XOXO, Gossip Witch | Сплетница Хогвартса (гет)

🖼 Арт к главе — https://t.me/dramionemmdi/431 (аккуратно, спойлер)

__________________________________________________________________

Мантия-невидимка провалялась на дне сумки несколько дней, и всё это время исправно портила Гермионе настроение одним фактом своего существования. Девушка то и дело нащупывала серебристую ткань между учебниками, заново ощущая укол совести, ведь она взяла у Гарри самую его личную вещь, чтобы лезть туда, куда лезть не следовало. И, что характерно, всё равно собиралась это сделать.

Пэнси подобными терзаниями не страдала и, судя по всему, вообще считала совесть истинно гриффиндорским пороком, который у приличных людей просто не встречается.

Они сидели в библиотеке, в своём углу за стеллажом, а перед ними лежала очередная стопка заметок. Гермиона же пришла с готовым планом и заранее знала, что Пэнси он не понравится, потому что ей не нравилось примерно всё, что придумывала не она сама.

— Мы начинаем со Слизерина!

— Повтори? Мне на секунду послышалось, будто ты предлагаешь ловить сплетницу на моём факультете.

— Ага.

— Обоснуй, и пусть это будет чуть убедительнее, чем «мне подсказало чуткое сердце».

— Подумай сама. Информация про твою семью... Об этом могли знать лишь единицы. Люди вашего круга, скорее всего те, с кем ты общаешься, кто-то с твоего курса.

Пэнси хмыкнула и нервно поправила и без того идеальную укладку.

— Если ты права, то это кто-то, кого я знаю всю жизнь, он ел за нашим столом, целовал руку моей матери и между делом продал нас за сердечки или ещё бог весь какую чепуху.

— Понимаю.

— Нет, не понимаешь, — собеседница посмотрела на неё почти с жалостью. — У вас предательство — это когда друг сболтнул лишнее по пьяни, у нас это валюта, Грейнджер. И тот, кто это сделал, отлично знал цену. Ладно, начнём с моих, но предупреждаю: если ты рассчитываешь, что я стану щадить их из солидарности — ты выбрала не ту сообщницу.

— Я на солидарность и не рассчитывала.

— Умница, быстро учишься.

* * *

План был оскорбительно простым, и именно поэтому Гермионе он и не нравился: в простых планах всегда слишком много места для того, чтобы всё пошло не так.

Пэнси входит открыто — она у себя дома, Гермиона проскальзывает следом под мантией, дальше — терпение и вера в то, что в два часа ночи слизеринская гостиная пустует.

Они спустились в подземелья почти без слов. Чем ниже уводили лестницы, тем холоднее делался воздух и неприличнее грохотали собственные шаги. Гермиона куталась в мантию так плотно, что дышала через раз, и держалась к Пэнси вплотную.

— Не наступай на пятки, — прошипела Пэнси, не поворачивая головы. — И не вздумай чихнуть. Если кто-то увидит, что я в два часа ночи задушевно желаю здоровья пустому коридору, к завтраку весь замок будет знать, что Паркинсон окончательно поехала.

— Тогда мы сравняемся, — отозвалась Гермиона из-под мантии. — Потому что я до сих пор не уверена, в своём ли я уме, раз пошла на дело с тобой.

— Взаимно, Грейнджер.

Стена со входом в гостиную обнаружилась в самом сыром и тёмном тупике подземелий — участок кладки, ничем не отличавшийся от соседнего. Пэнси остановилась, лениво огляделась и обронила:

— Ex Sanguine Potestas⁽¹⁾.

Под мантией Гермиона скривилась.

— Очень мило.

— Претензии не ко мне, шевелись.

Стена поползла в сторону с тихим скрежетом. Пэнси шагнула внутрь вальяжно, не торопясь, а Гермиона нырнула следом, вжавшись ей в спину, и едва проскочила — камень уже смыкался за лопатками.

Гермиона побывала в доброй половине замка, но здесь — никогда, и это в гостиной было совсем не то, что рисовало воображение: низкие сводчатые потолки, чёрная кожа диванов, серебро светильников, тлеющее в темноте вполнакала, а главное — мутный зеленоватый свет, лившийся из высоких окон, за которыми колыхалась вода, потому что окна выходили прямо в озеро. По стенам лениво ползли тени от чего-то большого, проплывавшего снаружи, и Гермиона решила, что будет уместно проявить настоящий героизм — а именно не думать о том, что именно живёт в этом озере на такой глубине и насколько оно голодное.

Красиво. И неуютно ровно настолько, чтобы захотелось обратно наверх, к отсутствию плотоядной фауны за окном.

— Пусто, — одними губами сообщила Пэнси, обведя гостиную взглядом с видом королевы, вернувшейся в опостылевшие покои. — Как я и думала.

Гермиона стянула мантию с головы, завязав её на шее, чтобы не потерять.

— С чего начнём?

Пэнси уже скользила пальцами по корешкам, краям полок и крышкам нескольких шкатулок, брошенных на столе в углу.

— Если наша змея прячет что-то, связанное с сайтом, на виду она это не бросит, но и далеко не спрячет — ей нужен доступ.

