Мародёры: Три Тишины (гет)

19 декабря 1976 года

Под утро в спальне было тихо и темно. Лунный свет пробивался сквозь щель между занавесками и ложился по полу узкими полосами.

Питер вошёл осторожно, стараясь не задеть дверную петлю.

Первое, что бросилось в глаза, — бордовое платье Алисы, брошенное на спинку кресла и сползшее вниз, мягкими складками собравшееся у ножки. Рядом стояла одна туфля, вторая виднелась под столом. Воздух в комнате всё ещё хранил тонкий аромат её духов с едва уловимой сладкой ноткой.

Кровать Сириуса была взъерошена, одеяло сбилось, подушка смята.

Питер задержал взгляд — не из любопытства, просто так вышло.

В груди что-то кольнуло: тихая, неяркая зависть.

Не Сириусу.

Теплу, которое кому-то удалось найти.

Он опустил глаза. У его собственной кровати царил привычный беспорядок.

Кровати Джеймса и Римуса пустовали.

Питер присел, вытянул из-под кровати сумку и молча начал складывать вещи.

Рубашки, чуть мятая форма, несколько учебников, свитер.

Все движения — аккуратные, размеренные, чтобы не поднять лишнего шума.

Когда сумка была застёгнута, он полез в тумбочку, нашёл небольшой обрывок пергамента и огрызок пера.

Долго думать не стал, написал коротко:

«Вернусь к полнолунию. Пит.»

Положил записку на подушку.

И вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Коридор был холодный, камень под ногами звучал в такт шагам. Питер поднялся по винтовой лестнице к совятне.

В совятне пахло перьями и пылью. Несколько сов спали, нахохлившись.

Питер достал письмо, которое подготовил ещё вечером. Он перечитал строки:

«Мама, всё в порядке.

На праздники буду у Поттеров.

Не волнуйся.

С наступающим Рождеством.

Люблю.

Пит.»

Он не стал ничего добавлять. Чем меньше слов, тем спокойнее для неё.

Позвал старую сову, привязал письмо к лапке, погладил по крылу.

Птица взмыла в открытый проём и растворилась в тёмном небе.

Питер постоял, вглядываясь в пустой проём, пока холод не пробрался под мантию.

Он подтянул ремень сумки на плече.

Пора идти.

Пока никто не проснулся.

Пока можно уйти — так же тихо, как вошёл.

Утренний воздух был свежим, но от этого только хуже: в висках пульсировало, словно внутри головы кто-то стучал ложкой по металлической миске. Грудь будто затянуло узким ремнём. Не сильно, просто неприятно, как если бы тело заранее знало, куда он идёт.

Питер спустился по лестнице с сумкой на плече, прошёл мимо пустого холла. Тишина была непривычной — после бала казалось, что стены должны ещё звенеть от музыки.

Он хмыкнул про себя: интересно, где там сейчас Римус.

Вчера он так оторвался. Улыбался, танцевал… ещё немного — и полез бы на стол преподавателей.

Питер даже почувствовал лёгкое тепло от этой мысли. Видеть Римуса счастливым — редкость, почти чудо.

Но тепло быстро угасло.

Как только вспомнились собственные ощущения, пришли и вязкая пустота под рёбрами, и дрожь в пальцах.

Не ломка.

Почти.

Но тело уже помнило вкус тишины и требовало продолжения.

Как будто где-то под кожей раздувался маленький, капризный, нетерпеливый комок.

Он ускорил шаг.

Хуже всего в этом состоянии — задерживаться. Стоишь на месте — мысли начинают жужжать, как мухи, не давая ни вдохнуть, ни отмахнуться.

О том, что у Марлин теперь есть этот… Хэмиш.

Смешной, с ямочками, вечно улыбающийся.

Сентиментальный, глуповатый, но рядом с ним ей легко.

И Питер это знал.

И ненавидел этого мальчишку за то, что тот даже не понимает, как ему повезло.

— Клоун, — подумал он и сам испугался, насколько озлобленно это прозвучало внутри.

Солнце ещё не успело подняться, когда он вышел на дорожку к Хогсмиду. Снег хрустел громко, повторяя каждый его шаг. Мороз покалывал щёки, пальцы мерзли даже в перчатках.

Под ногами — тонкая корка льда.

Странно: в такие моменты мир казался слишком резким.

Словно всё вокруг нарочно подчеркивало — ты живёшь не так, как другие.

Питер засунул руки в карманы, прижал локти к бокам.

Сумка била по бедру в такт шагам.

По пути никто не встретился — даже привидения, будто и они не хотели пересекаться с ним в этот ранний час.

Он прошёл мимо старой калитки, которая всегда скрипела, на этот раз скрип показался оглушительным.

Теперь Хогсмид был совсем близко.

И чем ближе становился мост, тем сильнее щекотало внутри — тянуло, подталкивало, как перед падением.

То ли страх.

То ли ожидание.

То ли… предвкушение.

Смешно.

Ещё вчера утром он бы поклялся, что не хочет его видеть.

Но ноги шли сами.

Будто тянула невидимая нить, наброшенная на запястье.

У арки замедлил шаг, вдохнул поглубже. Дыхание сбилось. В груди поднялась знакомая тяжесть, будто в рёбрах сидела тугая пружина. Сдвинь её — и станет тише. На миг. Хватит и этого.

Дверь «Парных котлов» поддалась легко.

Внутри было тепло и пусто. Только женщина у стойки протирала столы, не поднимая глаз. Запах вчерашнего жаркое висел над залом, но не раздражал — наоборот, успокаивал.

Отец сидел в дальнем углу, как обычно — спиной к стене, лицом к залу. На столе стояли две кружки, одна уже пустая. Он посмотрел на Питера только тогда, когда тот подошёл к столу, и взгляд у него был спокойный, внимательный.

Питер сел напротив. Стул некстати скрипнул, и отец хмыкнул едва слышно:

— Рано ты. Я думал, дотянешь хотя бы до полудня.

В голосе не было ни укора, ни удивления — ровный тон человека, который давно привык к худшему и потому ничему не рад, ничему не поражается.

Питер пожал плечами, глядя на столешницу. Он чувствовал напряжение под рёбрами: не боль, не злость, а тугой комок, который тянет внутрь и требует тишины.

Отец чуть наклонился вперёд:

— Ломает?

Питер отвёл взгляд. Вопрос был лишним. Он и так всё видел.

Отец достал из внутреннего кармана тёмный флакон, поставил на стол и чуть подтолкнул в сторону сына:

— Половины хватит. Чтобы руки перестали дрожать, голова встала на место.

Он говорил спокойно, словно речь шла о простой настойке от кашля. Питер потянулся к флакону, и пальцы едва заметно дрогнули.

Он открутил крышку. Сделал глоток.

Жидкость была тёплой, чуть сладкой, и уже через несколько секунд внутри всё разлилось мягкой волной. Звук камина стал тише, свет от окна — ровнее, мысли — короче.

Отец наблюдал молча. Не спрашивал, не комментировал, не суетился.

Когда Питер поставил флакон обратно, он лишь сказал:

— Вот так. Теперь поговорим спокойно.

Питер выдохнул. Грудь будто расправилась, и стало легче держать голову прямо.

Отец снова откинулся на спинку стула:

— В деревне, где я остановился, есть место. Комната свободная. Люди простые, вопросов не задают. Им нужен помощник — снег убрать, котлы почистить, полы вымести. Работа честная. Кормят нормально.

Он говорил без нажима, будто предлагая вполне очевидный вариант.

— Поедем сегодня, — добавил он. — Если ты согласен.

Питер кивнул.

Мысль «надо подумать» даже не появилась — растворилась в той тишине, что разлилась под кожей. Слова отца звучали логично, спокойно. Мир вокруг угомонился.

Отец поднялся:

— Тогда пойдём. Пока дороги не занесло.

