопросы, не дававшие покоя веками.

Вернувшись к столу, Мерлинас провёл пальцем по краю пергамента, как бы проверяя, не рассыплется ли древняя бумага от одного его прикосновения.

— Учиться, сын мой. Учиться, готовиться и ждать. Ждать своего часа… А пока… нам нужно ослабить то, что мешает нам: королевская династия должна стать уязвимой, чтобы Круг Архонтов — наш Круг — смог взять бразды правления. На время кризиса, разумеется…

— Для блага Логрии, — закончил Кассиан, улыбаясь.

Мерлинас посмотрел на него долго и внимательно, в его глазах мелькнуло удовлетворение.

— Для блага Логрии, — повторил он, улыбаясь.

Дни потянулись однообразной чередой, но для Кассиана каждый был заполнен до краёв. Он погрузился в изучение запретных фолиантов, хранившихся в самых глубинных архивах Храма — там, куда посторонним вход был заказан, а большинство жрецов даже не догадывались о существовании этих полок.

Свитки были древними, хрупкими, исписанными мелкими, выцветшими знаками. Некоторые пахли плесенью и тлением, другие — странными, незнакомыми травами, которых уже никто не выращивал. Кассиан проводил за ними ночи напролёт, переворачивая страницы с осторожностью, которая граничила с благоговением. Он не преклонялся перед мудростью древних — он готовился применять эти знания, как оружие.

Его острый ум, годами тренированный отцом, схватывал на лету то, на что у других жрецов уходили годы. Врождённый талант, о котором шептались в Круге Архонтов, получил настоящую пищу. Кассиан изучал магию подчинения — ту, что заставляет чужую волю склоняться перед его желаниями; магию болезней, тонкую и неприметную, ту, что просачивается в тело незаметно и остаётся там, пока не придёт время; магию искажения восприятия — искусство заставить человека видеть то, чего нет, и не замечать того, что есть. Изучал и магию четырёх стихий, древнюю и грубую, ту, что ломает, крушит и сметает всё на своём пути. Вот если бы этими знаниями он владел тогда, когда она сказала «прости»…

И с каждым новым знанием, с каждой новой освоенной техникой в нём крепла одна мысль, простая и страшная: теперь у него есть цель, и его не остановить.

* * *

Через год после свадьбы Ажурный дворец огласил радостный детский крик: у принца Риона и его жены Элианы родился сын. Наследник. Принц Фрэнсис.

Весть разлетелась быстрее ветра. Колокола звонили не переставая, на площадях наспех накрывали столы, незнакомые люди, как старые друзья, обнимались на улицах. Логрия ликовала. В королевской династии появилось новое имя, и это имя сулило продолжение мира, стабильности, надежды.

Мерлинас получил это известие сразу же. Выслушал гонца, он кивнул, закрыл дверь и спустился в лабораторию.

Кассиан сидел за столом, полностью уйдя в чтение свитков. В подвалах Храма Луны стояла такая тишина, что мир наверху переставал существовать. Единственным звуком был тихий треск свечей, чей свет вытягивал на стене его длинную, неподвижную тень.

— Час настал, — сказал вошедший Мерлинас. Он не радовался, не торжествовал.

Отложив свиток, Кассиан внимательно посмотрел на отца.

— Кто?

— Наследник, — произнёс Мерлинас, проходя к полке со старыми книгами. Стоило ему поднять взгляд наверх, как тяжёлый том в кожаном переплёте скользнул в руку. Мерлинас положил книгу на стол и раскрыл на нужной странице. — Ты проведёшь «Обряд Проверки Крови». Ритуал выявления магического потенциала наследника. Я проводил его для Риона III, а мой отец — для Риона II. Ритуал сложен, а его результаты… интерпретируемы.

Мерлинас оторвал взгляд от страницы и посмотрел на сына.

— И если ты обладаешь достаточной силой и желанием, чтобы направить эти результаты в нужную нам сторону…

Кассиан вдруг всё понял, и сердце забилось чаще. Это было не злорадство и не жажда мести — мстить было бы мелко. Это было предвкушение настоящей победы. Перед ним открывался шанс изменить будущее, где бы всё забирал сын Риона и Элианы, а его собственным детям доставались лишь крохи. Это был шанс переписать правила игры, в которой его всегда делали вторым.

