Защита Шестого. Из дневника Рона Уизли (джен)

* * *

В последний миг я успел протереть о штанины Лаковые Туфли Уизли. Надеюсь, из дома этого не видели…

Вхожу, голову подобающе склонив, и вижу босую ножищу: большой палец толщиной с мое бедро, ногти, как черепашьи панцири. Слава Мерлину, обрублена по щиколотку (но сердце у меня успело провалиться в желудок), выдолблена, в дыре наклонился одинокий зонтик. Троллю не повезло или великану? И тех, и других я только на картинках видел… Стой ножища футов на пять в стороне, можно было бы поверить, что это просто подставка для зонтов, практичная вещь в нашем дождливом климате. Но в шаге от входа это уже мессидж: «Обгадились, гости дорогие? А ведь вас еще даже не начали пугать, а только предложили оставить мокрый зонт».

Блэки.

Обошел ножищу (а паркет наборный: ясень, бук и дуб, не всякая палочка такая красивая), и тут нас поприветствовала нарисованная хозяйка дома:

— А-а-а, слетелись, вОроны!

Молчу. Мы же не представлены. Билл, знаю, держится в шаге за мной, он только сопровождающий и тем более молчит. Кричер либо смылся, либо в своей ливрее изображает лакея у дверей — это смотря как принято в доме. Обернуться не могу, мое дело стоять, почтительно выю склонив.

А леди Вальбурга развивает тему воронов, слетевшихся терзать едва живое тело древнейшего и благороднейшего рода Блэк.

Стою, запрещаю себе переминаться с ноги на ногу и пытаюсь не слушать. Хотел, как отец, подумать об электричестве, но ведь не знаю о нем ничего. Взгляд чуть поднял, стал осматриваться, не вертя головой.

Холл размерами с всю нашу Нору — разве что пониже, чердак и труба не поместились бы. По стенам зеркала и факелы, и представляется мне, что у зеркал охорашиваются богато одетые ведьмы и косят в монокли усатые колдуны. Тем временем лакеи бережно несут сброшенные им на руки зимние мантии… ага, за ту дверь, выкрашенную в цвет стены. Еще двери, ореховые, на одной картинка с цилиндром, на другой с дамской шляпкой — это ясно. Попудрили гости носики, подкрутили усики и пошли в зал приемов (куда ж еще?) по двум боковым лестницам, которые сверху сливаются в одну, а внизу остается ниша размером с нашу кухню-столовую. По всему, должна в ней стоять статуя высотой футов в десять (или чучело потерявшего ногу не-то-тролля-не-то-великана). Но статую убрали, а скорее, трансфигурировали в построенное из одних прямых углов викторианское кресло, и сидит в нем бабушка Цедрелла, сама как статуя. На каменном лице одни глаза живые, и те не движутся, давят так, что хочется попятиться.

За спиной у бабушки ростовой портрет леди Вальбурги с затянутой в рюмочку талией. Мечется в раме, пальцем в меня тычет, рот раскрывает. Ага, стала петь мышонку щука — /Не услышал он ни звука:/ Разевает щука рот,/ А не слышно, что поет...⁽¹⁾ В глаза ей не гляжу, упаси Мерлин, она ж за вызов сочтет.

— …Высерок анаконды! — ну вот, пробилась ко мне, и сразу так грубо.

Она не меня, она маму оскорбила. Еще позавчера повернулся бы и ушел, но теперь на мне кровная месть. Подрезать Блэковские миллионы у Драко Малфоя, вот это будет удар по врагу!

— … Что молчишь, ушлепок?! Язык в заднице застрял?!

Я, холодно:

— Мы не представлены, мэм!

Пускай ей стыдно станет.

На секунду леди Вальбурга примолкла — может, просто набирала воздуха, если портретам это нужно, — и я поздоровался с бабушкой:

— Леди Цедрелла!

— Рональд!.. Вэл, позволь представить тебе моего внука Рональда!

Вот так. Без фамилии.

— Леди Вальбурга!

— Рональд! — подхватила на одном воспитании и сразу прикусила губу, пожалев, что вступила со мной в нормальный разговор.

А я:

— Осмелюсь заметить, погода в Лондоне прекрасная, как, впрочем, всегда в начале мая. Жарко, однако не настолько, чтобы это мешало прогулкам.

«Ну и гуляй отсюда!» — отразилось на лице леди Вальбурги, но аристократическое воспитание опять сыграло в мою пользу:

— Когда столь юный джентльмен оперирует понятием «всегда», он всегда ошибается. Слабая облачность в начале мая установилась только в последние восемь-девять лет. В предыдущем десятилетии солнечных и дождливых дней было примерно поровну!

— Леди Вальбурга! Увы, мои суждения были столь же поспешны, сколь глубоки и точны ваши.

— Ваши суждения были дерзки, юный джентльмен!

— Леди! — смотрю на бабушку: помогай! — Взываю к вашему великодушию. Виною всему моя растерянность, естественная в присутствии дам, превосходящих меня как… знаниями, так и положением в обществе!

Уф, чуть не спалился! Ляпнул бы, что они превосходят меня опытом, и леди Вальбурга сочла бы, что на возраст намекаю. Ей только дай повод… Но почему бабушка молчит?! И леди Вальбурга. Глядит надменно, вздернув губу, однако молчит, отдает инициативу.

— Леди, — обращаюсь к обеим, — могу ли я рассчитывать на то, что вы и в дальнейшем не оставите меня без родственных наставлений?

— Нахал! — беззлобно фыркает леди Вальбурга. — Тебе в своей семье не хватает родственных наставлений?

