Дигидрогена монооксид (гет)

Сталь между пальцев, сжатый кулак.

Удар выше кисти, терзающий плоть,

Но вместо крови в жилах застыл яд, медленный яд.

Разрушенный мир, разбитые лбы, разломанный надвое хлеб.

И вот кто-то плачет, а кто-то молчит,

А кто-то так рад, кто-то так рад… Мама, мы все тяжело больны…

Мама, я знаю, мы все сошли с ума…

КИНО, «Мама, мы все сошли с ума»

Ждать Ичиро пришлось недолго: часов в комнате не было, но по ощущениям, с ухода Азуми прошло около тридцати минут. Сакура всё это время провела почти неподвижно — дошла только от двери до стула и замерла там. Комната, в которой она находилась, и близко не походила на покои Ичиро — так, пустая спальня, не более. В такой могли бы поселить и её с Кабуто, но, вероятно, не желали, чтобы они жили при храме. Стул, кресло, кровать, столик — неплохая тюремная камера.

— Не бойся — Джашин приказал беречь тебя как зеницу ока, — вместо приветствия заявила жрица. — Это как-то связано с тем, что сейчас у них делает Кабуто.

Ну разумеется, Кабуто поставил Джашину, кем бы тот ни был, условие — жизнь Сакуры. Это было в его духе, как и то, что он отправился решать всё в одиночку, а Сакура всё равно ухитрилась найти на свою голову проблемы в деревне. Да, она подобралась к истине, которую, как оказалось, не очень-то хотела знать, но что толку?

— Как Азуми? — всё прошедшее время Сакура не могла отделаться от мыслей о девочке.

— Я отослала её из храма по поручениям, — отмахнулась Ичиро, как будто бы та не имела ни малейшего значения. — Не стоит о ней волноваться.

— Как раз она меня и волнует.

Сакура чувствовала смутную радость и печаль одновременно. Ичиро будто бы было наплевать на Азуми и её чувства, значит, Сакура была права, и та для той — лишь удобная пешка. С другой стороны, может, и хорошо было бы, если Ичиро была бы привязана к Азуми искренне, и та была бы не так одинока?

— Я думала, ты спросишь про свои силы, — разочарованно протянула Ичиро. — Не было бы смысла тебя запирать, если бы ты вынесла окно с одного удара.

— Скорее я вывела бы из строя замок, — уточнила Сакура. — Я предпочитаю использовать чакру аккуратно.

Только вот после того, как Азуми заперла её здесь, сделать ничего не получалось. Она не чувствовала слабости от недостатка чакры, но и направить энергию в простейшие печати не могла: что-то словно обволокло её нутро изнутри, блокируя силы. Она не могла даже ящерицу призвать, но иссушённой себя не чувствовала — тогда была бы слабость, головокружение, а физически она была в норме.

— Азуми подмешала в твой последний ужин яд. Тот самый, который мы используем на Соприкосновении, но в значительно меньшей концентрации. Ничего тебе не грозит.

— Значит, вот как он работает? Парализует и тело, и дух, не позволяя чакре течь по каналам?

— Да. Он медленный — даже в самых опасных дозах остановка сердца наступает спустя часы.

— Смерть, — поправила её Сакура. — Называй вещи своими именами, хотя бы пока мы наедине.

Ичиро издала странный звук — то ли фыркнула, то ли усмехнулась.

— Не понимаю, почему тебя, да и всех остальных, так волнует формулировка. Мы с тобой обе прекрасно понимаем, о чём говорим, а то, как это называть не имеет значения. В моём случае это… жреческая профессиональная деформация, наверное.

Профессиональная деформация — так несколько лет назад Кабуто объяснил, почему без особой причины излечил сына Ичиро, а теперь та сама оправдывала так нежелание говорить прямо. Что ж, тогдашняя деформация Кабуто нравилась Сакуре однозначно больше.

— А что случилось с Таро, твоим сыном? Раз уж мы говорим начистоту…

— Он умер. От врождённой болезни, — буднично сообщила Ичиро, как если бы говорила о погоде, а не о том, кто когда-то был смыслом её жизни.

Она присела напротив Сакуры. Теперь их разделял только стол — как если бы они собрались пообедать или поболтать по пустякам. Несмотря ни на что, Сакура не ощущала от Ичиро угрозы — та казалась усталой, измотанной, но не злой или потерявшей рассудок, но от этого было только хуже. Будь Ичиро сумасшедшей жрицей-убийцей, было бы легче. Но Ичиро что раньше была готова пойти на всё, чтобы защитить сына, что теперь — только вместо сына у неё была целая деревня.

— Расскажи, — попросила Сакура. — Расскажи мне всё с самого начала. Я не могу принять то, что вы так запросто убиваете своих же, но я хочу хотя бы понять, почему ты это делаешь. Едва ли тебе безразличны все эти люди.