— Ты — Жрец Малого Двора, — Мерлинас отметил страницу закладкой. — Это твоя обязанность.

Он подошёл к Кассиану и по-отечески положил руку ему на плечо.

— Сделай это, Кассиан. Для Логрии, для нашего будущего. Покажи им, что истинная сила важнее крови. Объяви младенца сквибом, слабым звеном. Угрозой чистоте магии Логрии.

В полумраке лаборатории глаза Мерлинаса горели жёлтым, диким огнём, как у зверя, выследившего добычу.

— И тогда, — промолвил он с тонкой улыбкой, — власть естественным образом перетечёт к тем, кто сможет ею распорядиться как полагается… то есть к нам.

Кассиан смотрел на книгу, на древние знаки, на страницу, где описывался обряд, который должен был определить судьбу маленького принца.

— Когда?

— Через три дня, — Мерлинас убрал руку с плеча сына. — У младенца должно окрепнуть дыхание. У нас есть время, чтобы всё подготовить.

Кассиан кивнул. Снова посмотрел на книгу. На странице было начертано: «Обряд сей открывает истинную природу дитяти, дабы королевство знало, кого растит».

— Истинную природу, — тихо повторил Кассиан.

Мерлинас услышал. Улыбнулся.

— Истина, сын мой, — сказал он, — это то, во что верят сильные, остальные верят в то, что им скажут.

Обряд проводили в полночь. К этому часу в святилище Храма Луны уже находились король Рион III и королева Эленора, сэр Гай Верт, а также члены Круга Архонтов в церемониальных тёмных одеждах.

Возле алтаря стояли принц Рион и принцесса Элиана. Она была бледна. Держа на руках свёрток, в котором, завернутый в мягкие пелёнки, спал маленький Фрэнсис, она глазами искала Кассиана, и когда нашла его, ей стало чуть легче. Ведь это был он, тот, в ком она не сомневалась. А Кассиан, встретив её взгляд, прочитал в нём то, что соединяло их с детства: дружбу, доверие, надежду.

Этот взгляд стал для него последней каплей, она всё ещё верила в дружбу.

Кассиан, облачённый в белые ритуальные одежды, вышел в центр круга. В этом убранстве он казался фигурой, сошедшей с древних фресок: отстранённый, нейтральный, совершенный.

Стало тихо. Ритуал начался. Кассиан произносил древние слова на языке, который в этом зале не понимал никто, кроме его отца. Звуки лились тягуче, обволакивая пространство, заполняя каждый угол святилища. Он чертил в воздухе сложные символы, и те, загораясь бледно-жёлтым светом, повисали и тут же гасли, оставляя за собой едва заметное сияние. С каждым жестом его движения становились увереннее.

На алтаре из чёрного мрамора лежал младенец. Маленький Фрэнсис мирно и безмятежно спал, не чувствуя ни взглядов, ни древней силы, кружившей над ним. Мягкое сияние окутало алтарь, и в его свете ребёнок выглядел хрупким, невесомым.

Настоящая магия ритуала была диагностической: она не причиняла вреда ребёнку, а только выявляла поток магии, его интенсивность и характер. Всё это должно было проявиться перед собравшимися, стать очевидным, неопровержимым. Так было всегда. Так проводили обряд для Риона III, и для его отца, и для отца его отца, и для всех младенцев Логрии.

Но Кассиан знал то, чего не знал никто. Глубоко в структуру ритуала, туда, где древние слова встречались с живой магией младенца, он вплёл тончайшую нить искажения. Магия Фрэнсиса была сильной. Кассиан увидел это сразу, как только начал ритуал. Она была спокойной, мощной и глубокой, как океанская впадина, куда не достаёт свет. Она могла бы сиять ярким, чистым золотом, заставив всех в этом зале выдохнуть с облегчением.

Вместо этого Кассиан накрыл тонкой, незаметной её вуалью, и свет, исходивший от алтаря, изменился. Золото померкло, уступив место бледному, больному, зеленоватому отсвету. В этом свете чувствовалось что-то чужеродное, нестабильное, словно в самую основу магии младенца вкралась ошибка, которую нельзя исправить, — трещина в фундаменте, которая рано или поздно развалит всё здание.