Гермиона взяла на себя столы, ящики, изнанку диванных подушек, пространство за портьерами. Пэнси шла по местам, о которых Гермиона в жизни бы не догадалась: расшатанный камень у камина (пусто, если не считать чьей-то заначки сливочного пива), полое нутро бронзовой змеи на каминной полке (пусто), щель за книжным шкафом — оттуда Пэнси двумя пальцами извлекла старую любовную записку, прочла первую строчку и изобразила лицом нечто настолько красноречивое, что слова уже не требовались.

Вопреки первоначальному уговору о гробовой тишине, они всё-таки заговорили, потому что абсолютное безмолвие в чужой тёмной гостиной оказалось куда невыносимее, чем тихий шёпот вдвоём.

— У вас тут всегда так? Как на дне.

Гермиона повела глазами в сторону высоких окон, за которыми в зеленоватой мути лениво колыхалось что-то большое и, судя по размаху тени, не собиравшееся ни с кем знакомиться.

— Мы и есть дно, Грейнджер.

Пэнси, не оборачиваясь, запустила пальцы за раму картины. Гермиона же провела ладонью под столешницей, нащупывая, нет ли там чего-нибудь приклеенного к изнанке, потом начала перебирать мусор в ящиках, возвращая каждую мелочь ровно туда, откуда взяла.

— Так как всё-таки прошёл бал?

— С Уизли, ты хочешь сказать?

— Именно.

Пэнси помолчала, задумчиво перебирая корешки на полке, к которым явно давно потеряла всякий интерес.

— Нормало, — в этом слове было столько удивления, что оно прозвучало почти как жалоба. — Я шла туда, заранее приготовив штук пятнадцать способов пережить вечер с парнем, у которого, по моим представлениям, манеры тролля и словарный запас чуть богаче. А он… вёл себя прилично. Шутил и ни разу не сказал ничего настолько идиотского, чтобы мне захотелось уйти. Это выбивает из колеи куда сильнее, чем ты думаешь.

Гермиона не сдержала улыбки.

— То есть он тебе понравился.

— Я этого не говорила! Он оказался не таким дебилом, как я думала, это разные вещи. Между «не дебил» и «нравится» пролегает пропасть.

— Конечно. — Гермиона старательно спрятала усмешку в темноту очередного ящика. — Огромная пропасть. Непреодолимая.

— Ой, да заткнись.

Они снова разошлись по углам, и минуту-другую в гостиной слышался только шорох чужих вещей. Гермиона перебирала содержимое шкатулки — брошь, засохшее перо, чью-то колдографию, с которой незнакомая пара чопорно и неподвижно смотрела в объектив, — и никак не могла отделаться от мысли, которую следовало бы оставить при себе.

— Пэнси.

— М-м.

— Я серьёзно рада за Рона. — Гермиона аккуратно вернула шкатулку на место. — В последнее время ему приходилось несладко... Но если это какая-то игра, или ты просто развлекаешься, а потом швырнёшь его, как надоевшую вещь, — брось это сейчас. Я знаю, о чем говорю.

Пэнси обернулась на эти слова и сузила глаза. В зеленоватом полумраке её лицо казалось выточенным из того же холодного мрамора, что и стены.

— Ты хоть представляешь, сколько у меня в сутках свободного времени? Между учёбой, которую я не собираюсь заваливать, семьёй, которую эта тварь вываляла в грязи на весь замок, и вот этим твоим ночным цирком с волшебной тряпкой? Крайне мало, Грейнджер! И уж поверь, я не из тех, кто тратит эти драгоценные крохи на то, что мне неинтересно. Я не благотворительный фонд по развлечению скучающих гриффиндорцев.

Гермиона молчала, потому что за этой лекцией, если убрать колючки, пряталось признание куда более честное, чем любое «да, он мне нравится».

— Приму к сведению.

— Вот и славно.

Пэнси отвернулась к следующей полке, и в её голосе снова зазвенела привычная сталь.

— А теперь ищи молча. Если ты и дальше собираешься лезть мне в душу с частотой раз в минуту, я, пожалуй, начну жалеть, что вообще выбрала тебя в сообщницы.

Час ювелирной работы — и ничего.

— Наверх, — скомандовала Пэнси, кивнув на лестницы к спальням. — Если что-то есть, оно там.

Внутри у Гермионы неприятно ёкнуло.

— А если кто-то из них не спит?

— Тогда мы очень быстро выясним, хорошо ли работает твоя тряпка. Не трусь, Грейнджер, идея твоя, между прочим.

— Я не трушу, а оцениваю риски. И как именно ты собираешься обыскивать комнату, полную спящих, чтобы они, скажем так, спящими и остались?

Пэнси уже доставала палочку.

— Есть одно милейшее сонное заклинание, наутро — никакого похмелья или повода для подозрений. — Она произнесла это с гордостью хозяйки, раскрывающей старинный рецепт пирога. — Моя бабка усыпляла им особо чутких гостей, которые имели наглость не засыпать вовремя и рисковали услышать за стеной чуть больше, чем полагается воспитанному человеку. В нашем доме, знаешь ли, крепкий сон гостя всегда ценился куда выше его хорошего мнения.