* * *

Никто не мог сказать, как именно и когда появилась деревня, было ли что-то до неё или же её первые жители случайно нашли это уникальное место. То были беженцы — дезертиры, селяне, чьи поля сожгла война, городские бедняки, погрязшие в долгах и потерявшие всё до гроша. Они трудились, не покладая рук, потому что другой надежды выжить у них не было.

Но горы были суровы — холод убивал не хуже врагов. Тогда-то и появился Джашин, Белый змей, предложивший им сделку. В обмен на жизни тех, кто всё равно не протянул бы дольше месяца, остальные получили шанс на жизнь — им нашли укрытие, помогали едой и оберегали от немногочисленных хищников.

К сожалению, люди не способны жить мирно, а побег лишь отсрочил неизбежное. Вскоре те, кто совсем недавно звались друзьями — ведь в одиночку в горах было не выжить — ополчились друг на друга. И чтобы не допустить кровопролития, жрецы были вынуждены обрекать на смерть не только слабейших, но и опаснейших.

* * *

— Мой второй муж, Тору, став учеником жреца, устранял своих конкурентов во время обряда Соприкосновения. Все, кто тоже мог стать учеником жреца, не успевали дожить до того момента, когда жрец бы им это предложил. Формально он ничего не нарушал — подсыпал яд, устраивал травму — делал всё, чтобы к моменту обряда слабейшим был нужный ему человек. Он не был жестоким, но… за время с момента основания деревни всё изменилось, — со вздохом объяснила Ичиро. — Люди делились на обывателей и тех, кто знал о яде, Джашине и прочем. Последние грызлись за власть и увлечённо подстраивали кончины друг дружке. Тору захотел это прекратить, но только сильнее в этом увяз. Так однажды он и стал главным жрецом.

— А Азуми? Что произошло с ней?

— В какой-то момент люди, знающие тайны… в какой-то момент сумели разобраться в том, как работает яд. Уж не знаю как, они добыли этот яд. Антидот они создать не смогли, но принялись в малых дозах принимать его, чтобы выработать к нему устойчивость. Азуми, дочка прошлого жреца — он давал малютке яд понемногу, поэтому, когда её выбрали для Соприкосновения, она не умерла, яд не подействовал. Одно дело — отдавать змеям безвольное тело человека, который и так вскоре умрёт, другое — вполне живого ребёнка. Тору не смог, но обряд должен был произойти, так что вместо Азуми пошла её мать.

Сакуру затошнило от мысли о том, что Азуми могли бы скормить змеям заживо — и скормили бы, если бы у Тору не осталось хоть каких-то зачатков совести. Они и так, выходит, не убивали жертв, но по заверениям Ичиро, под действием парализующего яда те ничего не чувствовали, хотя, если бы и чувствовали, смогли бы они об этом сказать? И даже так матери Азуми пришлось отдать жизнь за своё дитя.

— Тору сделал Азуми своей ученицей, потому что иначе бы поползли слухи, что её отвергли боги — а так она стала избранной. Ему пришлось нелегко — в деревне всё ещё были люди, которые желали власти, кроме того, он начал видеть опасность повсюду, даже там, где её не было. Потом появилась я, и я стала для него надеждой на лучшую жизнь. Наконец-то появился кто-то, кому он мог верить, ведь я не была прежде связана с деревней. Азуми была тогда слишком мала, к тому же, Тору немного побаивался её — думал, что она однажды докопается до правды и отомстит ему.

Потрясающе. Параноидальный жрец с абсолютной властью — в деревне, состоящей из людей, уверенных в своей праведности и непогрешимости. Что там Ичиро говорила о том, что Тору не был жесток? Пусть лучше он был бы аморальной тварью вроде Орочимару, это и то было бы безопаснее

— И это ты убила Тору, — Сакура не спрашивала, а утверждала это как очевидный факт.

— Ну да. Он окончательно потерял рассудок, хотя всем казалось, что всё в порядке. Раз враги повсюду — не надо ждать обряда Соприкосновения, следует избавиться от них всех сразу. Отравить не одного больного, но всех безнадёжно ущербных — всю деревню в общем-то. Пришлось устранить самого Тору. Поступила по заветам его предшественников — я даже не стала как-то его ранить, чтобы он формально оказался подходящим под Соприкосновение, просто во время обряда подменила кубки. Джашин не осудил меня — змеи лучше всех знали, насколько он был нестабилен.

Ичиро не любила ни своего первого мужа, ни второго, но была одинаково привязана к их детищам — к Таро и деревне. Лишившись ребёнка, она нашла утешение в местных жителях, и она вовсе не лгала, как раньше казалось Сакуре, когда рассказывала, насколько заботится о них. Разве что её забота была непрерывно связана со смертью, ну и что же? Для Ичиро это было вполне привычно.