Кассиан постепенно увеличивал это искажение, он делал это спокойно и легко. Руки не дрожали, голос не срывался.

Когда последние слова были произнесены, последний символ растаял в воздухе, и свет над алтарём погас. В святилище воцарилась тишина. Не торжественная, а гробовая, тяжёлая, как могильная плита, которую положили на грудь. Все смотрели на Кассиана. Члены Круга Архонтов точно оцепенели. У Гая Верта лицо сделалось каменным, король наклонился вперёд, королева молилась, стиснув руки у груди. Застыли Рион и Элиана.

Младенец на чёрном алтаре открыл большие изумрудные глаза и посмотрел прямо на Кассиана; губы мальчика приоткрылись, он зевнул своим маленьким беззубым ртом, и Кассиан, не успев взять себя в руки, отшатнулся.

После секундной паузы Кассиан поднял голову, открыл рот, помедлил, словно собирался с силами, но вместо того, чтобы что-то сказать, он только сглотнул слюну.

— Ваше Величество… Круг Архонтов…

Голос его дрогнул, и он, как бы не в силах смотреть в глаза тем, кто ждал его слов, опустил взгляд.

— Результаты… они неясны. Вы видели сами. Поток магии принца… он бледен.

Элиана прижала руки к груди, Рион шагнул вперёд, но замер, точно наткнулся на невидимую стену, — тело слушалось, а ноги не шли.

— Я… — голос Кассиана сломался, и этот надлом был шедевром. — Я не могу объявить его сквибом в полном смысле, но его магия… она пуста. Он — слабое звено, угроза основе нашего королевства.

Не сказав больше ни слова, Кассиан закрыл лицо руками, плечи его дрогнули, и он быстрым шагом вышел из зала, словно пытался унести эту пронизывающую боль подальше от чужих глаз. Дверь за ним глухо закрылась, и в святилище стало так тихо, что за дверью послышались всхлипы.

Лучший друг принца и принцессы только что произнёс приговор, страшнее которого для родителей нет. Кто-то из Круга Архонтов охнул.

* * *

Законы Логрии были безжалостны и ясны: любой ребёнок, родившийся сквибом, не мог оставаться в Логрии. Его присутствие медленно, неумолимо, как вода, точащая камень, ослабляло ткань заклятья «Плаща Локуса». Для таких детей был предусмотрен только один путь: изгнание в иной мир, туда, где магия была редким даром, а не основой бытия. Туда, где он мог жить, не подвергая опасности родину.

Вся королевская семья провела эту ночь в поместье Гая Верта. Ажурный дворец за несколько часов стал чужим. Стены обжигали, воздух кончился, дышать было нечем. Здесь же старые стены, помнившие детство Элианы, детство Риона, детство Кассиана, смотрели на них с молчаливым сочувствием.

В большом зале для приёмов, за дубовым столом, сидели мужчины. Король Рион III — который за одну ночь постарел лет на десять. Гай Верт, застывший как статуя, которую высекли из того же камня, что и стены его дома. Принц Рион, который не проронил ни слова с тех пор, как они переступили порог дома. Иногда он без всякой видимой причины сжимал лежавшие на столе руки в кулаки.

В маленькой комнатке наверху королева Эленора и Элиана сидели рядом, на узкой кушетке. Эленора по-матерински держала невестку за руку, не отпуская ни на минуту. Обе женщины часто и глубоко вздыхали и плакали. Обе смотрели на малыша, который спал в своей переносной колыбели. Он дышал легко, тихо, и его маленькая грудь поднималась и опускалась в такт этому мирному, безмятежному сну. Он ничего не знал о законах Логрии, о «Плаще Локуса». Его губы иногда трогала лёгкая улыбка.

Все знали закон. Все знали, что будет дальше.

— Он должен уйти, — сказал принц Рион на рассвете, когда все собрались в зале.

Решение далось Риону невероятно тяжело. Он его уже принял, но ещё не научился с ним жить. Рион смотрел в стол, на свои руки, на свет, который пробивался сквозь щели в ставнях, — куда угодно, только не на жену.

— Ради Логрии. Ради всех, кто под защитой «Плаща».