Питер встал следом.

Холодный воздух ударил в лицо, когда они вышли наружу, но уже не мешал — мороз казался чистым, прозрачным, нестрашным.

Шаги отца были уверенные и ровные.

Питер шёл рядом.

И всё внутри повторяло одно и то же: сейчас будет тихо.

Они шли долго, хотя Питеру казалось, что дорога тянулась одной серой ленточкой без конца. Мир за окнами кареты — а отец вызвал именно карету, — постепенно терял очертания. Снег густел, лес редел, и вот по обе стороны проступала пустота, где ветер свистел так тонко, будто что-то шептал на своем языке.

Когда карета остановилась, отец открыл дверь и сказал:

— Приехали.

Питер вышел.

Холод ударил в лицо резче, чем в Хогсмиде.

Перед ними раскинулась маленькая деревня. Точнее — то, что от неё осталось.

Ни дыма из труб, ни света в окнах, ни единого движения.

Несколько избушек стояли боком к дороге — кривые, перекошенные, будто их толкнуло ветром. Промерзшие доски поблёскивали инеем. Заборчики покосились. Сугробы забились в щели под крышей. От дома к дому тянулись пустые тропинки, угадываемые под снегом, как шрамы.

Питер огляделся.

По идее он должен был бы спросить: «Где люди?» или «Зачем мы здесь?»

Но удивления не было.

Зелье размывало края чувств, и всё казалось естественным, спокойным.

Ветер пронёсся между избами тонко и протяжно. Питер покрылся мурашками, но не вздрогнул.

Отец кивнул на самую дальнюю избушку — с просевшей крышей, но крепкими стенами.

— Туда.

Они подошли. Дверь была приоткрыта, внутри не горел ни один огонёк. Но как только отец толкнул створку, Питер почувствовал тёплый пар — будто кто-то согрел помещение простым щелчком палочки.

Он вошёл следом.

Внутри пространства оказалось больше, чем ожидалось. Не магия, просто пусто: голые стены, печь в углу, стол, на котором стояли две кружки.

Хотя их там не могло быть.

Их точно не было, когда они заходили.

Но раз стоят — значит, были.

Отец снял перчатки, бросил их на стол и сел, даже не разуваясь. Жест был привычный, будто он жил здесь давно.

Питер сел напротив. Тело будто растворилось в тепле, как будто его окутали шерстяным шарфом, тёплым и тяжёлым.

— Вот так, — сказал отец, доставая флакон. — Здесь нас никто не тронет. Ни вопросов, ни правил.

Он протянул флакон Питеру, но не настаивал — просто положил на стол.

Питер взял. Руки дрогнули от той тянущей тяжести в груди, что уже несколько дней не давала дышать ровно. Он открутил крышку. Глоток. Тепло.

Мир чуть дрогнул — стал глубже, мягче, ровнее.

Звуки смолкли.

Свет в комнате будто разлился ровной полосой.

Питер поднял глаза — и заметил, что за их столом сидят ещё двое. Лица скрывала тень, но движения были живыми: один положил руки на стол, другой откинулся на скамью.

— Свои, — коротко сказал отец.

Питер не удивился.

Да, свои.

А откуда — неважно.

Откуда-то потянулась музыка — негромкая, ленивая, будто кто-то перебирал струны старой лютни. Звук был тёплым, тянущим, и от него по спине пробежал приятный жар. Музыканта он не видел, но музыка лилась уверенно, словно была здесь всегда.

Отец поднял кружку, отпил и вытер губы.

— Ну что, сынок. Вот и дом на праздники.

Питер кивнул.

И странным образом это действительно напоминало дом.

Деревня мёртвая, но внутри тепло, люди рядом, музыка льётся, и в голове тихо.

Он никогда не чувствовал такого покоя.

Не вынужденного, не натянутого — настоящего.

Никто ничего не требовал, не спрашивал, не копался в душе.

Один из силуэтов хлопнул его по плечу — уверенно, дружески.

Отец усмехнулся:

— Видишь, здесь ты не лишний.

Музыка стала громче.

Питер прикрыл глаза.

Грудь наполнилась спокойным жаром, как будто он возвращается туда, где никогда не был, но где ему давно приготовили место.

И в этом ощущении было что-то похожее на счастье.

Неправильное.

Но настоящее.

Смех пришёл внезапно — лёгкий, кружевной, будто вспыхнул от чьей-то шутки и сразу подхватил всех за столом. Один из силуэтов хлопнул ладонью по столешнице, другой качнулся назад, грохнул сапогами по полу. Отец тоже улыбнулся, редким, уставшим движением губ.

Питер засмеялся вместе с ними. Сначала негромко, потом сильнее, и вдруг почувствовал, что живот начинает болеть — ровно там, где смех переворачивается в острую, приятную боль. Он согнулся, прижал ладони к ребрам, и не мог остановиться. Воздух резал горло, в глазах блестели слёзы, но это было хорошо — так хорошо, что хотелось смеяться ещё.

Когда смех стих, комната будто вздохнула.

Огонёк в печи вспыхнул ярче, и сразу же над головой мягко зажглись разноцветные огни: гирлянда — или то, что казалось гирляндой — протянулась вдоль потолка. Лёгкие блики разливались по стенам, отражались в стеклянных кружках, играли в волосах и на лицах тех, кто сидел рядом.

Музыка вернулась — тише, глубже, будто сама поднималась с пола.

Питер поднялся.

Ноги сами нашли ритм.

Он шагнул в центр комнаты, и музыка подхватила его.

Плечи расслабились, движения стали лёгкими. Он поднимал руки, опускал, кружился, и вдруг поймал себя на том, что улыбается так, как не улыбался уже очень давно.

Он поднял голову — и потолок поплыл.

Огни над ним мягко расплывались, словно скользили по воде.

Цвета менялись, перетекали друг в друга, отбрасывали узоры на стены.

Музыка будто проходила прямо через грудь: волна за волной, тёплым током, от затылка к пальцам.

Питер никогда не слышал такой музыки.

Не просто мелодии — ощущения.

Каждая нота отзывалась внутри, двигала его, расправляла что-то тугое под рёбрами.

Хотелось слушать вечно.

Кто-то подошёл ближе.

Тень.

Силуэт.

Чьи-то руки охватили его со спины — тёплые, уверенные.

Пальцы скользнули по шее, медленно спустились к ключице, задержались на груди.

Питер выдохнул — легко, будто так и должно быть.

Кто-то рассмеялся у его уха. Смех был низкий, бархатный.

Пальцы тронули его щёку, провели по линии подбородка, остановились на губах.

Он повернулся — и увидел лицо совсем близко. Лицо было туманным, неуловимым, но глаза блестели ярко, игриво.

Губы коснулись его губ.

Мягко, осторожно.

Потом глубже.

Он потянулся навстречу.

Руки сами обвили её талию.

Танец перешёл в шаг, шаг — в прикосновение, музыка в этот момент будто легла ему на плечи тёплой тканью.

Тело стало лёгким, как будто ненужный груз сняли и оставили у порога.

По комнате дрожали огни, висели над ними светящиеся пятна, скользили по потолку, как медленные волны. Музыка лилась ровно, мягко, и казалось, что она проникает под кожу, в кровь.

Питер целовал девушку, которая держала его за шею, гладил волосы, проводил ладонями по рукам, по спине.

Он чувствовал только тепло.

И музыку.

И то странное, сладкое ощущение, будто он наконец оказался там, где его ждали.

Время исчезло.

Осталась музыка.

Дыхание.

Прикосновения.

И ощущение: он больше не один.

Горьковатый, терпкий запах тлеющего табака ударил в ноздри, странным образом сплетаясь со сладостью её духов. Этот дым не душил. Он вился между их лицами, подсвеченной гирляндами лентой, создавая ощущение замедленной киносъемки.