— Когда я стала верховной жрицей, то прекратила дело мужа. Я выбирала жертв на Соприкосновение честно, и каждый раз это был самый слабый человек, а не тот, кто раздражал меня сильнее всего. Впервые за долгое время Соприкосновение стало справедливым.

Сакура не сомневалась, что до Ичиро дела в деревне обстояли ещё хуже, но оправдывало ли это поступки той? Неизвестно, что бы сама Сакура сделала бы, окажись она на её месте, скорее всего — бежала бы без оглядки. А та фактически спасла деревню от безумца, встав на его место и продолжив поддерживать порядок. Но что-то не сходилось.

— А тот мужчина, которого мы с Кабуто нашли в снегу? Ёси, кажется, — вспомнила Сакура.

Ичиро брезгливо поморщилась.

— Это исключение. Я не раз объясняла ему, что меня не интересуют его ко мне чувства, мне хватило двух мужей. Когда Ёси понял, что по доброй воле я ему взаимностью не отвечу, он решил меня шантажировать — уж он-то догадывался, что Тору был выбран на Соприкосновении не просто так. Мозгов у Ёси было мало, раз он решил, что это может сработать — за что и поплатился жизнью. И да, он был полностью здоров, когда принял яд, но разве у меня был выбор? Правда, в детстве ему, как и Азуми, старались привить резистентность к яду, вот и сработало хуже, чем должно было. Когда он понял, что происходит, то испугался и попытался бежать. Его парализовало прямо на снегу, где он и замёрз насмерть.

— И сколько таких исключений будет? — горько хмыкнула Сакура. — А если Азуми узнает правду, то ты и с ней также поступишь?

— Не сравнивай Азуми с этой похотливой свиньёй, — прошипела Ичиро, впиваясь ногтями в подлокотники кресла. — У меня не было выбора!

— А его никогда не будет, — возразила Сакура. — Ты глава этой деревни, не вижу смысла говорить столь очевидные вещи, но ты всегда будешь оказываться в таких ситуациях. Неужели ты и впрямь надеешься, что Ёси — последний? Будут и другие, и их будет много — как и крови на твоих руках.

Ичиро устало прижала пальцы к вискам, как если бы вопросы Сакуры вызывали у неё головную боль. Раньше Сакуре Ичиро казалась взрослой — конечно, старше её на несколько лет, да ещё и с ребёнком. А ведь она была не старше Кабуто, только, в отличие от него, вся её жизнь состояла в попытках выжить и спасти близких.

— Чего ты хочешь от меня? — жалобно протянула она. — Мертвецов я назад не верну. Если мои люди вернутся в низины — сгинут от войны и поветрия быстрее, чем здесь. Они это понимают, поэтому и остаются — добровольно, уж взрослые-то все понимают, что к чему. Они знают цену этого мира.

Если бы Сакура представляла выход из положения, в которое Ичиро затащила саму себя, то было бы куда проще. «Бывают ситуации, в которые с самого начала лучше не попадать, потому что любое решение — плохое. А что посоветовать той, кто уже погряз в этом?» — как назло, сколько они ни думала, выхода она не находила.

Всё как всегда упиралось в детей. Будь в деревне лишь взрослые сознательные люди — не имело бы такого значения, сколько и как они убивают друг друга. Было бы для детей лучше, если бы они родились в обычном мире, где у них, по крайней мере, была бы свобода выбора? Они могли бы прожить честную мирную жизнь или же запятнать её кровью, но не воспитывать в обществе, в котором убийство слабых было нормой.

— Те, кто пришли сюда и согласились на условия Белого змея, действительно сделали это добровольно. Но их потомки? Азуми и все-все остальные дети, они живут, не осознавая того зла, которое творится вокруг них постоянно. Когда они вырастают, то уже слишком привыкают к тому, что происходит.

— Ну, детей вообще редко спрашивают об их желании, — мрачно хихикнула Ичиро. — Хотят ли они родиться в бедной семье? Хотят ли, чтобы все их мысли были сосредоточены на выживании? Хотят ли, чтобы умирали их братья и сёстры? В сравнении с этим, жизнь в деревне — меньшее зло. Или ты хочешь сказать, что лучше быть бедным, но свободным в выборе своей судьбы, чем наоборот? Так говорят только те, кто не рос в нужде.

Существовало то, что для Сакуры выделяло Кабуто в сравнении с остальными людьми, то, что и сделало их близкие отношения возможными. Она привыкла, что в мире шиноби многие если не преступники, то соучастники, что руки каждого второго запачканы кровью, и искать правых и виноватых — гиблое дело. Однако в отличие от многих Кабуто никогда не оправдывал себя тяжёлым детством. Он упоминал о нём — да, сирота без памяти, убийца матери, шпион Корня — но никогда не связывал со своими действиями. Ичиро же объясняла собственную жестокость жестокостью мира, перекладывая на него ответственность за собственные поступки. Можно было сколько угодно спорить с ней, но это не имело смысла, пока её целью было оправдаться. Так что больше говорить было не о чем.