Элиана подняла голову. Её глаза, красные от слёз, всё ещё хранили какое-то упрямое свечение, какую-то последнюю, отчаянную искру надежды.

— Я отправлюсь с ним, — сказала она.

— Ты не можешь этого сделать, — мягко, но непреклонно сказал Гай Верт. — Ты — принцесса и будущая королева. Твоё место здесь, рядом с мужем, а твой уход расколет королевство. Фрэнсису же нужна будет тихая, незаметная жизнь. Жизнь в тени, жизнь, о которой никто не должен знать.

Элиана закрыла лицо руками. Она знала, что отец прав и это делало боль ещё острее, ещё невыносимее. Она опустила голову, её плечи дрогнули, но Элиана не издала ни звука.

Из тени бесшумно выступил Элрик.

— Жрец Кассиан хочет видеть вас всех, — произнёс он.

Король кивнул. Никто не спросил, зачем, никто не удивился. В этот момент все были слишком измотаны, чтобы удивляться чему бы то ни было.

Дверь открылась, и в зал быстрым шагом вошёл Кассиан.

Глаза его были красными — то ли от бессонницы, то ли от слёз, то ли от того и другого вместе. Он поклонился Их Величествам с той долей почтительности, которая требовалась этикетом, — приветствовал Гая Верта, а затем подошёл к Риону. Они крепко, без лишних слов, обнялись. Кассиан отпустил Риона, повернулся к Элиане и по-дружески, по-родному обнял её.

Глубоко вздохнув, он начал говорить. Сначала тихо, потом голос его окреп, наполнился уверенностью.

— Ваше Величество. Сэр Гай Верт. Рион, Элиана. — Он обвёл взглядом собравшихся. — Мы можем игнорировать результат обряда.

Элиана, вытирая слезу, смотрела на Кассиана во все глаза.

— Мы с отцом всю ночь искали в старых документах подтверждение тому, что ребёнок, не наделённый магией, губителен для государства, — продолжал Кассиан. — И не нашли. Потому что не было случая, чтобы такого ребёнка оставили в Логрии. Завещание тех, кто создал «Плащ», не нарушалось никогда. Никто и никогда не пробовал иначе.

Он перевёл дыхание.

— Мы сейчас все на эмоциях, но давайте рассуждать трезво. У наследника нет магических признаков, это факт. Но это не значит, что мы, как указано в законе, должны немедленно отправить ребёнка в другой мир. Мы можем подождать, и если действительно начнутся изменения «Плаща», мы это увидим. Тогда, возможно, придётся отправить наследника, но не сейчас. Не сегодня. Мы будем следить за «Плащом».

Королева Эленора медленно поднялась со своего места, подошла к Кассиану и заглянула ему в глаза.

— Кассиан, — сказала она тихо. — Ты же знаешь, что результат обряда известен не только нам, но и Кругу Архонтов.

Кассиан выдержал её взгляд.

— Отец всё объяснит Кругу Архонтов, — ответил он. — Убедит их временно оставить наследника и посмотреть за изменениями. Он напомнит им о древней догме: только Верховный Жрец и его наследник, проводящие ритуал у Черного Алтаря, видят истинный узор магии. Остальные видят лишь отблеск. Архонты не посмеют оспорить волю Алтаря.

Королева ещё секунду помолчала, потом кивнула и вернулась на своё место.

Все молчали. Каждый обдумывал то, что сказал Кассиан. Рион смотрел на друга так, словно видел его впервые. Элиана — с надеждой, которая была слишком хрупкой, чтобы её можно было произнести вслух.

Рассвет вступал в свои права. Солнечные лучи уже пробивались сквозь щели в ставнях, ложились на стол, на руки, на лица. За окном запели птицы.

Первым заговорил король Рион III. Опираясь на спинку стула, он поднялся из-за стола. Движения его были тяжёлыми, как у человека, который знает, что сейчас скажет то, что сломает всех, но не может этого не сказать.

— Я выслушал тебя, Кассиан, — проговорил он. — И я благодарен тебе за то, что ты искал выход. Но ты сам знаешь: закон Логрии не знает отсрочек. Он не говорит «подожди и посмотри», он говорит: сквиб должен быть изгнан и не может оставаться. Не может быть спрятан, не может быть подвергнут проверке временем.