Питер смотрел в её глаза и тонул. В них отражались плывущие по комнате огни, превращая радужку в бездонный, вращающийся космос.

Она сделала затяжку, и красный огонек сигареты осветил её скулы, бархатную шею, ключицы. Кожа её казалась неестественно гладкой, словно созданной из живого, теплого света.

Он провел ладонью по её плечу. Ему почудилось, что под его пальцами переливается энергия, горячая волна, которая мгновенно пронзила его руку и ударила прямо в солнечное сплетение. Тепло перетекало от неё к нему, густое и осязаемое.

Девушка выдохнула дым в сторону и резко прижалась к нему. Пространство между ними исчезло. Питер чувствовал каждое движение её тела, мягкую тяжесть груди, твердость бедер. Она была горячей и живой.

Её пальцы зарылись в его волосы на затылке, потянули вниз, заставляя запрокинуть голову.

Поцелуй вышел влажным, жадным, со вкусом дыма и зелий.

Реальность окончательно дрогнула и поплыла.

Мысли рассыпались в цветную пыль, улетели куда-то вверх, к мерцающему потолку.

Остались только ощущения.

Влажные губы скользили по его шее, оставляя горящие следы. Её дыхание обжигало кожу. Питер сжал её талию крепче, до боли в пальцах, боясь отпустить, боясь, что этот вихрь страсти растворится в музыке. Но она была здесь. Она кусала его губы, смеялась, и этот звук вибрировал у него в груди, заставляя сердце биться в сумасшедшем, ломаном ритме.

Мир вокруг вращался, пульсировал, но центром этой вселенной были её сияющие, безумные глаза и жар, сплавляющий их тела в одно целое.

А потом ночь закончилась.

* * *

Питер открыл глаза с трудом — веки слипались, в уголках ощущалась неприятная сухость. Свет резал взгляд: щёлка между ставнями казалась слишком яркой, белой. Он зажмурился, уткнулся лбом в шершавое покрывало, прислушался к себе. Во рту пересохло, во всём теле — слабость, как после бессонной ночи и тяжёлого сна.

Девушка лежала рядом, на боку, лицом к нему. Она спала, поджав под себя руку, и дышала неглубоко, прерывисто. Теперь, при дневном свете, всё выглядело иначе. Кожа была не ровная и гладкая, а землистая, с синеватыми тенями под глазами. Волосы спутались, слиплись, прядь прилипла ко лбу. Когда она зевнула, он увидел неровные, пожелтевшие зубы. Плечи — узкие, острые, под кожей выступали рёбра.

На мгновение ему стало не по себе.

Всё было так ярко, красиво ночью, но теперь вокруг будто осталась только усталость, тяжесть и запах несвежего табака.

Питер медленно сел на кровати, провёл рукой по лицу. Ему вспомнилось, как ещё несколько часов назад мир был полон огней, музыки и тепла.

И вдруг он отчётливо понял: никогда в жизни ему не было так хорошо, так легко, так свободно, как тогда, ночью. Этот кусочек чуждого, но настоящего счастья — пусть даже за дымкой, за фальшью, за полузабытым именем.

Он огляделся — флакон лежал на полу возле кровати. Питер поднял его, посмотрел на мутную жидкость, взболтал, сделал глоток.

Горечь обожгла горло, но вскоре по венам потекло знакомое тепло, мысли успокоились, и острота неприятных ощущений притупилась.

Он встал.

Девушка что-то невнятно пробормотала и натянула на плечи тонкое одеяло, снова свернулась калачиком. Питер смотрел на неё ещё несколько секунд, пытаясь вернуть хоть что-то из той ночной красоты, но видел только пустоту и усталость.

Он накинул мантию и вышел в коридор.

Воздух был сырой, пах пеплом и затхлым хлебом.

Питер остановился у двери, раздумывая, куда идти дальше, и вдруг заметил отца.

Отец стоял у порога, в руке у него дымилась недокуренная сигарета.

— Мне надо в Хогсмид, поедешь? — спросил он тихо, без лишних слов.

Питер кивнул, не раздумывая.

Отец внимательно посмотрел на него, в уголках глаз блеснула довольная усмешка:

— Повеселился вчера?

Питер не ответил сразу. Только чуть заметно улыбнулся.

Отец кивнул одобрительно:

— Мой сын.

Он щёлкнул окурком в снег и двинулся вперёд, не оглядываясь.

Питер пошёл за ним, ощущая внутри спокойную пустоту, в которой, кажется, не осталось ни музыки, ни боли — только привычная, ровная тишина.

* * *

Дорога в Хогсмид показалась необыкновенно простой. Питер шагал легко, чувствуя, как с каждым вдохом в голове становится всё тише и спокойнее. Снег поблёскивал на солнце, по улицам уже гуляли волшебники с покупками, в «Сладком королевстве» толпились дети — ничто не отличалось от обычных дней.

Он не думал о матери. Не вспоминал о Джеймсе, о Римусе, о Сириусе.

Почему-то казалось, что все эти связи давно исчезли, растворились, и никто — ни семья, ни друзья — не думает сейчас о нём.

Питер остановился у лавки, зашёл внутрь, заказал себе горячий шоколад.

Пар поднимался над чашкой — густой, сладкий, пахнущий корицей и чем-то ещё уютным, зимним.

Он сделал большой глоток, почувствовал, как тепло разливается внутри.

Горечь ночи и утреннего похмелья ушла, осталась только эта простая, земная радость: сидеть за круглым столиком, смотреть в окно, слушать негромкий гомон и не ждать беды.

Он ловил своё отражение в запотевшем стекле и видел в нём взрослого, уверенного парня. В глазах — спокойствие, в осанке — лёгкость. Ни страха, ни тревоги, ни воспоминаний.

Он мог бы подумать о том, как всё поменялось за эти дни, мог бы вспомнить, как тосковал по дому, как ждал писем, как рвался быть нужным.

Но теперь всё это казалось чем-то детским, чужим.

Он мужчина.

У него есть свой путь — пусть этот путь не похож на остальные.

Он снова сделал глоток шоколада, почувствовал сладкий привкус на губах.

В мире было так просто и спокойно, что хотелось остаться здесь навсегда — без прошлых страхов, без обещаний, без сожалений.

Он допил шоколад, оставив на дне густой сладкий осадок, и вышел на улицу. Колокольчик над дверью звякнул весело, по-праздничному. Питер поправил шарф. Ему нравилось это ощущение: он шёл по Хогсмиду не как школьник, прячущийся за спинами друзей, а как человек, у которого есть тайна. Своя собственная жизнь.

Впереди, у витрины «Дэрвиш и Бэнгз», кто-то возился с громоздкими пакетами. Девушка пыталась перехватить сумку поудобнее, но та предательски выскальзывала из рук в варежках. Сверток с книгами уже наклонился и грозил рухнуть прямо в сугроб. В другой день Питер прошёл бы мимо, опустив голову, или замешкался бы, думая, стоит ли вмешиваться, но сегодня всё было просто. Он шагнул к ней, легко подхватил падающий свёрток и придержал сумку.

— Осторожнее, — сказал он. Голос прозвучал низко, уверенно, даже для него самого неожиданно.

Девушка обернулась. Из-под вязаной шапки выбивались светло-русые, абсолютно прямые пряди. Голубые глаза смотрели на него с таким открытым, незамутнённым интересом, что Питер на секунду замер. В них не было ни тени оценки, ни насмешки, к которым он привык. Только чистая, звенящая радость. Она рассмеялась — легко, как колокольчик.

— Ох, спасибо! Я набрала столько всего, будто собираюсь зимовать в берлоге, а рук не хватает.

Питер усмехнулся. Ему нравилось, как она смотрит на него. Как на спасителя. Как на равного.

— Давай, я помогу, — он кивнул на пакеты. — Тебе далеко?