— Кабуто умрёт или выполнит то, что приказал ему Джашин, — сказала Ичиро, резко переводя тему. — Если выполнит — вы покинете горы, если нет — ты покинешь их одна.

— И что, даже не убьёшь меня? А если прикажет Джашин? — ядовито спросила Сакура.

— Ты — шиноби, я — простой человек. Действие яда скоро закончится, как я смогу тебя убить, даже если захочу? — невинно захлопала глазами Ичиро.

Она, конечно же, врала и едва ли надеялась, что Сакура ей поверит. Сакура не питала иллюзий на счёт возможностей Ичиро: пожелай та её убить — нашла бы десятки способов сделать это и без всякой чакры. Значит, стоило действовать на опережение: придумать способ обезвредить Ичиро до того, как Кабуто не справится.

Когда Ичиро ушла, Сакура начала мерить комнату шагами, на этот раз внимательно осматривая её и изучая каждую деталь. Что, если за ней придут, до того, как действие яда закончится? Надо найти или сделать оружие, но ничего лучше доски с гвоздём она здесь не найдёт. А если не сопротивляться, а сразу бежать? Окон здесь не было, выбить дверь — даже если удастся, то слишком шумно. Отвратительное положение: вроде бы вокруг простые люди, а справиться с ними без чакры сложнее, чем с агентами Корня. Тогда, по крайней мере, у Сакуры были ящерицы.

Спустя часы сквозь щель под дверью просунули поднос с едой, к которому Сакура благоразумно даже не прикоснулась — с неё хватило отравлений. Настроение было ужасное — сколько она ни думала, никаких светлых идей в голову не приходило. Она сама не заметила, как в какой-то момент уснула, присев на стул и свесив голову.

Она проснулась, почувствовав, что кто-то зашёл в комнату. Ичиро? Или кто-то другой, кто уже пришёл убить её? Сакура вскочила, спросонья заозиралась и замерла, увидев перед собой Азуми.

В прошлый раз, когда они говорили, Азуми сказала, что ненавидит её, так что первой мыслью было — именно ей и приказали перерезать Сакуре горло во сне. Мысль, конечно, была глупая и полусонная — никто бы не стал поручать такое девочке, но страх, отразившийся на лице Сакуры, заставил Азуми застыть в нескольких шагах от неё. Так они и стояли, не шевелясь и таращась друг на друга несколько секунд.

А потом Азуми медленно подняла руки в примирительном жесте:

— Я слышала всё, что сказала тебе Ичиро.

Выходит, сомнений, которые Сакура заронила в душу Азуми, оказалось достаточно, чтобы та начала подозревать наставницу. Ичиро так верила в фанатичность Азуми, что не стала проверять, действительно ли та ушла по поручению. Азуми знала столько же, сколько и Сакура.

— Ты больше не злишься на меня? — с надеждой спросила Сакура. — Теперь, когда ты знаешь…

— Я всё ещё тебя ненавижу, — перебила Азуми. — Как-то, что сказала Ичиро, снимает вину с тебя? Но то, что сделала Ичиро — намного хуже, и смерти твоей я не допущу.

Она говорила об этом уверенно, как о чём-то уже свершённом, словно знала наперёд всё то, что теперь будет. Сакура позавидовала её спокойствию — рухни у неё вот так одним днём вся жизнь, она бы вела себя совершенно по-другому. Что уж там, Кабуто, лишившись Орочимару, чуть не потерял рассудок, а Азуми вела себя так неестественно хладнокровно? У Сакуры появилось нехорошее предчувствие. Что бы ни задумала Азуми, её надо было остановить.

— Послушай, давай сбежим вместе, — предложила Сакура. — Знаю, ты плохо обо мне думаешь, но я позабочусь о тебе. Теперь, когда ты знаешь правду, разве ты захочешь оставаться?

Сакура старалась не думать о том, как на такой исход отреагирует Кабуто. Нет, сперва он, конечно пошутит что-то про то, что не собирался ступать по пути господина и в подбирании сироток, но потом… Азуми для него будет обузой, и если ему придётся выбирать между ней и Сакурой, колебаться он не будет. А ещё в плане имелась отвратительная деталь — спасая Азуми, Сакура игнорировала других детей, тех, деревенских, чьи родители жили здесь. А что она могла сделать? Даже если по счастливому стечению обстоятельств ей бы удалось спуститься с гор и обратить внимание на проблему шиноби, это только усугубило бы положение. Ненасытные деревни бы набросились на лакомый кусок земли, переполненный чакрой, с удовольствием истребив всех его обитателей. У Сакуры не было возможности спасти всех, а значит — надо было спасти хоть кого-то.

Она сделала шаг вперёд, Азуми в то же мгновение — назад, оставляя расстояние между ними неизменным.

— Это мой народ, — она упрямо поджала губы. — И я буду с ними до самого конца, каким бы он ни был.