Женская спальня шестого курса пахла кремами и духами. Четыре кровати под тёмно-зелёными балдахинами, Гермиона узнала силуэты: Дафна, Миллисента и ещё одна, чьё имя не помнила и, честно говоря, не стремилась.

Пэнси работала быстро и без сантиментов, взмах над каждой кроватью, чуть слышный шёпот — и дыхание спящих становилось более глубоким. Одна из девушек забормотала, перевернулась — Гермиона под мантией окаменела, — но чары уже сделали своё, и та затихла на полуслове.

— Твои подруги? — беззвучно, одними губами, спросила Гермиона, кивнув на спящие силуэты.

— У меня нет подруг, Грейнджер, — так же беззвучно отозвалась Пэнси, уже склоняясь над первой тумбочкой.

Девушки перерыли всё: тумбочки, сундуки, карманы мантий на спинках стульев. Гермиона с тихим отвращением к самой себе перебирала чужие письма, косметику, побрякушки, Пэнси проделывала то же самое так быстро и так ловко, что Гермиона против воли залюбовалась, а следом поймала себя на неуютной мысли, что копаться в чужих секретах Паркинсон умеет явно не впервые.

И снова — ничего. Обычные вещи обычных, пусть и не самых дружелюбных, девчонок.

— Пусто...

Пэнси выпрямилась, и в голосе впервые проскользнула усталость.

— Проклятье! Была уверена, что если это девчонка, хоть что-то да всплывёт.

— Есть ещё парни.

— Ага, и вот тут, Грейнджер, дыши через раз, а то кто-то из мальчиков сначала швырнёт проклятием, а уже потом станет выяснять, кого он там приложил.

Мужская спальня была темнее и гораздо менее гостеприимна. Гермиона под мантией двигалась вдоль стены след в след за Пэнси, боясь отстать хоть на шаг, и с каждым этим шагом всё отчётливее понимала, что это, пожалуй, самая идиотская затея из всех, в которые её когда-либо заносило, а список, видит Мерлин, был длинным и внушительным.

Первая кровать — задёрнута, изнутри ровное дыхание, вторая — то же самое, но вот Пэнси замерла и подняла руку, останавливая Гермиону. Третья кровать — в углу, у стены — была не задёрнута с одной стороны, ведь Драко Малфой не спал. Он лежал поверх покрывала, полуодетый, забросив руку за голову, и разглядывал что-то в руках.

Пэнси вжалась в стену и выругалась одними губами, Гермиона застыла в паре сантиметров, боясь даже вдохнуть.

Драко медленно повернул голову, он не мог их видеть, но взгляд его шарил по темноте так, словно он знал: в комнате что-то не то. Он приподнялся на локте, всматриваясь, и на секунду его глаза остановились почти точно там, где стояли они. Гермиона перестала существовать. Ни вдоха, ни пульса, только серебристая ткань между ней и этим внимательным взглядом.

Он нахмурился, приоткрыл рот, но вот из-под мантии вынырнула палочка Пэнси. Шёпот, мягкая вспышка, и Драко опустился обратно на подушки. Глаза закрылись, тело обмякло, дыхание выровнялось и ушло в глубину. Спит.

Гермиона выдохнула так, будто её только что вытащили из того самого озера за окном.

— Ещё бы секунда, — в глазах у Пэнси дрались между собой испуг и злость. — Он всегда дрыхнет как бревно. Всегда! Что на него нашло сегодня.

Она мотнула головой в сторону тумбочки — работаем — и отошла к изножью, к сундуку, опустилась на корточки и откинула крышку, а Гермиона осталась над спящим Драко.

Она не планировала на него смотреть, лишь проверить тумбочку, но взгляд зацепился о его руку, ту, что теперь расслабленно лежала на груди. Пальцы были чуть согнуты, будто он что-то держал и выпустил, когда чары утянули его в сон.

В раскрытой ладони лежало что-то маленькое. Гермиона наклонилась, это был лепесток мака — алый, тонкий, просвечивающий насквозь, до того свежий, будто его сорвали минуту назад, хотя маки цвели целую неделю назад. Он не увял и не потемнел, потому что был заключён в едва различимую мерцающую плёнку стазиса. О, Мерлин... Было куда спокойнее считать это всё игрой.

Он отпустил её руку на долю секунды позже, чем полагалось по этикету, — игра.

Он сказал «Астория и правда чудесная девушка» с таким лицом, будто просил прощения, — игра.

Он шептал ей на зельеварении про книги и шелковицу, — игра, способ выбить её из колеи и полюбоваться результатом.

— Грейнджер!

Беззвучный оклик Пэнси донёсся из какого-то параллельного мира, где всё ещё шло расследование.

— Ну что там? Есть что-нибудь?

Гермиона перевела взгляд, проверяя, где сообщница (та рылась в одном из сундуков), а потом снова опустила его на алый мак в раскрытой ладони спящего. И, не очень понимая, зачем она это делает и когда, собственно, приняла такое решение, тихо ответила в темноту:

— Нет. Ничего.