— Да нет, тут рядом, к «Трём мётлам», — она с благодарностью скинула ему на руку самый тяжелый пакет. — Ты меня спас. Я Эни, кстати.

— Пит, — представился он коротко.

Они двинулись по улице, снег поскрипывал под ботинками. Эни болтала без умолку, и эта болтовня — о погоде, о том, как чудесно пахнет хвоей, о смешных снеговиках у почты — действовала на Питера странно. Она была такой… нормальной. Такой живой. Словно якорь, брошенный с его тонущего корабля в светлый, понятный мир.

— Ты из Хогвартса? — спросила она, кивнув на его шарф, который выглядывал из-под мантии.

— Ага, — небрежно бросил Питер. — Гриффиндор.

Эни просияла, будто он сказал, что выиграл миллион галлеонов.

— О, Гриффиндор! Обожаю Гриффиндор. Там, говорят, самые смелые.

Питер почувствовал, как внутри разливается тёплое довольство.

— Ну да, — он пожал плечами, стараясь выглядеть скромным героем. — Приходится соответствовать. А ты? Шармбатон?

— Да, — она улыбнулась. — Но Хогвартс знаю. Мой отец там преподает.

Питер чуть не споткнулся.

— Преподает? — переспросил он, перебирая в уме учителей. Кто мог быть отцом этой солнечной девчонки? Вряд ли Слизнорт. И уж точно не Флитвик.

— Защиту от Тёмных Искусств, — гордо сказала Эни. — Профессор Островский.

Питер остановился. Сумка в его руке вдруг стала тяжелее. Островский. Тот самый мрачный тип, который учил их смотреть в лицо страхам и рассказывал про этику дуэли. Тот, от кого веяло холодом и опасностью. Питер посмотрел на Эни — на её румяные щёки, на ясные глаза.

— Островский? — переспросил он, стараясь не выдать удивления. — Серьёзно? Я думал… ну, мы знали, что у него есть сын.

— А, Егор! — она махнула рукой, снова рассмеявшись. — Да, Егор был первенцем. От первого брака. Но потом папа встретил маму. Они поженились, и он взял её фамилию. Чтобы начать всё с чистого листа. Так что я — папина дочка, но с маминой фамилией. Запутанно, да?

— Немного, — Питер хмыкнул. Зелье внутри всё ещё работало, гася страх, оставляя только легкое, приятное возбуждение от риска. Он вдруг вспомнил, откуда Островский родом.

— Так значит… — он прищурился, глядя на неё с лукавой усмешкой, чувствуя себя невероятно остроумным. — Товарищ Эни?

Она замерла на секунду, а потом расхохоталась — громко, заразительно, запрокинув голову к небу.

— Ой, не могу! «Товарищ»! — она вытерла выступившую слезинку варежкой. — Слушай, ты только папе так не скажи. Он этот Советский Союз… недолюбливает, мягко говоря. Мы от политики держимся подальше. Знаешь, с нашей-то старой фамилией там не очень рады были бы.

— Распутины? — уточнил Питер, вспомнив.

— Тсс, — она приложила палец к губам, но глаза смеялись. — Это секрет фирмы. Но да. Мы стараемся быть просто Островскими. Просто людьми.

Они подошли к крыльцу «Трёх мётел». Питер передал ей пакет. Их пальцы соприкоснулись — её варежка была мягкой, пушистой.

— Спасибо тебе, Пит-с-Гриффиндора, — сказала Эни, глядя на него снизу вверх. — Ты милый.

Питер почувствовал, как щёки загорелись. Не от мороза.

— Пустяки, — бросил он. — Обращайся.

Он улыбнулся, ожидая ответной шутки, но Эни вдруг замолчала.

Она не отводила взгляда, но теперь смотрела иначе. Внимательнее. Ближе. Её глаза скользнули по его лицу и остановились на зрачках — неестественно расширенных, подёрнутых мутной пеленой, которую не мог скрыть даже морозный румянец.

Потом она опустила взгляд ниже.

На его руку.

Ту самую, которой он только что передал пакет — пальцы мелко, предательски подрагивали в воздухе, выбивая неровный ритм. А вторая рука, он сам того не замечая, всё это время была спрятана в кармане, судорожно сжимая холодное стекло флакона. Костяшки побелели, натянув ткань мантии.

В глазах Эни что-то погасло. Радость исчезла, сменившись странным, тяжёлым узнаванием. Будто она уже видела этот взгляд, эту дрожь, эту лихорадочную напряжённость у кого-то другого.

Она сделала маленький, почти незаметный шаг назад. Словно между ними вдруг выросла невидимая стена.

— Мне… мне нужно идти, — сказала она.

Голос изменился мгновенно. Из него ушло тепло, исчезла игривость. Осталась только вежливая, холодная формальность.

— Отец ждёт. Нельзя опаздывать. Спасибо за помощь.

Она не сказала «ещё увидимся».

Она кивнула — коротко, сухо, стараясь больше не смотреть ему в глаза — и быстро юркнула за тяжёлую дубовую дверь таверны, словно спасаясь от чего-то заразного.

Питер остался стоять на снегу.

Улыбка медленно сползла с его лица, как тающий воск. Всё внутри оборвалось, ухнув куда-то в ледяную пустоту.

Она увидела.

Не «милого парня с Гриффиндора». Она увидела всё самое главное — муть в глазах, трясущиеся руки, зависимость — и отвернулась.

Ветер дунул с гор, холодный и резкий. В кармане глухо звякнул флакон. Питер сунул руки глубже, пальцы до боли сжали спасительное стекло.

— Ну и пусть, — прошептал он одними губами.

Теперь он точно знал: ему не место среди «нормальных». Его место — там, где тихо. Он развернулся и пошёл прочь, чувствуя, как злость на самого себя мешается с горьким облегчением. Ему больше не нужно притворяться.

Дорога обратно к хижине показалась бесконечной. Ветер бил в спину, подталкивал, словно хотел побыстрее загнать его в укрытие, подальше от глаз нормальных людей.

Когда Питер вошёл, в комнате было тихо. Магические огни, которые ещё утром казались праздничными, теперь горели тускло, почти дежурно. Тепло никуда не делось, но оно стало спёртым, тяжёлым.

Отец сидел за столом. Перед ним лежал длинный, узкий лист пергамента, и он что-то внимательно подсчитывал, водя по строкам кончиком волшебной палочки.

Питер стянул шарф, чувствуя, как немеют пальцы. Ему нужно было просто сесть, отдышаться и… попросить. Флакон в кармане был почти пуст.

— Вернулся? — отец не поднял головы. Тон был ровным, деловым. — Как прогулка?

— Нормально, — буркнул Питер, садясь напротив. Стул скрипнул, и этот звук показался неприятно резким.

Отец наконец оторвался от пергамента. Он посмотрел на сына долгим, оценивающим взглядом, в котором больше не было той мягкой отеческой снисходительности, что окутывала Питера последние дни. В этом взгляде был холодный расчет.

— Хорошо, что ты здесь, — отец развернул пергамент к нему. — Праздники праздниками, Пит, но пора и делами заняться. Конец месяца близко.

Питер непонимающе уставился на столбики цифр.

— Что это?

— Счёт, — просто ответил отец. Он постучал пальцем по строчкам. — Жильё. Еда. Аренда кареты. И, конечно, «лекарство». Ингредиенты нынче дорогие, сынок. Редкость. Риск.

Питер моргнул. Смысл слов доходил до него медленно, продираясь через вату в голове.

— Счёт? — переспросил он, чувствуя себя глупо. — Но… пап, мы же семья. Ты сам сказал. «Дом», «свои»…

Отец откинулся на спинку стула, и на его губах появилась улыбка. Не злая, нет. Скорее, терпеливая улыбка учителя, объясняющего очевидную истину нерадивому ученику.

— Именно поэтому, Пит. Потому что мы семья. Чужому я бы просто выставил чек и вышвырнул бы за дверь, если бы он не смог заплатить. А тебе я даю шанс.