— Азуми…

— Те, кто посмел извратить сами основы нашей веры, понесут наказание, — голос Азуми стал монотонным, как если бы она излагала заранее выученную проповедь, а не говорила от себя. — Я восстановлю справедливость и сделаю тайное явным.

Слова Азуми звучали мрачным приговором для Ичиро. Впервые Сакура забеспокоилась о жрице: Ичиро привыкла справляться с трудностями, и никакие враги её не пугали, но мести Азуми она никак не ожидала. Не стоило ту недооценивать. Интересно, если Сакура поможет примирить Азуми с Ичиро, шансы на то, что никто не умрёт, увеличатся?

— Ты — такая же преступница, как и Ичиро, поскольку попыталась нарушить установленные правила, так что ты останешься в заточении, пока это будет необходимо, — продолжила Азуми. — Не пытайся бежать — я закричу. Внизу, на первом этаже, сейчас довольно много людей, а без чакры у тебя не получится ускользнуть.

Она определённо недооценивала Сакуру. Воздействие яда значительно ослабло, и той ничего не стоило бежать, хотя для этого ей и открытая дверь не нужна была. А не на это ли рассчитывала Ичиро? Что Сакура как-нибудь сама себе устроит побег — и не придётся ждать Кабуто и приказов казнить подругу? А перед змеями Ичиро бы придумала, как оправдаться — ну что она, простой человек, могла сделать против шиноби?

Итак, что бы ни думала Сакура об Ичиро и методах решения той проблем — та ей вреда не желала. Меньшее, чем могла отплатить Сакура — тем же: не допустить беды. Бежать она успеет, но останься она здесь — надежда на то, что её хотя бы выслушают, будет не такая хрупкая.

— Я надеюсь, что ты знаешь, что делаешь, Азуми, — Сакура вложила в каждое слово тонну сомнения. — Но раз ты не собираешься ни бежать со мной, ни даже освобождать меня — для чего пришла?

Азуми небрежно пожала плечами. В её взгляде впервые появилась неуверенность — и Сакура посчитала это своей небольшой победой.

— Хотела, чтобы ты знала, наверное. Это же с тебя всё началось.

На всякий случай Сакура выждала мучительные час или два, прежде чем выскользнула из комнаты, направив немного чакры в замок — получилось даже не повредить его. Призывом ящериц она предпочла пока что не пользоваться: пока что рисковать с перепадами чакры не хотелось.

В последнюю беседу с Ичиро ей удалось подбросить той в карман платья жучок — давнишний фокус Кабуто, который до сих пор был весьма эффективен: бумажный комок, заранее пропитанный чакрой, всегда лежал у Сакуры в запасе, и теперь-то она могла его задействовать, чтобы узнать, где находится жрица. Далеко идти не пришлось — Ичиро была на первом этаже храма, в главном зале. Одна — то ли люди, о которых Азуми говорила, уже ушли, то ли их и вовсе никогда не было, а Азуми лгала.

Ичиро стояла на коленях в полумраке. Сакура не сразу поняла, что происходит, а когда поняла, то не поверила своим глазам. Ичиро… молилась? Но кому? Уж змей-то она точно не обожествляла.

— Азуми знает, — спина Ичиро слегка вздрогнула, когда Сакура это произнесла. В остальном она осталась неподвижной.

— Да? Ну, рано или поздно это должно было произойти.

Голос Ичиро дрожал. О чём бы она ни думала перед приходом Сакуры, онадолго плакала до этого.

— Я устала, — призналась Ичиро. — Всю жизнь я чего-то хотела: простого, того, что было у многих. Жить, не голодать, знать, что мои близкие в безопасности. А сейчас я поймала себя на мысли, что уже ничего не хочу. Жизнь похожа на азартную игру, в которой побеждает кто угодно, но только не игроки. Хочешь выжить — изволь замарать руки в крови. Хочешь мира? Будет мир, в котором тебе лично придётся убивать двух людей в месяц. Меня тошнит от этого. Я почти смирилась с этим, забылась, когда ты пришла и напомнила. И зачем? Ты сама знаешь — никакого выхода нет.

— Что произойдёт, если вы сейчас расторгнете договор со змеями? Они не пойдут на вас войной — можете пригрозить им, что за любую агрессию вы пожалуйтесь в кланы шиноби, для которых ваша тайная территория — лакомый кусок. Разве что вы лишитесь их покровительства, но так ли оно вам необходимо? Вам не обязательно оставаться на их условиях, вы можете диктовать свои.

Об этой возможности Сакура задумалась совсем недавно, уже после прихода Азуми. Так ли сложно было бы деревне отказаться от жертвоприношений? Когда-то те обеспечивали мир, но разве Ичиро уже не отказалась от убийств по личным причинам? Хорошо, будет больше больных и слабых, но разве некоторые из них не выздоровеют и не помогут деревне? Препятствием столь очевидного пути были змеи, но так ли стоило их бояться? Они хорошо запугали людей, да, но Сакура с этими тварями общалась достаточно хорошо, чтобы знать, что они из себя представляют — спасибо господину Орочимару.