Король повернулся к сыну и невестке, встал между ними, положил им на плечи руки и продолжил:

— Фрэнсис должен уйти. Не через месяц… Не через неделю… Сейчас. Потому что каждый день, который он проведёт здесь, будет днём, когда я нарушаю закон, а если закон нарушает король, он перестаёт быть законом для всех.

Рион слушал отца, бледнея с каждой секундой всё сильнее. Он дышал тяжело и часто; было видно, как он хотел возразить, но не сказал ни слова, потому что знал: отец прав.

Поднялся и Гай Верт. Всю ночь он сидел, вжавшись в спинку стула, а теперь, когда встал, его повело вперёд, так что он, удерживая равновесие, упёрся ладонями в столешницу.

— Элиана, девочка моя, — сказал он, глядя на неё. — Я привёл тебя в этот мир. Я учил тебя держать меч, когда другие учили своих дочерей вышивать. Я говорил тебе, что долг — это не то, что выбирают, а то, что выбирает тебя.

Они смотрели друг другу в глаза. Отец и дочь. Сделав глубокий вдох, он продолжил:

— Закон Логрии гласит: родители не имеют права знать, где будет воспитываться изгнанный ребёнок. Не имеют права искать его. Он уходит в другой мир — навсегда. Он для нас перестаёт существовать, для него — мы.

Элиана не плакала, слёзы кончились ещё до рассвета. Держа за руку мужа, чьи пальцы то сжимались в кулак, то разжимались, она смотрела то на отца, то на короля, то на королеву и ждала, что кто-нибудь из них опровергнет слова отца. Но все молчали.

— Ты хочешь сказать, — поднимаясь, прошептала она, — что я даже не узнаю… куда его отправят?

— Никто не узнает, — ответил Гай Верт. — Таков закон. Если бы враги Логрии могли найти изгнанного сквиба, они могли бы использовать его, чтобы ослабить «Плащ». Если бы родители знали, где он, они бы искали его, а это поставило бы под удар всех, кто его укрывает. Ребёнок должен исчезнуть. Полностью. Без следа.

Он шагнул к дочери, взял её за руку. Со своего места поднялся принц, и Гай Верт обнял их обоих.

— Я не могу облегчить твою боль, — сказал он ей, пытаясь проглотить ком, который застрял в горле. — Я могу быть только рядом, когда она станет невыносимой. И я буду рядом. Буду всегда.

Элиана закрыла глаза, руки её дрожали.

Королева Эленора, молчавшая всё это время, поднялась и приблизилась к невестке. Взяла за руку Элиану, как мать берёт руку дочери, прижала её к груди.

— Я знаю, — прошептала она. — Я знаю, что это невозможно, но если бы можно было… я бы отдала всё, чтобы он остался, всё, что у меня есть…

Элиана не ответила. Не кивнула. Только пальцы её медленно сжались в ответ.

Принц Рион подошёл к колыбели. Стоя над сыном, он смотрел на его лицо — маленькое, спокойное, безмятежное. Рион опустил руку и прикоснулся к сжатым в кулачок пальчикам младенца. Потом наклонился и поцеловал Фрэнсиса в лоб.

— Когда? — спросил он, не оборачиваясь.

— Сегодня, — ответил король.

Рион кивнул. Кассиан, стоявший всё это время у двери, не произнёс ни слова. Он смотрел на Элиану, на то, как она отпустила руку королевы и пошла к колыбели, на то, как Рион, отвернувшись, сжал переносицу пальцами, словно у него разболелась голова, на то, как Гай Верт тяжело опустился на стул, как король обнял королеву, у которой по щекам медленно текли слёзы, и внутри Кассиана что-то сжалось в тугой, холодный ком. Он добился того, чего хотел. Ребёнок уйдёт. Династия будет ослаблена. Отец будет доволен, но почему же тогда он чувствовал только пустоту?

Элиана взяла Фрэнсиса на руки. Малыш проснулся и открыл глаза. Выпростал руку из пелёнок, потянулся к её лицу, тронул пальцами подбородок. Она прижала его к груди и замерла, глядя на него.

— Я буду помнить всегда, — прошептала она. — Каждый день. До последнего вздоха.