Он наклонился вперёд, понизив голос:

— Ничего не бывает бесплатно, сын. Ни покой, ни тишина в голове. За всё нужно платить. Это взрослый мир. Ты же хотел быть взрослым?

Питер сжал край стола. Внутри поднималась паника — липкая, холодная.

— У меня нет денег, — прошептал он. — Ты знаешь. У меня только школьные…

— Я знаю, — перебил отец. Он аккуратно свернул пергамент и убрал его во внутренний карман. — Деньги мне от тебя и не нужны. Мне нужны руки.

Он встал, одним движением накинул на плечи тяжёлую дорожную мантию.

— Собирайся. Здесь мы закончили. Хозяевам дома нужно освободить помещение, да и для работы тут слишком… чисто.

— Куда мы? — Питер не двигался.

Отец посмотрел на него сверху вниз. В его глазах блеснуло что-то жесткое, стальное.

— Туда, где ты сможешь отработать своё лекарство. Вставай.

Они трансгрессировали, и мир сжался в тугую спираль, выдавив из лёгких воздух.

Когда Питер открыл глаза, первое, что он почувствовал, был запах.

Тяжёлый, сладковато-гнилостный смрад. Так пахнет застоявшаяся вода, перепревшая листва и что-то химическое, едкое, от чего сразу запершило в горле.

Они стояли посреди улицы, если это можно было назвать улицей.

Это была деревня, но совсем не такая, как та, где они провели последние дни. Та была просто пустой, спящей. Эта — была мёртвой.

Дома здесь стояли тесно, наваливаясь друг на друга, словно пьяные старики. Крыши провалились внутрь, обнажив гнилые балки, похожие на рёбра скелетов. Окна были заколочены грубыми досками крест-накрест, а там, где досок не было, зияли чёрные, пустые провалы, из которых тянуло сыростью.

Снег здесь был не белым, а серым, перемешанным с сажей и грязью.

— Добро пожаловать на базу, — бросил отец, шагая вперёд по раскисшей колее.

Питер поплелся следом. Ноги разъезжались в грязи. Ему хотелось спросить, где это они, почему здесь так темно, хотя ещё день, но язык прилип к нёбу.

Отец подошёл к большому, приземистому дому на краю, который выглядел чуть крепче остальных, хотя штукатурка с него облезла слоями, как кожа после ожога.

Дверь открылась с протяжным, болезненным стоном.

Внутри было жарко. Не уютно и тепло, а душно, как в парилке. Воздух был настолько густым от испарений, что казался осязаемым. Пахло варёной полынью, серой и потом.

— Проходи, не стой на пороге, тепло выпустишь, — подтолкнул его отец.

Питер шагнул в полумрак.

Глаза привыкли не сразу. Сначала он различил только силуэты. Огромные котлы стояли прямо на полу, под ними шипел магический огонь — фиолетовый и зелёный. Над котлами клубился пар.

Люди.

Их было человек пять или шесть. Кто-то помешивал варево длинным деревянным шестом, кто-то сидел на полу в углу, привалившись к стене с закрытыми глазами.

Одежда на них была серой, пропитанной пятнами. Лица — землистыми, осунувшимися.

Никто не обратил на вошедших никакого внимания. Только один, сгорбленный старик у ближайшего котла, поднял мутный взгляд, кивнул отцу и снова уставился в булькающую жижу.

— Вот здесь мы и работаем, — голос отца звучал буднично, будто он привёл сына в офисную контору. — Ингредиенты требуют… особого подхода. И постоянного присмотра.

Он прошёл к дальнему столу, заваленному грязными склянками, тряпками и пучками сухих трав. Смахнул мусор на пол, освобождая место.

— Твоя задача простая, — он повернулся к Питеру. — Видишь те котлы в углу? Они остыли. Их нужно вычистить. До блеска. Нагар от «тишины» въедается намертво, если не оттереть сразу. А магия не поможет.

Питер посмотрел в указанный угол. Там стояли три чугунных котла, покрытых изнутри чёрной, маслянистой коркой. Рядом валялись скребки и жёсткие щётки.

— А потом, — продолжил отец, — займёшься сортировкой корней асфоделя. Вон тот мешок. Гнилые — в ведро, целые — на резку.

Питер стоял, не в силах пошевелиться.

— Я… я не умею, — пролепетал он. — В смысле, я чистил котлы на отработках, но…

— Вот и отлично, опыт есть, — отец хлопнул его по плечу. Тяжело. Властно. — Приступай.

— А где я буду спать? — вырвалось у Питера. Он огляделся в поисках хоть какой-то кровати.

Отец неопределённо махнул рукой в сторону кучи тряпья в углу, где уже храпел кто-то невидимый.

— Место найдёшь. Здесь не курорт, Пит. Здесь производство. Хочешь получить своё зелье — заработай его.

Он достал из кармана флакон — полный, с черной, манящей жидкостью. Поднёс его к свету, покрутил, позволяя Питеру увидеть, как переливается содержимое.

— Одного котла хватит на полдозы, — сказал он мягко. — Трёх — на целый флакон и ужин. Справедливо?

Питер смотрел на флакон. Внутри всё сжалось, заныло, требуя, умоляя. Дрожь в руках, которую заметила Эни, вернулась с новой силой.

Справедливость?

Семья?

Всё это исчезло. Осталась только грязь, вонь и стекляшка в руке отца.

— Да, — хрипло сказал Питер.

Он снял мантию, бросил её на какую-то лавку. Закатал рукава рубашки. И, стараясь не дышать носом, пошёл к грязным котлам.

Отец наблюдал за ним, и на его лице застыло выражение мрачного удовлетворения.

Капкан захлопнулся.

* * *

Время здесь текло не по часам, а по котлам.

Один котёл — это два часа скрежета ножа по чугуну. Три котла — это перерыв и глоток из флакона. Пять котлов — это короткий, беспокойный сон на куче тряпья, пока отец не пнёт носком сапога: «Вставай, смена».

Дни смешались в одну вязкую, душную полосу. Окон в «производственном цехе» не было, только магические огни, которые горели ровным, мертвенным светом, не различая дня и ночи.

Питер работал.

Его руки, ещё недавно державшие перо на уроках трансфигурации, теперь были покрыты ссадинами, ожогами от едких паров и въевшейся сажей. Ногти почернели.

Основная работа была тупой и бесконечной: выливать остатки неудачных варок и чистить ёмкости.

Зелье «тишины» было капризным. Чуть передержишь — и вместо прозрачной эйфории получается густой, как дёготь, шлак. Его нужно было выскребать.

Питер наваливался всем телом на скребок. Железо визжало по железу, отзываясь в зубах ноющей болью.

Шкряб. Шкряб.

На дне котлов застывали целые миры. Фиолетовая корка, похожая на запекшуюся кровь. Черная жижа, в которой плавали радужные разводы бензина. Болотная гуща, от которой слезились глаза.

Иногда сверху, со второго этажа, где лежали «клиенты», раздавались звуки. Глухие удары, будто падали мешки с песком. Протяжные, звериные стоны. Или смех — высокий, тонкий, безумный.

Тогда отец кивал на ведро:

— Иди убери. Там кого-то вывернуло.

Питер брал жестяное ведро и тряпку. Поднимался по скрипучей лестнице. Вытирал липкие лужи с пола, стараясь не смотреть на людей, скрюченных на матрасах. У кого-то шла пена изо рта, кто-то царапал стены.

Он спускался вниз, неся полное ведро. Запах бил в нос, желудок скручивало спазмом, но рвать было нечем — он почти не ел.

И вот тогда наступал момент платы.

Отец, не отрываясь от весов, кивал на флакон, стоящий на краю стола.

Питер бросал тряпку. Дрожащими, грязными пальцами откручивал крышку.

Глоток.