— Люди не примут перемен, — вздохнула Ичиро.

Прозвучало так, будто она даже не хотела пытаться что-либо изменить — одна мысль об этом казалась ей абсурдной.

— Тогда расскажи им правду о Соприкосновении.

— А они что, её не знают? Просто не произносят. Я не смогу заставить их меняться, только потому, что тебе или мне это кажется правильным.

Ичиро переворачивала всё, о чём думала Сакура, верх дном. Сакура считала, что рождённые в деревне дети были лишены свободы выбора? Теперь выходило, что это Сакура предлагала разом лишить всех права решать, как им жить. Но Сакура не зря столько то и дело спорила с Кабуто — в таком споре мог победить только максимализм:

— Значит, к демонам свободу, раз она приводит к смертям. Сначала — человеческие жизни, а потом — всё остальное. Мне не так уж и интересно, по какой именно причине люди одобряют убийства — они не правы, и всё. Тебе ли не знать, как ценна жизнь?

Ичиро напоминала о своём тяжёлом прошлом, и Сакура возвращала ей её же слова. Кто, как не она, должна понимать, что любая философия и великая идея — пыль в сравнении с простыми ценностями?

Ичиро, слегка пошатываясь, поднялась на ноги, наконец-то оборачиваясь к Сакуре заплаканным лицом.

— До Соприкосновения остался день. Я оглашу свою волю завтра. Нам с тобой стоит поспать хотя бы пару часов.

Сакура хотела возразить, но Ичиро в останавливающем жесте подняла ладонь:

— Я тебя выслушала. Прошу, дай мне время.

— А что делать с Азуми?

— Пока ничего. У меня нет ни одной идеи, что делать, и ни одной идеи, что она может предпринять.

Сказать, что Сакуру не устроил их разговор — значило ничего не сказать. Ну, по крайней мере, Ичиро не попыталась её убить или связать, можно ли было считать это за хрупкое перемирие? Отсутствие Азуми тревожило — ну почему она не додумалась подложить жучок и ей! Сакура даже попыталась поискать её, но обойдя кругом деревню и не найдя ни одной зацепки, была вынуждена признать, что не найдёт ту, разве что только та сама не захочет объявиться. Так что как бы забавно это ни выглядело, коротать часы до рассвета Сакура отправилась в комнату, совсем недавно служившую ей тюремной камерой — до их с Кабуто домика банально было долго идти. Она окружила сигнальными нитями чакры кровать и села на неё. Разумеется, речи о том, чтобы спать, не было, это была лишь предосторожность. Она не сомневалась, что Ичиро тоже не спит.

И что бы о всём этом думал Кабуто? Нашёл бы ситуацию смешной, наверное. Сакура кружила вокруг места, где её пытались запереть, Ичиро травила людей в надежде спасти деревню, а Азуми ходила непонятно где с совершенным хаосом в мыслях. Обезумевший ребёнок не будет ли страшней любого другого врага?

Ещё до рассвета в комнату вошла Азуми. Сакура ожидала, что та удивится или разозлится незапертой двери, но Азуми словно не заметила этого. Её прежде аккуратные волосы были растрёпаны, опрятная одежда — в грязи, а под глазами чернели круги. А ещё в левой руке был зажат нож — острый, изогнутый, видимо, необходимый для какого-то ритуала. Лезвие его было чистым, но это не успокаивало — Азуми была аккуратной девочкой, могла и стереть кровь.

— Ичиро больше нет, — сказала она с порога. — Как я и говорила, она понесла наказание.

В горле у Сакуры пересохло. Не до конца веря в происходящее, она прошептала:

— Ты убила её?

Если это так, то в смерти Ичиро будет виновата и она тоже. Она ведь предчувствовала, знала, ни Ичиро, ни Азуми нельзя было оставлять…

— Нет, хотя и хотела. Она покончила с собой до того, как я пришла к ней — тело даже начало коченеть. Думаю, она выпила тот яд, который мы используем при Соприкосновении, но в значительно большей дозировке, чтобы это произошло мгновенно.

То есть Ичиро умерла почти сразу, как поговорила с Сакурой. Обещая с утра огласить своё решение, она попросту спроваживала Сакуру. Усталость оказалась сильнее чувства вины. В тот момент Ичиро не думала о том, как спасти деревню, она сосредоточилась на том, как кратчайшим путём избавиться от мучений. А Сакура, увлечённая своими идеями, не заметила этот оттенок её эмоций, не уловила отчаяние, допустила…

Сакура сглотнула комок в горле. Она ещё успеет потонуть в чувстве вины и погоревать по подруге. Вероятно, если — когда — они с Кабуто встретятся, он скажет, что она ни в чём не виновата, а Ичиро сама выбрала свой путь. Возможно, тогда ей станет легче, а сейчас стоило сосредоточиться на живых — на Азуми и деревне.