Она осторожно поправила складку покрывала и отступила назад, так и не тронув ни тумбочку, ни ладонь, ни лепесток.

Единственную улику за всю ночь она унесла с собой, и та не имела к Gossip Witch ни малейшего отношения.

* * *

Вечера у профессора Слизнорта были явлением того особого сорта, которое невозможно ни полюбить до конца, ни возненавидеть с чистой совестью. Он собирал в своём кабинете тщательно отобранную коллекцию «перспективной молодёжи» с той же гордостью, с какой иные собирают редкие вина или засушенных бабочек, и Гермионе было в какой-то степени даже приятно ощущать себя в роли ценного экспоната с названием «мисс Грейнджер, светлейший ум своего поколения».

Кабинет по случаю приёма раздули магией до размеров небольшого бального зала. С потолка свисали тяжёлые бархатные драпировки цвета выдержанного бордо, по углам парили подносы с канапе, которые норовили подкрасться к гостю сзади и застать его врасплох в самый неподходящий момент, а сам Слизнорт перемещался между кружками беседующих, как довольный шмель по особенно щедрой клумбе, оставляя за собой шлейф комплиментов, историй про знаменитых бывших учеников и совершенно неуместных вопросов о том, кто чем занимается на каникулах.

— …и я сразу сказал себе: вот этот мальчик далеко пойдёт! — доносилось из одного угла.

— …а её тётушка, представьте, была моей ученицей, чудесная женщина, варила зелья, как пела… — из другого.

Гермиона держалась у стола с напитками, потому что стол с напитками — это единственное надёжное укрытие на любом светском мероприятии: возле него всегда можно сделать вид, что ты страшно занята выбором между тыквенным соком и чем покрепче.

Малфой тоже был здесь. Его Слизнорт клеймил по разряду «древняя фамилия и подающий надежды талант», и Драко носил этот статус с отточенной поколениями скукой на лице — так, будто светские приёмы утомили его ещё в колыбели и с тех пор он посещает их исключительно в наказание за какие-то неведомые грехи. Их взгляды пересеклись всего однажды, на долю секунды, поверх голов и парящих канапе. Гермиона отвела глаза первой и с преувеличенным интересом уставилась в свой бокал.

— Грейнджер!

Пэнси материализовалась рядом, подливая в её бокал что-то явно покрепче чёрного чая.

— Давай начистоту: тебя ведь тоже тошнит от этого паноптикума?

— Можно и так сказать.

— Прекрасно, тогда слушай. Когда старик наконец нас отпустит, мы кое-куда идём. Наши устраивают продолжение вечера в приличном месте, а не в этом мавзолее с бархатом. — Она смерила Гермиону оценивающим взглядом. — Ты приглашена. И, прежде чем ты состроишь своё фирменное лицо «а это разумно?», отвечаю сразу: нет, неразумно, именно поэтому и стоит пойти.

— Ты зовёшь меня на вашу закрытую вечеринку?

— Соглашайся, пока я не передумала. И да, твоего рыжего я тоже позвала. Считай это жестом доброй воли или временным помутнением рассудка, мне все равно.

* * *

— Значит, так, — подвела итог Джинни двумя часами позже, когда они вчетвером сгрудились в опустевшем коридоре, подальше от чужих ушей. — Паркинсон. Позвала. Нас. На тайную слизеринскую вечеринку. — Она произносила каждое слово с наслаждением. — Мерлин, я даже не знала, что настолько сильно этого хотела, пока это не стало возможным!

— Я всё ещё не уверен, что это не ловушка, — мрачно заметил Гарри, скрестив руки на груди. — Ну то есть подумайте сами, это же классический сюжет, после которого кого-нибудь находят проклятым в чулане.

— Гарри, ты параноик.

— Я не параноик, я реалист с богатым личным опытом! Между этими вещами огромная разница, и почти всю мою жизнь она измеряется в шрамах.

— Я иду.

Рон подал голос с решимостью, от которой все трое разом обернулись к нему. Он немедленно покраснел до кончиков ушей и уткнулся взглядом куда-то в пол.

— Ну а что? Пэнси меня позвала, было бы грубо не прийти, это элементарная… вежливость.

Джинни издала долгий, полный глубочайшего удовлетворения звук.

— Ой, я не могу. Он сказал «Пэнси»!

— Это её имя!

Гермиона, наблюдавшая за этой сценой со стороны, вдруг поняла, что улыбается, ведь рыжая макушка напротив снова светится чем-то, кроме огневиски и обиды.

— Ладно, — сдался наконец Гарри, глядя на друзей с обречённостью человека, который заранее знает, что пожалеет. — Но если меня проклянут, я вернусь призраком и буду являться каждому из вас лично.

— Договорились, а теперь пошли, пока я не умерла от нетерпения.

Место оказалось таким, что даже Гермиона, всю свою сознательную жизнь прочитавшая «Историю Хогвартса» до состояния, близкого к заучиванию наизусть, на секунду забыла, где находится.