Второй.

Мир вздрагивал и замирал. Вонь гнили и нечистот вдруг переставала быть отвратительной. Она становилась… сложной. Насыщенной.

Питер опускался на пол, прислонившись спиной к тёплому боку котла, и смотрел в ведро, которое только что принёс.

Под действием зелья содержимое ведра начинало меняться.

Омерзительная жижа расплывалась, закручивалась в спирали. Желчь смешивалась с бурыми пятнами, превращаясь в причудливый калейдоскоп.

— Красиво, — шептал он, не в силах оторвать взгляд.

Пятна двигались.

Вот жёлтое пятно вытянулось, приобрело очертания карты. «Повешенный», — подумал Питер. Как у Марлин в раскладе. А вот то, тёмное, похоже на башню, в которую ударила молния.

Он моргнул, и узоры поплыли дальше, выплескиваясь из ведра прямо на облупленные стены.

Реальность истончалась, как старая ткань.

На стене, там, где только что было пятно сырости, вдруг проступил рисунок. Ветвистое, мощное дерево. Семейное древо. Питер знал, что у Петтигрю никогда не было такого гобелена, они не Блэки, они обычные. Но сейчас дерево было. И на одной из веток было написано его имя. Питер.

А потом появилась Рука.

Огромная, серая, с длинными пальцами. Она медленно, методично начала стирать ветку с его именем. Буквы смазывались, превращались в грязь, осыпались сухой трухой.

Он хотел крикнуть «Стой!», но горло сковало тишиной.

Питер повернул голову.

В углу, у мешков с корнями, стоял Джеймс.

Он выглядел так же, как в школе — мантия небрежно наброшена, очки съехали на нос, волосы взлохмачены. Джеймс смотрел на Питера и смеялся. Он запрокидывал голову, хлопал себя по коленям, его рот широко открывался в приступе хохота.

Но звука не было.

Абсолютная, ватная тишина.

Джеймс хохотал беззвучно, и от этого становилось страшно до дрожи. Смех застревал где-то в воздухе, не долетая до ушей. Словно Питер был за толстым стеклом. Словно Джеймс смеялся не над шуткой, а над тем, что Питер сидит здесь, в грязи, в обнимку с ведром блевотины.

Питер зажмурился.

— Марлин, — позвал он шёпотом. Ему нужно было увидеть что-то светлое.

Он открыл глаза.

Марлин стояла прямо перед ним. В том самом свитере, который он похвалил. Она протягивала к нему руку.

Питер потянулся навстречу, поднял взгляд к её лицу, ожидая увидеть улыбку, ямочки на щеках, живые глаза.

Но лица не было.

Вместо него зияло белое, выжженное пятно. Как на старой фотографии, которую передержали на свету. Просто пустота в обрамлении светлых волос.

Белое пятно чуть наклонилось к нему, и Питер отшатнулся, ударившись затылком о железо котла.

Видение дрогнуло и рассыпалось серым пеплом.

Снова пахнуло кислым и затхлым.

Отец стоял над ним, вытирая руки полотенцем.

— Хватит отдыхать, — его голос прозвучал как удар хлыста, разгоняя остатки галлюцинаций. — Третий котёл сам себя не почистит.

Питер судорожно вздохнул. Рука, стирающая имя, исчезла. Беззвучный Джеймс растворился. Марлин без лица ушла в темноту.

Осталась только грязь.

Он молча подтянул к себе ведро, взял скребок и снова навалился на чугун.

Шкряб. Шкряб.

Ещё пара котлов — и можно будет снова забыть.

* * *

Пробуждение больше не приносило облегчения, оно приходило как удар — резкий запах сырой шерсти и плесени забивался в нос, вырывая из липкого сна.

Питер открывал глаза, и первым, что он видел, были те же пятна на низком потолке. Тело казалось чужим, тяжелым, набитым мокрыми опилками, но он вставал. Ноги сами, по привычке, несли его в главный зал, к рядам котлов, где уже стояло марево из зеленоватого пара и табачного дыма.

Отец, как всегда, был у стола, что-то взвешивая на медных весах, и даже не оборачивался на шаркающие шаги сына.

Питер останавливался рядом, покорно, как собака, ожидающая кормежки, пока вокруг в вязком воздухе плавали обрывки разговоров о поставках и аврорах в доках. Отец, не прерывая работы, толкал по столешнице маленький фиал, на дне которого плескалась мутная жидкость — едва-едва, на один глоток. «Поощрение», — бросал он, не глядя в лицо. Питер хватал стекло потными пальцами, опрокидывал в рот, чувствуя не вкус, а лишь мгновенное тепло, позволяющее выпрямить спину, и снова шел к котлам.

Вечера сливались в одну серую полосу. Он сидел у печки, обхватив колени руками, пока жар от чугунной дверцы опалял лицо, но внутри все равно оставался холод.

В углу крутилась та самая пластинка, женский голос тянул печальную балладу, от которой еще неделю назад у Питера сжималось горло. Теперь игла подскакивала на царапине, певица заикалась, но он даже не моргал. Мелодия превратилась в фон, в такой же монотонный шум, как свист пара или храп пьяного волшебника за столом. Музыка больше не трогала, она просто заполняла тишину, чтобы заглушить собственные мысли.

Со временем стало невозможно понять, начался новый день или продолжается старый. Питер стоял посреди комнаты с пустым черпаком, пытаясь вспомнить, пил ли он уже сегодня. Во рту было сухо, руки предательски подрагивали, а воспоминания слиплись в один серый ком. Раздумья прервала мокрая, вонючая тряпка, прилетающая прямо в лицо.

— Ты уснул стоя, крысеныш? Три давай! — рявкнул кто-то из варщиков.

Питер опустился на колени и тер пол, не чувствуя унижения, чувствуя лишь страх, что если он будет недостаточно старателен, ему не дадут зелье.

Однажды жара стала невыносимой, душной, как в брюхе дракона. Питер тащил тяжелую корзину с сушеными корнями, когда мир вдруг сделал резкий крен влево. Котлы вытянулись в струны, пол ушел из-под ног, и грохот рассыпающихся кореньев прозвучал словно гром за горой. Сознание возвращалось рывками, сквозь вату в ушах пробивался грубый, лающий смех.

— Новичок не держит норму! — гоготал кто-то над ним.

Питер открыл глаза: он лежал на грязном полу, а отец стоял над ним. В его взгляде не было жалости, только досада, как если бы сломался полезный инструмент.

Постепенно счет дням исчез окончательно. Питер больше не знал, сколько он здесь — неделю, месяц или вечность. Иногда в голове, как пузыри в болоте, всплывали слова из прошлой жизни: «каникулы», «Рождество», «Хогвартс». Он пробовал их на вкус, но они звучали странно и инородно, как названия далеких звезд на мертвом языке. Там, в том мире, наверное, были чистые простыни и люди, которые не смотрели на него как на грязь, но тот мир казался сном.

Реальностью остался лишь запах серы, дрожь в руках и ожидание момента, когда отец достанет из кармана маленький стеклянный флакон.

Рука потянулась привычным, отработанным до автоматизма жестом, но пальцы схватили лишь воздух. Отец стоял рядом, тяжело опираясь на стол, и в его глазах читалось холодное, почти научное любопытство. Он держал флакон на виду, но не протягивал его; вместо этого он медленно, с отчетливым стуком, заткнул горлышко пробкой. Этот звук прозвучал для Питера как приговор, как удар молотка судьи.

— Нет, — сказал отец спокойно, пряча зелье в карман. — Сегодня нет.

— Папа... мне нужно... — голос срывался на жалкий хрип. — Я не могу работать...

— Ты слишком привык получать всё просто так. — Отец не сдвинулся с места. — Надо, чтобы ты понял, сколько оно стоит. По-настоящему стоит.