— Пьющий из разных источников не будет испытывать жажды.

— И чего же ты жаждешь, Рональд? Чего ты жаждешь такого, что есть у Блэков и нет у твоей семьи? Кроме золота, разумеется…

Обе ведьмы так впились в меня глазами, что еще бы чуть, и подожгли на мне мантию, а бабушка Цедрелла, похоже, еще и кинула какой-то фамильный закл. В голове сразу жижа с ошметками, вроде красного супа мистера Лавгуда, и ни одной прочной мысли, чтобы на нее зацепиться. Помню, что надо показать свою четверть Блэка, но сомневаюсь даже в том, что я Уизли.

До сих пор не пойму, зачем было так давить на меня. Чего ожидали, каких признаний? С супом в голове я смог лишь тупо ответить на вопрос леди Вальбурги. Что, кроме золота, есть у Блэков и нет у моей семьи?

— Магия жизни.

И повисла тишина.

Бабушка Цедрелла повела головой, как будто хотела обернуться к портрету и заставила себя сдержаться. Леди Вальбурга сверху тяжело глядела ей в затылок, чуть не высовываясь из рамы. Я не понял, магия жизни — это секрет, что ли, фамильный?! Тогда откуда мистер Лавгуд его знает?

— Что тебе известно о магии жизни? — ничего не выражающим тоном спросила леди Вальбурга.

— То же, что и всем, я полагаю. Гоблины укрепляют стены энергией барашка, выдают документ, значит, ритуал не запрещенный. А что умеют старые семьи, то старым семьям и ведомо.

— …И ты хочешь знать, что ведомо Блэкам.

— А кто бы не захотел? Это ж силища какая!

Леди Вальбурга призвала из-за рамки портрета стул и села, совершенно растеряв осанку аристократки: сутулые плечи, руки висят, как у марионетки.

— Вэл, прояви снисходительность к мальчику, — добродушно капнула ей на мозги бабушка.

— Уж больно рыжий, — пожаловалась ей леди Вальбурга, вряд ли подозревая, что цитирует Кричера.

— Рыжий не лысый. Потемнею, — пообещал я.

— Нет… Нет, и всё!.. Я не могу!

В тоне леди Вальбурги ясно читалось: «Уговорите же меня кто-нибудь!», и бабушка взялась за дело:

— Ты ни троллевой какашки не можешь! Тоже мне, регент рода! Сыновей растеряла, родню повыжгла с гобелена, сама умерла — нашла время!

— За своим сыном следи, моралистка! — огрызнулась леди Вальбурга.

— Мой сын держится достойнее многих не отмеченных проклятьем!

— Позволю себе поинтересоваться, в чем же состоит его глубоко скрытое достоинство, выжженная леди? Не в том ли, что Артур Уизли предпочитает честной смерти в поединке жалкое прозябание с клеймом предателя крови?

— Очевидное достоинство моего сына, позволившая себе не вовремя умереть леди, состоит в том, что он, как подобает главе семьи, принимает на себя тяготы родового проклятья, пока встают на ноги младшие дети! Кстати, продолжая служить магической Британии на ответственной должности в Министерстве, что никак не назовешь жалким прозябанием! Что же касается клейма, и не фигурального, а вполне зримого, вы можете увидеть оное на руках собственных зятьев! Осмелюсь поинтересоваться, где была ваша хваленая щепетильность в вопросах крови, когда две ваши племянницы вышли за рабов полукровки, а третья и вовсе за магла?

— Достаточно, Цедри, — тихо сказала леди Вальбурга. — Рональд, погода в начале мая действительно великолепная: воздух изумительно чист и насыщен ароматами цветения. О, я помню весенние прогулки с моими мальчиками…

Она встала и ушла с портрета.

— Делайте, что хотите, леди Вальбурга не станет препятствовать, — перевела со светского языка на обычный бабушка Цедрелла. — Ты доволен, Рон?

А у меня только-только стало проясняться в голове после ее закла: вместо красного супа уже каша с отдельными уплотнениями, напоминающими мозги. Одним уплотнением помню, как «дядя» Кричер бубнил насчет моего шанса войти в древнейший и благороднейший род. Другим — как леди Вальбурга меня крыла площадно, и вдобавок собственная бабушка приложила фамильным. Третье уплотнение соображает, что портрет и выжженная родственница при всем желании не смогут ни ввести меня в род, ни помешать Драко принять наследство, как только в Азбакане умрет Сириус Блэк. Получается, что мытарили меня ни за кнат, чтобы влиятельность свою показать.

— Конечно, я доволен, — говорю. — А теперь мне что делать — Дракона убить? В смысле, Драко?

— Конструктивный подход! — одобрила бабушка Цедрелла. — Нет, Рональд, к сожалению, никому из вас нельзя убивать Драко. Он и твой отец — Блэки наполовину, ты с братьями — на четверть. Хотя родство у вас троюродное, в сложившихся обстоятельствах Магия может счесть, что вы посягнули на родную кровь.

— Извините за дерзость, но в таком случае вообще непонятно, зачем я понадобился вам и леди Вальбурге.

Слышу, за спиной шаги — Билл уходит. И я пошел за ним, не прощаясь.

В дверях обернулся — бабушка сидит, положив руки на подлокотники жесткого викторианского кресла, лицо как из мрамора, глаза черные Блэковские глядят сквозь меня, не моргая. И вдруг, разрушая безупречную неподвижность статуи, из уголков глаз скатываются две большие прозрачные слезы.

1) Не знаю, как эта сказка Маршака звучала в переводе мистера Лавгуда.

Вернуться к тексту