Их вела Дафна — вниз, всё время вниз, по узким подземным лестницам, о существовании которых Гермиона даже не подозревала, мимо сырых стен, поросших светящимся бледно-зелёным мхом, пока воздух не сделался влажным и солоноватым, как у самой кромки моря, а потом коридор закончился, и они вышли в грот.

Это было огромное пространство, сделанное то ли природой, то ли очень терпеливой магией в толще скалы под самым дном Чёрного озера, но самым невероятным был потолок — его попросту не было. Вместо него над головами простиралась сама вода: тёмная толща озера, отделённая от гостей лишь куполом из зачарованного стекла. Сквозь него сочился рассеянный лунный свет, преломлённый водой в дрожащие серебристо-зелёные ленты, а в глубине лениво проплывали смутные тени рыб и водорослей.

По периметру грота парили зачарованные жаровни, гнавшие прочь подземный холод и заливавшие всё тёплым янтарным светом, который причудливо спорил с холодной озёрной зеленью сверху. На каменных выступах громоздились бутылки, бокалы, подносы с закусками, откуда-то лилась негромкая музыка, а десятка полтора слизеринцев уже вольготно расположились на разбросанных повсюду подушках и низких диванах, притащенных сюда явно не за один заход.

— Ну и ну, — выдохнул Рон, задрав голову к стеклянному куполу, за которым как раз проскользнуло что-то длинное и серебристое. — Это… вообще-то потрясающе.

— Добро пожаловать в приличное место, Уизли.

Пэнси возникла из полумрака, и в янтарном свете жаровен её лицо казалось более полным жизни. Даже румяным?

— Постарайся ничего не разбить, это стекло чинили в последний раз при Салазаре.

— Я, между прочим, очень грациозен, — оскорбился Рон.

— Разумеется, как тролль в балетной пачке.

Сказано это было без яда, почти нежно, и Гермиона, перехватив короткий взгляд, которым обменялись эти двое, тактично сделала вид, что страшно увлечена изучением ближайшего кресла.

— Гермиона!

Обернуться та успела как раз вовремя, чтобы поймать в объятия налетевшую на неё Луну.

— А ты как сюда попала?

— Меня пригласил Тео, — Луна просияла, будто это было самой очевидной вещью на свете. — Тут очень хороший вид для наблюдения за подводными течениями, знаешь ли, и почти нет мозгошмыгов — вода их отпугивает.

Гермиона проследила за её взглядом и обнаружила, что «Тео» — это, вне всяких сомнений, Теодор Нотт, который в этот самый момент улыбался и направлялся к ним с двумя бокалами в руках.

— Грейнджер, — Тео лишь коротко кивнул, — добро пожаловать в Бездну.

— Погоди. — Гермиона перевела ошарашенный взгляд с Луны на Нотта и обратно. — Вы… вы вместе?

— Уже почти две недели, — безмятежно кивнула подруга, принимая из рук Тео бокал. — Он оказался очень славным. Немного грустным по краям, но это лечится вниманием и правильным чаем.

Нотт открыл было рот, явно собираясь возразить против характеристики «грустный по краям», подумал секунду и закрыл его обратно с видом человека, давно смирившегося со своей участью.

Огневиски был мягким, разбавленным каким-то напитком, разговоры текли, музыка играла, толща воды над головами кишила своей подводной жизнью, и Гермиона, устроившаяся между Джинни и Луной на груде подушек, с некоторым удивлением обнаружила, что ей — вот же чудеса — по-настоящему хорошо.

Потом кому-то стало скучно, а скучающий слизеринец, как известно всякому, кто имел неосторожность оказаться с ним в одном помещении, — существо крайне изобретательное.

— Предлагаю игру, — объявил Тео на всё помещение. — «Поцелую, женюсь, убью».

По гроту прокатился одобрительный гул пополам со стонами тех, кто уже примерно представлял, чем это заканчивается.

— Правила простые, — продолжил Нотт, и в его голосе прорезалось что-то от заправского конферансье. — Тебе называют троих, ты решаешь: кого поцеловать, на ком жениться, кого убить, всё как обычно. Но! С одной маленькой поправкой, играем с нитью.

Он вытащил палочку, крутанул ею в воздухе, и между его пальцами повисла тонкая, едва заметная серебристая нить, мерцающая, как паутинка на солнце.

— Тот, кого ты выбираешь «поцеловать», связывается с тобой вот такой ниточкой. Она висит она между вами ровно до тех пор, пока вы не поцелуетесь, нить сама решает, засчитано или нет. Пока не поцелуетесь — так и ходите, связанные, на глазах у всех.

Тео с явным удовольствием любовался произведённым эффектом.

— Это же чудовищно, — весело крикнула Джинни.

— Спасибо, я старался.

Первой жертвой пал сам изобретатель: Дафна, мстительно ухмыляясь, велела ему выбирать между Блейзом, Миллисентой и Гойлом. Нотт, поразмыслив, женился на Миллисенте, убил Гойла и — под общий хохот — «поцеловал» Блейза, после чего между ними и правда протянулась тонкая мерцающая нить. Расплата наступила незамедлительно: Забини, ругаясь на двух языках сразу, чмокнул его в губы под улюлюканье всего грота, нить растаяла, и очередь покатилась дальше.