— Ты теперь глава деревни?

Сакура старалась не думать о том, что Азуми десять. Разумеется, разные задачи — от добычи провизии до строительства — возьмут на себя взрослые, старейшины или кто-то в этом роде. Никто не оставит Азуми совсем уж одну. Она теперь будет общаться со змеями, проводить Соприкосновения и проводить разные другие, более безобидные ритуалы. Что если донести до неё те же идеи, что и до Ичиро? Желательно без того же результата…

— Выходит, что так. Поможешь мне собрать людей?

В голосе Азуми послышалось тепло — или Сакуре показалось? Будто бы смерть Ичиро сняла тяжесть с её души, сделала возмездие ненужным, а благо жителей — первичным. Радоваться было рано, и всё же Сакура ободряюще кивнула:

— Разумеется. Ты уже решила, что им скажешь?

Не стоило сразу переходить к собственным планам — Азуми совершенно справедливо решила бы, что ей снова пытаются воспользоваться.

— Я уже говорила — тайное станет явным. Больше никаких секретов.

— И что будет с теми, кому не понравится правда? Кто услышит слово «смерть» — и испугается? — Сакура не могла не отметить, что даже Азуми вздрогнула от произнесённого, будто бы оно произвело на неё больший эффект, чем смерть Ичиро.

— Я дам им уйти, — просто сказала Азуми. — Так будет честнее всего. И будут те, кто останется.

Это не звучало, как наилучший исход, но почти устраивало Сакуру. Может, так и должно быть — умирать будут только те, кто сам на это готов? И не надо будет ссориться со змеями, и никто не погибнет по незнанию. Азуми и жрецы после неё будут честно рассказывать о сути Соприкосновения, так что каждый будет вправе решать, отказаться или соглашаться на такую жизнь. Разве что дети… Но, может, удастся уговорить Азуми исключить из обряда Соприкосновения тех, кто не может дать на него согласие?

Сакура уже выходила из комнаты, чтобы отправиться сообщать деревенским печальную весть о гибели Ичиро, как Азуми остановила её, цепко схватив за руку. Это был первый раз с их ссоры, когда они соприкоснулись. Если прежде Сакура любила обнимать Азуми, то теперь это была до боли крепкая хватка, неожиданно сильная для десятилетней девочки.

— Ичиро умерла, — Азуми с видимым усилием произнесла запретное слово, — умерла не потому, что не хотела жить. Думаю, она не хотела, чтобы её убила я.

Азуми была права, а Сакура вновь, в который уже раз, подумала об Ичиро хуже, чем было на самом деле. Ичиро не подпускала Азуми, свою ученицу, к знаниям, которые по-хорошему должна была давно передать. Азуми в осознанном возрасте ни разу не видела змей, что уж там! Ичиро берегла девочку, её душу — уж не потому ли, что никогда не имела возможности сохранить в чстоте свою? И нож Азуми взяла не просто так — она была готова заколоть Ичиро, и та предпочла погибнуть самой, лишь бы не делать Азуми ещё хуже.

Кимимаро, Таюя, Ичиро… да сколько ещё Сакуре встречать убийц, отдающих себя без остатка во имя любви? Славно, что Кабуто не такой. Умеренный во всём, он никогда не обезумеет… а, кого Сакура обманывает. Наверное, ей стоит жить только ради того, чтобы Коноха и весь остальной мир не взлетели на воздух.

На собрании Азуми объявила о смерти Ичиро — когда она сказала это, по залу пронёсся вздох ужаса. Говорила она и о том, что Джашин — змеиный бог, и что кормится он их телами, а Соприкосновение — ни что иное, как жертвоприношение. Разумеется, все об этом знали. Разумеется, ни один из них до этого не осмеливался произносить подобное вслух, и потому правда обрушилась на них смертоносной волной шторма.

Ушли немногие — около двух десятков человек: в основном — молодые семьи с детьми. Никто из стариков не пожелал менять свой уклад только по словам какой-то девчонки. Ушедших снабдили провизией и зимней меховой одеждой, все они принесли клятву молчания. Наконец-то потеплело, и судя по тому, что знали о погоде местные жители, в следующие дни погода была более чем благоприятная для путешествий. Должно быть, сами боги благоволили уходящим — настоящие, а не Джашин, разумеется.

А потом пришла весточка от Кабуто — чёрная змея принесла записку в дом Сакуры и исчезла, стоило той подобрать бумажку. «Я жив. Приду, как смогу. Жди» — и на мгновение Сакуре показалось, что жизнь начала налаживаться. Да, Ичиро была мертва, но она разгадала тайны деревни и больше не ждала удара в спину. Соприкосновение всё ещё существовало, но были и люди, которым теперь не грозила смерть от яда, да и детей Азуми по предложению Сакуры к Соприкосновению больше не допускала. Ребёнком считались те, кто не достигли десяти лет — иначе бы запрет коснулся и самой Азуми.