Через час начался ад. Тело предало его внезапно и жестоко: сначала появилась мелкая, противная дрожь, словно под кожей бегали тысячи насекомых, а затем мышцы начало скручивать судорогой. Питер попытался помешать варево, но тяжелый черпак выскользнул из ослабевших, влажных пальцев, и горячие брызги полетели на штаны.

— Криворукий урод! — рявкнул кто-то из старших, и тяжелый подзатыльник сбил его с ног.

Встать он уже не смог — руки просто не слушались, подламывались в локтях, и он остался лежать на грязном полу, скуля и сжимаясь в комок.

Когда боль немного отпускала, сознание начинало играть с ним злые шутки. Питер снова оказывался у котла — ему велели драить медь до блеска, и он тер поверхность с остервенением, пытаясь унять дрожь в кистях. Медь начинала сиять, и в этом искаженном, рыжем блеске вдруг вспыхивали живые картины: мягкая улыбка матери, солнечный блик на стекле Гриффиндорской башни, край алой мантии. А потом он видел Марлин — она уходила прочь, смеясь, и её рука легко и доверчиво лежала на локте Хэмиша. Питер зажмуривался, яростно тряс головой, и видение распадалось на бессмысленные медные пятна.

Позже, когда кто-то из клиентов перебрал и его вырвало прямо у входа, Питеру кинули ведро и тряпку. Он ползал на коленях, вытирая слизь, но в узорах грязных разводов на полу, посреди этой мерзости, воспаленный мозг вдруг достраивал иную реальность: овал квиддичного поля, идеально белую полосу снега, теплый, желтый свет в окне Хижины Хагрида. Иллюзия была такой плотной, что он чувствовал запах морозного воздуха, но стоило сделать вдох — и легкие обжигала кислая вонь вина и рвоты.

Звуки тоже лгали. В гуле пьяных голосов, в стуке кружек и грохоте стульев ему слышалось другое. Громкий, лающий смех заставлял его резко оборачиваться. Сириус? Но это был лишь беззубый старик, выигравший партию в карты за дальним столом.

А иногда сквозь шум пробивалось тихое, спокойное:

— Питер?

Это был голос Римуса, такой настоящий, с ноткой привычной заботы.

— Я здесь! — шептал Питер в пустоту.

Но никто не отзывался. Вокруг были только пляшущие тени и чужие люди, которым не было до него никакого дела.

Мир не просто вращался — он скрежетал. Звук был таким, будто чьи-то гигантские жернова перемалывали сами кости реальности, и кости самого Питера заодно.

Он лежал свернувшись, но пола под собой не чувствовал. Казалось, он падает в бесконечный колодец, наполненный ватой. Тело предало его. Каждая клетка вопила, требуя, умоляя, сгорая заживо. Во рту пересохло настолько, что язык казался наждачной бумагой, приклеенной к небу.

Тень отделилась от стены. Или стена сама стала тенью?

Фигура возникла из мутной серой ряби. Отец.

Он стоял над ним, неестественно высокий, вытянутый, как отражение в кривом зеркале. Питер попытался сфокусировать взгляд, но контуры фигуры плавали, распадаясь на пиксели и собираясь вновь.

Отец открыл рот. Губы шевелились, но звук отставал.

— ...жалкое зрелище...

Голос доносился словно сквозь толщу воды — гулкий, булькающий, растянутый во времени. Низкие частоты вибрировали прямо в черепе Питера, причиняя новую волну боли.

— Дай... — хрип вырвался из горла Питера, больше похожий на кашель. — Пожалуйста...

В руке отца что-то блеснуло. Маленький стеклянный флакон. Жидкость внутри казалась единственным источником света в этой гнилой темноте. Она манила. Она обещала тишину. Она обещала конец пытки.

Питер дернулся вперед, протягивая дрожащую руку, пальцы скрючились, как лапы паука. Но Отец не шелохнулся. Он лишь слегка отвел руку назад. Стекло было так близко, но непреодолимо далеко.

— Не так быстро, — слова падали тяжело, как камни в ил. — Ты знаешь цену.

Питер моргнул. Реальность мигнула. На секунду ему показалось, что он видит Отца старым, дряхлым, лежащим на смертном одре. В следующую секунду Отец был молодым, полным сил, с глазами, горящими холодным огнем.

— Где я? — мысль была вялой, ускользающей. — Это уже было? Или это только будет?

Это не имело значения. Ничего не имело значения, кроме огня в жилах, который нужно было погасить.

— Все что угодно... — прошептал Питер. — Все...

Отец наклонился. Его лицо приближалось, и чем ближе оно было, тем меньше в нем оставалось человеческого. Черты расплывались, кожа становилась гладкой, лишенной пор, превращаясь в застывшую маску безразличия.

— Ты дашь мне слово, — голос Отца теперь звучал не снаружи, а внутри головы Питера. — Ты выполнишь то, что я попрошу. Без вопросов. Без колебаний.

— Обещаю... — выдохнул Питер. Он не понимал, что говорит. Слова были просто платой за воздух, за прекращение агонии.

— Когда потребуется, — жестко произнес Отец.

— ...когда потребуется... — эхом отозвался Питер. Язык повиновался чужой воле.

Отец протянул свободную руку и перехватил запястье сына.

Питер вскрикнул, но звука не было. Прикосновение обожгло. Кожа Отца была сухой, как пергамент, и горячей, как раскаленный металл.

В месте их соприкосновения, под тонкой бледной кожей запястья, что-то вспыхнуло. Вена вздулась, наливаясь неестественным фиолетовым светом, или это была невидимая нить, натянувшаяся между ними до звона? Вспышка боли была ослепительной, пронзающей само естество, связывающей их на уровне, глубже, чем кровь.

Свет погас. Хватка исчезла.

В ладонь Питера упал холодный флакон.

Он не стал ждать. Трясущимися руками он сорвал пробку, едва не разбив стекло о зубы, и опрокинул содержимое в себя.

Вкус был горьким, металлическим, но не для него. Холод прокатился по пищеводу, туша пожар, распутывая узлы мышц, возвращая мир в фокус. Туман начал рассеиваться. Скрежет жерновов стих.

Питер откинулся на спину, жадно глотая воздух. Блаженная пустота заполнила разум.

Он посмотрел на свою руку. На запястье не было следов ожога, только бледная кожа. Отец исчез, растворился в тенях комнаты, которая снова стала просто комнатой.

Питер закрыл глаза. Ему было хорошо. Только где-то на задворках сознания, за стеной блаженного покоя, скреблась маленькая, страшная мысль: он что-то отдал. Что-то важное.

Но он совершенно не помнил, что именно.

* * *

Он сидел в углу, механически растирая в ступке сушеные крылья златоглазок.

Шурх-шурх.

Шурх-шурх.

Этот звук успокаивал.

Здесь никто не спрашивал его мнение. Никто не ждал от него шутки или заклинания. Здесь он был просто функцией. Пара рук, которые умеют резать, толочь и молчать.

— У них сейчас всё нормально, — мысль была гладкой и холодной, как галька.

В голове всплыла картинка: Гриффиндорская гостиная. Огонь в камине трещит, отбрасывая пляшущие тени. Джеймс подбрасывает снитч. Сириус хохочет, запрокинув голову. Бал уже прошел. Они танцевали, пили пунш, целовались в темных нишах. Они даже не заметили, как его стул опустел.

— Я не заслужил, чтобы меня искали. Я делаю им одолжение.

Шурх-шурх.

Впервые в жизни он нашел место, где от него требовали только тишины. Никаких ожиданий. Никакого «Питер, ты сможешь». Никакого разочарования в глазах друзей, когда он снова не справлялся. Здесь он был полезен, пока его руки работали. Это было честно.

Внезапно перед глазами вспыхнуло.

Гостиная. Тепло. Джеймс хлопает его по плечу.

— Я всё равно буду время от времени спрашивать, как ты. Просто… есть привычка спрашивать, если мне не всё равно.