Играли азартно, весело, беспощадно, кто-то краснел и мстил, чьи-то давние симпатии всплывали на поверхность под хмельной хохот друзей. Нить вспыхивала и таяла, вспыхивала и таяла, Гермиона, к своему стыду, втянулась — было в этом что-то заразительно-глупое, но весёлое. Она даже не сразу заметила, что круг замкнулся и очередь дошла до Тео снова — теперь уже спрашивать.

Нотт обвёл взглядом грот, выдержал паузу с мастерством прирождённого садиста и остановился на одном-единственном лице.

— Драко!

Малфой, до этого молча потягивавший свой огневиски в стороне, приподнял бровь.

— Слушаю.

— Астория, — начал Тео, перечисляя кандидатов с явным наслаждением, — Грейнджер и Поттер.

Кто-то присвистнул, но Малфой не изменился в лице.

— Убью Поттера, без раздумий и с некоторым удовольствием.

— Взаимно, Малфой, — крикнул Гарри с другого конца грота.

— Женюсь на Астории.

Тут он коротко кивнул в сторону Гринграсс, и та ответила ему безмятежной улыбкой, в которой Гермиона, к своему смутному недоумению, не разглядела ни грамма того, чего ожидала, но додумать эту мысль Гермиона не успела, потому что Малфой повернул голову и посмотрел прямо на неё.

— А Грейнджер — поцелую.

Между ними через весь грот протянулась тонкая серебристая нить, толпа же взорвалась криками.

— О-о-о-о!

— Гринджер и Малфой!

— Целуйтесь! Целуйтесь! Целуйтесь!

Скандирование подхватили мгновенно, отбивая ритм ладонями по коленям и подушкам. Гермиона почувствовала, как жар предательски заливает ей лицо, шею, уши — всё разом. Нить между ними едва заметно подрагивала, будто у неё был собственный пульс.

— Прямо здесь! — надрывалась Дафна.

— Не тяните!

Малфой же — и это было хуже всего — выглядел так, будто происходящее его от души забавляло. Уголок его рта пополз вверх в той самой ухмылке, которую Гермионе за последние недели хотелось стереть с его лица примерно тысячу раз.

— Что скажешь, Грейнджер? Публика жаждет зрелищ. Было бы почти невежливо их разочаровать.

— Даже не мечтай, — прошипела она.

— Я никогда не мечтаю. — Ухмылка стала шире. — Мечтать — удел сентиментальных девиц.

— Так, ну хватит!

Гарри уже поднимался на ноги. На его лице застыло то самое выражение, с которым он обычно бросался спасать мир, даже если мир умолял его этого не делать.

— Это уже перебор. Малфой, отвяжись от неё.

— О, Поттер.

Драко повернулся к нему с любопытством, и в его глазах вспыхнуло что-то весёлое.

— А ты чего так разволновался? Ревнуешь? — Он слегка склонил голову набок, разглядывая собеседника. — Или, может, завидуешь? Скажи только слово, Потти. Хочешь, чтобы я поцеловал тебя?

— Малфой, если это твоя попытка признаться в любви, то ты выбрал максимально паршивое время и место.

По гроту прокатилась волна хохота слизеринцев. Драко лишь презрительно скривил губы:

— Признаться в любви? Не льсти себе. На моем генеалогическом древе нет места для сирот со шрамами.

— Тогда перестань публично напрашиваться ко мне на свидание, у меня и так от твоего внимания проходу нет.

Пэнси согнулась пополам от смеха, хлопая Блейза по плечу.

— Мерлин, Поттер, соглашайся уже! Вы будете отличной парой!

— Не могу, — невозмутимо продолжил Гарри, — Рон будет ревновать, а Уизли в гневе — это страшно.

— Если бы я действительно захотел тебя поцеловать, ты бы узнал об этом первым. И поверь, ты бы не выжил, чтобы об этом рассказать.

— А разве твоё «убить» — это не завуалированный комплимент? Сам подумай: с кем-то ты готов разделаться случайным поцелуем, а меня решил забрать с собой в могилу. Получается, из нас троих именно меня ты не согласен ни с кем делить.

И вот тут Гермиона поняла, что с неё довольно. Довольно этого цирка, потому что правда, которую она с таким упорством игнорировала, заключалась в постыдной и неудобной вещи: ей хотелось. Отчаянно, до звона в ушах и дрожи в коленках — хотелось. И где-то в самом трусливом уголке своего существа она была почти благодарна дурацкой игре за то, что та отобрала у неё право выбора, теперь можно было списать всё на правила и неизбежность.

— Малфой!

Голос вышел неожиданно твёрдым, и половина грота обернулась. Гермиона поднялась на ноги и посмотрела на него в упор, изо всех сил пытаясь унять тремор во всём теле.

— На два слова.

— Хоть на три, Грейнджер. — Драко поднялся легко, будто и не пил весь вечер. — Веди.

Они вышли из грота под свист и жизнерадостно-непристойные напутствия Забини, которые Гермиона твёрдо решила забыть немедленно и навсегда. Нить тянулась между ними, мягко мерцая в полумраке подземного коридора.