Воспоминание ударило под дых. Реальный Джеймс был далеко, но фантомная боль от его заботы прожгла грудь насквозь.

Питер зажмурился. Ступка замерла.

Библиотека. Пыль и пергамент. Римус поднимает глаза от книги. Взгляд мягкий, понимающий, от которого хочется выть.

— Я понял, Пит. Не объясняй. Я всё понял.

Слезы, горячие и злые, подступили к горлу. Он не хотел этого помнить. Он не имел права это помнить. Эти воспоминания были чистыми, а он — грязным. Он пачкал их, просто касаясь мыслями.

Рука сама потянулась к флакону в кармане. Глоток. Жжение. Мир снова стал плоским и серым. Боль отступила. Лица друзей растворились в тумане.

Шурх-шурх.

Так гораздо лучше.

* * *

Это случилось под утро. Или глубокой ночью. Время здесь измерялось не часами, а дозами и циклами варки.

Питер стоял у котла. Руки дрожали — действие зелья заканчивалось, и организм начинал требовать своё. Ему нужно было просто добавить три капли экстракта чемерицы. Просто три капли. Но пальцы, обычно ловкие и послушные, вдруг стали чужими. Стеклянная пипетка выскользнула.

Плеск.

Жидкость в котле угрожающе зашипела, меняя цвет с перламутрового на грязно-бурый. Густой, удушливый дым повалил через край.

— Идиот! — рев раздался откуда-то сбоку.

Кто-то из «клиентов», лежавший на грязном матрасе в углу, захрипел и забился в кашле, хватаясь за горло. Драгоценное варево было испорчено. Партия уничтожена.

Питер вжался в стену, закрывая голову руками, ожидая удара. Удар последовал — жесткий, хлесткий, тыльной стороной ладони. Он отлетел, сбивая полку с пустыми банками. Звон разбитого стекла показался оглушительным.

— Вон! — голос хозяина притона срывался на визг. — Убирайся! Чтобы духу твоего здесь не было!

Его схватили за шиворот, как нашкодившего щенка. Протащили по коридору. Дверь распахнулась, впуская ледяной вихрь. Пинок в спину — и Питер вылетел наружу. Дверь захлопнулась. Щелкнул засов.

Он остался один. Без пальто. Без палочки. И, что самое страшное, без флакона.

Холод не просто кусал — он вгрызался в тело тысячей мелких игл. Питер поднялся, шатаясь. Деревня спала. Дома стояли черными, равнодушными кубами, плотно закрыв ставни от мира. Лишь вдалеке одинокий уличный фонарь отбрасывал болезненно-желтое пятно на сугроб.

Все остальное было белым. Снег. Он был повсюду. Не мягкий и пушистый, а жесткий, слепящий, мертвый. Этот белый цвет резал глаза, выжигал сетчатку. Он был похож на пустой экран в кинотеатре, на котором кончился фильм.

Питер сделал шаг. Нога провалилась. Вдох — и легкие обожгло жидким азотом. Выдох — облачко пара, которое тут же исчезло.

Идти. Надо идти.

Куда? Зачем?

Он сделал еще шаг. Тело, лишенное искусственной поддержки зелья, начало рассыпаться. Колени подогнулись. Он упал на четвереньки. Снег набился в рукава, обжигая запястья.

— Вставай... — прошептал он сам себе.

Попытался опереться рукой, но локоть не удержал. Он рухнул лицом вниз. Холод коснулся щеки. Сначала было больно, но почти сразу боль сменилась странным, обманчивым теплом. Снег казался мягкой периной. Ему захотелось спать. Просто закрыть глаза и выключить этот ослепительно белый экран.

Темнота подступала с краев зрения, сужая мир до крошечной точки. Мысли путались, рвались в клочья. Это уже не было похоже на сон — это был сломанный проектор, который выплевывал случайные, бессвязные кадры.

Шурх.

Строгий, сухой звук. Зеленая мантия, клетчатый узор. Макгонагалл идет по классу. Запах старых книг и мела.

Щелк.

Сладость. Густая, обволакивающая. Римус ломает плитку шоколада. Протягивает кусок. Его пальцы в шрамах, но теплые.

— Съешь, полегчает.

Блик.

Яркий солнечный зайчик бьет по глазам. Это очки Джеймса. Он смеется, поправляя их на носу. Свет отражается в линзах, скрывая глаза. Он сияет. Он всегда сияет.

Звяк.

Золото крутится в воздухе. Сириус небрежно бросает галлеон на стол «Кабаньей головы». Изящная, аристократичная рука с закатанным рукавом мантии. Уверенность в каждом движении.

Кадры мелькали быстрее, накладывались друг на друга. Шоколад. Смех. Блик. Золото. Тепло. Они были так близко. Казалось, протяни руку — и...

Последняя связная мысль всплыла из глубины замерзающего сознания, тяжелая и горькая, как полынь:

«Если бы они увидели меня сейчас, они бы…»

Спасли? Пожалели? Презирали? Прошли мимо?

Он не успел додумать. Белый экран погас. Осталась только темнота и бесконечный холод.

Темнота стала густой и вязкой. Он плавал в ней, как насекомое в янтаре. Холода больше не было — осталось только странное, звенящее безразличие.

Потом пришел звук.

Сначала — глухой ритмичный хруст. Словно кто-то шел по битому стеклу, засыпанному перьями. Звук приближался, вибрируя в замерзшей земле под щекой Питера.

Затем — голоса. Они пробивались сквозь толщу ваты, набитой в уши. Искаженные, растянутые, но до боли, до спазмов в сердце знакомые.

— …сюда! Сюда, я его вижу! — резкий вскрик, почти лай. Злой, панический.

Кто-то упал рядом на колени. Снег взметнулся, ударив в лицо ледяной крошкой.

— …Мерлин, Пит… Питер, открой глаза!

Сильные руки схватили его за плечи, грубо, отчаянно дернули вверх, отрывая от спасительного сугроба. Тело отозвалось тупой болью, но она была где-то далеко, не с ним.

— …он ледяной, Сохатый, он совсем ледяной…

— Живой?

— …дышит… едва-едва…

Голос Джеймса ворвался в сознание, как луч прожектора, разгоняющий тьму. Он звучал властно, но в этой властности дрожал животный страх. Якорь, брошенный в бездну.

— Эй, Хвост. Не смей. Слышишь меня? Не смей!

Чья-то ладонь, горячая и шершавая, легла на шею, нащупывая пульс. Дыхание коснулось уха — теплое, пахнущее тревогой и шоколадом.

— Питер, пожалуйста… — тихий шепот Римуса, похожий на молитву. — Пожалуйста, держись.

Питер хотел сказать им, чтобы они ушли. Что он не стоит этого. Что он просто хочет спать. Но губы не слушались.

Он собрал остатки воли, соскреб их со дна своей пустой души, чтобы сделать одно-единственное движение. Он открыл глаза.

Мир был нечетким, словно нарисованным акварелью по мокрой бумаге. Но в центре этого белого, слепящего снежного полотна, склонившись над ним, были они.

Слева — черное, размытое пятно волос, обрамляющее бледное лицо. Сириус. Его губы беззвучно шевелились в ругательствах, а в глазах плескалась ярость пополам с отчаянием.

Справа — белый овал лица, перечеркнутый резким бликом круглых очков. Джеймс. Нахмуренный, серьезный.

И совсем близко — Римус. Его глаза, серо-золотистые, огромные, заполнили собой весь мир. В них читался ужас узнавания и одновременно — невероятное облегчение.

Снег вокруг них сиял, как нимб. Белая, холодная рама для портрета тех, кого он предал, даже не начав предавать.

Мысль, тонкая и прозрачная, проскользнула в голове перед тем, как занавес упал окончательно:

«Если это галлюцинация — пусть не кончается».

Веки опустились.