Соседняя комната оказалась меньше, темнее и, к великому облегчению Гермионы, совершенно пустой. Здесь не было жаровен, только тот же призрачный зеленоватый свет сочился сквозь очередной участок стеклянного свода, за которым медленно колыхалась вода. Тихо.

Гермиона обернулась к нему, и все заготовленные по дороге слова разом вылетели у неё из головы.

— Давай просто… покончим с этим, — голос дрогнул, ни в какое «просто» она и сама не верила. — Нить порвётся, мы вернёмся и сделаем вид, что ничего не было.

— Сделаем вид?

— Именно.

— И ты правда веришь, что это сработает?

Он шагнул ближе, и нить между сокращалась параллельно расстоянию.

— А почему нет?

— Потому что, — он остановился совсем близко, ей пришлось запрокинуть голову, — у тебя на лице написано ровно обратное.

Гермиона хотела спросить, что, чёрт возьми, он имеет в виду, но вместо этого замерла. Малфой был близко — непозволительно — и источал тепло, хотя сам казался высеченным изо льда. Она видела, как в зеленоватом подводном свете едва заметно ходит его кадык, когда он сглатывает, ресницы, отбрасывающие на скулы неровные тени, похожие на паучьи лапки, и тонкую жилку, бьющуюся у него на виске — так же часто, так же неровно, как её собственная.

Девушка ждала подвоха. Вот сейчас он всё испортит, усмехнётся, скажет какую-нибудь мерзость, отстранится в последний момент с этой своей фирменной брезгливостью и посмотрит на неё сверху вниз, наслаждаясь тем, как жалко она к нему потянулась. Тело напряглось, готовясь к удару, каждый мускул подобрался, будто перед прыжком, потому что так было всегда, потому что таким она его знала, потому что от Драко Малфоя следовало ждать чего угодно, кроме нежности.

Сле-до-ва-ло, будто существовал свод характеристик Драко Люциуса Малфоя, и вот они добрались до буквы П — поцелуй.

Сердце колотилось так, что этим грохотом, кажется, можно было бы запитать половину Хогвартса, а на особо удачный удар — и осветить Хогсмид впридачу. Оно билось о рёбра так громко, что Гермиона всерьёз испугалась, что он всё поймёт по этому звуку, а секундой позже осознала: ему и не нужно было слушать. Малфой читал её насквозь по расширившимся зрачкам, сбившемуся дыханию и тому, как она сама подалась к нему на какой-то микроскопический миллиметр, даже не заметив этого.

Его ладонь легла ей на скулу. Прохладная. Большой палец едва ощутимо очертил линию щеки, и девушка качнулась навстречу этому прикосновению, как замёрзший качается навстречу первому теплу. А потом он наклонился, дыхание обожгло губы, и — о Мерлин! — одного этого хватило, чтобы понять: сделать вид, будто ничего не было, уже не получится. Между ними остался ничтожный зазор — тот самый миллиметр, в котором ещё можно всё отменить, — и Драко замер между «ещё нет» и «сейчас».

Пожалуйста.

Она так и не поняла, произнесла ли это вслух, или он просто прочёл это слово по её приоткрытым губам, по всему её подавшемуся вперед телу.

Но Драко услышал, поцеловал, и думать стало нечем. Ладонь на её скуле скользнула глубже, в волосы, притягивая её ближе, а другая легла на поясницу. Он углубил поцелуй, чуть надавив, размыкая её губы своими, и когда его язык неторопливо скользнул по её нижней губе, а потом встретился с её собственным, дразня и играясь, у Гермионы вырвался беспомощный звук, которого она в жизни бы себе не простила, будь она способна сейчас хоть что-то соображать.

По телу прокатилась волна от солнечного сплетения к самому низу живота, кожа на затылке, там, где в неё зарылись его пальцы, вспыхнула мурашками; те сорвались лавиной вдоль позвоночника и растеклись до самых кончиков пальцев на ногах. Она подалась ближе — хотелось съесть его полностью, раствориться, исчезнуть, — вжимаясь в него всем телом, в ответ крепче сомкнулись его пальцы у неё на пояснице.

Малфой развернул её и впечатал в стену. Целовал жадно и одновременно неспешно, будто у них впереди была вся ночь, вся зима, всё оставшееся время мира. Его язык скользил, дразнил, отступал и снова возвращался, задавая какой-то сводящий с ума ритм, под которым её собственное дыхание окончательно сбилось, превратившись в хрип. Драко целовал её так, словно делал это уже тысячу раз. Словно знал наизусть каждый изгиб, ловил каждый вздох, будто её тело было для него давно выученным, любимым языком. И это пугало сильнее всего остального — потому что откуда, ну откуда ему было это знать?

Где-то на самом краю меркнущего сознания Гермиона почувствовала, как серебристая нить между ними дрогнула и растаяла, рассыпавшись щекотными искрами. Игра закончилась, условие было выполнено. Их больше ничего не связывало — ничего, кроме них самих.

Они могли остановиться, должны были. Сле-до-ва-ло.

Гермиона не знала, сколько это длилось — минуту, маленькую отдельную вечность, выпавшую из общего течения времени и застрявшую здесь, в этой холодной подводной комнате, под медленно колышущейся над ними чёрной толщей озера. Она знала только, что когда они наконец оторвались друг от друга — оба, тяжело и рвано дыша, — мир возвращался медленно и неохотно, по кусочкам: сначала звук капающей где-то воды, потом зеленоватый свет, потом собственное сердцебиение, всё ещё пытавшееся в одиночку обеспечить энергией небольшой волшебный город.

Драко не отстранился. Его лоб почти касался её лба, ладонь всё ещё лежала у неё в волосах, и в полумраке она видела его глаза совсем близко — тёмные, расширившиеся, лишённые всякой привычной насмешки. Он смотрел на неё так, будто она была ответом на вопрос, который он не осмеливался задать вслух.

— Нить порвалась, — прошептала Гермиона, пытаясь собрать хаотичные слова в голове во что-то осмысленное.

— Порвалась, — согласился, но руку из её волос почему-то так и не убрал.

— Значит, ничего не было?

Уголок его рта едва заметно дрогнул.

— Как скажешь.

Конечно, девушка знала так же твёрдо, как таблицу умножения и двенадцать способов применения драконьей крови, что никакого «ничего не было» не будет. Она будет прокручивать этот момент снова и снова, в мельчайших постыдных подробностях, ещё очень, очень долго.

Где-то за стеной взорвался хохот и нестройный хор голосов. Компания, кажется, уже и думать забыла про сбежавшую парочку, увлечённая новым витком игры.

Гермиона отступила на шаг, потом ещё на один. Разжала вцепившиеся в его рубашку пальцы, разгладила несуществующую складку на юбке — просто чтобы занять чем-нибудь дрожащие руки. Инстинкт самосохранения, проснувшийся с непозволительным опозданием, гнал её прочь — прочь из этой комнаты, прочь от его глаз, прочь, прочь, пока она ещё способна притворяться, будто владеет собой.

— Мне нужно…

Она понятия не имела, что именно ей нужно, кроме одного: оказаться где угодно, только не в шаге от Драко Малфоя.

— Я пойду.

Она развернулась к выходу, но его пальцы сомкнулись на запястье. Прикосновение обожгло кожу там, где ещё секунду назад была нить.

— Не уходи.

Драко смотрел на неё со странным выражением лица, от прежней маски не осталось и следа, Гермиона видела его таким впервые. Совсем открытым — будто с него разом содрали всю броню, слой за слоем, и оставили стоять беззащитным в этом холодном свете, будто он... боится?

Это не может быть правдой, Малфой вообще ничего не чувствует, кроме презрения ко всему живому — за шесть лет она выучила это наизусть.

Его большой палец, будто сам по себе, чертил медленные круги на внутренней стороне её запястья, прямо там, где под кожей бился пульс.

— Не убегай от меня, делая вид, что тебе всё равно. Я знаю, что это не так.

— Малфой…

— Знаешь, что хуже всего?

Он произнёс это тихо, почти шёпотом, и в его глазах вдруг заблестели.

— Я мог бы прямо сейчас сказать тебе одну-единственную вещь, и всё бы встало на свои места, но я не могу.

Его пальцы на её запястье сжались чуть крепче, будто он боялся, что стоит отпустить, и она исчезнет.

О чём он? О чём, во имя Мерлина, он говорит? Скажи мне, сто бы это ни было — скажи, потому что я схожу с ума, схожу с ума... Я сложила бы всё это в одну картинку, если бы ты дал мне хоть намёк, хоть что-нибудь.

Гермиона стояла, не в силах ни вырвать руку, ни сдвинуться с места, ни хотя бы вздохнуть. Сердце колотилось, в ушах шумело, а слова его — сбивчивые, непонятные, полные чего-то, чему она не могла подобрать названия, — падали куда-то в самую глубину, туда, где до сих пор жил только холод.

Драко закрыл глаза. На одну долгую, мучительную секунду ей показалось, что вот сейчас он всё-таки скажет — что бы это ни значило, чего бы ему это ни стоило, но он лишь притянул её руку к своим губам и прижался к костяшкам её пальцев коротким поцелуем.

— Не могу, — выдохнул он ей в кожу, и это прозвучало как самое настоящее извинение. — Пока не могу, но клянусь тебе, придёт день, и я скажу всё до последнего слова. Просто… не убегай от меня до тех пор. Это всё, о чём я прошу.

Беги, — шептал ей рассудок, тот самый, что все шесть лет исправно держал её на плаву. Беги отсюда со всех ног. Ты не знаешь, во что ввязываешься, ты не знаешь о нём ничего, кроме того, что он лжёт всем и каждому, что он встречается с другой, что от него нужно держаться как можно дальше...

А потом этот до тошноты правильный голос впервые в жизни просто взял и умолк, потому что был другой — тише, глуше, идущий откуда-то из-под самых рёбер, — и он говорил только одно: останься.

Мерлин, помоги мне. Я остаюсь.

1) Из крови рождается власть.

Вернуться к тексту