На следующий день наступило время Соприкосновения. Азуми разрешила Сакуре участвовать — нет, она попросила, нет, она настояла на присутствии той в качестве гостьи. Это означало, что пить Сакуре ничего не придётся, она лишь будет свидетельницей обряда. Соглашаться было странно — по сути, это значило одобрять убийство. Кто, кого на этот раз назовут слабейшим? Цукуши пришла заранее, будучи крайне нервной — уж не случился ли у неё какой скрытый недуг, из-за которого она боится, что её изберут?

Сакура становилась соучастницей убийства. Но если бы она ушла далеко-далеко, зная о происходящем, не было бы это тем же самым? А если бы она прервала обряд, разрывая связь со змеями — перестала бы она от этого быть преступницей или обрекла бы на беды следующие поколения?

Восседая по правую руку от Азуми, Сакура ещё раз обвела взглядом собравшихся. Их было так много, что в зале было душно, несмотря на то, что все окна были открыты, так что невольно охватывала сонливость, сказывалась и накопившаяся за последние дни усталость. Все эти люди сами выбрали прийти сюда и рискнуть быть избранными — так почему она чувствует вину за то, что кто-то из них сегодня умрёт?

Каждому кроме Сакуры был вручен кубок — специальный, ритуальный, наверное, по другим поводам из него и не пили. Азуми встала и начала долгую, заранее заготовленную речь. В основном она повторяла то, что говорила вчера.

… О правде и открытости…

… О трусости и слабоволии…

… О возмездии…

… Об общей вине…

… О том, как их предки искали покой, но единственный покой — это…

… Смерть.

Сакура вскочила на ноги, чтобы выбить кубок из рук Азуми, но было уже поздно. Слишком поздно.

Каждый сделал глоток. Каждый, будучи полностью здоровым, был уверен — его это не коснётся. Но кто сказал, что каждый из них не был тяжело болен? Болен страхом смерти, нерешительностью, бесчувственностью. С точки зрения, Азуми, разумеется. Каждый, кто поддерживал прежний порядок, должен был умереть. И она — в том числе. Несмотря ни на что, они были её народом, её ответственностью.

Яд действовал на всех с разной скоростью. Азуми упала первой — на её хрупкое тело нужно было совсем немного яда. Те, кто понял, в чём дело, бросились к дверям: кто-то успел выбежать наружу, кто-то рухнул, не дойдя пары шагов до выхода. Это не имело такого уж большого значения — все они были мертвы. Наиболее сообразительные пытались вызвать рвоту, но безуспешно — в первую очередь яд парализовывал мышцы желудка и пищевода.

Какое-то время Сакура пыталась вливать в Азуми чакру. Напрасно — яд как-раз таки блокировал любые подобные воздействия. Если на территории деревни и было что-то, что могло послужить противоядием, Азуми успела это уничтожить. Создать что-либо с нуля не было времени.

Пятьсот жителей деревни были мертвы. Ну, или не мертвы — трупами им предстояло стать в ближайшее время. Пока что они оставались парализованными, тёплыми телами — лакомство для змей, жаль только, что те не придут.

Ещё были дети. Те самые, младшим из которых не было и года, а старшим — около десяти. Пол сотни этих детей ждали, когда же родители вернутся с Соприкосновения. Пол сотни детей не знали, что только что всё то, что существовало в их жизни, только что было уничтожено.

Девочкой, которую считали избранной, и которая приняла решение — деревни не должно существовать. Её живая вера в один лишь миг превратилась в ненависть, которую надеялась своей смертью утолить Ичиро, но безуспешно.

Скрытые деревни пытались создать лучший мир, безопасный хотя бы для детей — но только утопили себя в крови. Тайная деревня сбежала от всех бед, изолировав себя ото зла — и получила тот же исход. Не существовало такой земли, где бы люди могли жить, не причиняя друг другу боли. Неважно где — в Конохе, у Орочимару или любом другом месте — Сакуре придётся идти на сделку с совестью, выбирать, чьи жизни сохранять, а кого — приговаривать к смерти.

Могла ли она сделать что-то, чтобы предотвратить такой исход? Да, да, тысячу раз да! С самого начала быть искренней с Азуми, чтобы та доверяла ей. Не считать Ичиро врагом, стать той поддержкой, а не попрекать из-за уже совершенного. Меньше думать о себе, больше о других — и все бы остались живы!

… Значит, мир-где-все-счастливы всё же был возможен? Упущен, потерян, но когда-то — возможен?

— Живые. Сосредоточиться на живых, — прохрипела самой себе Сакура. Больше говорить ей было не с кем.

Надо было что-то придумать с детьми. Куда их теперь деть? Даже если удастся как-то спустить их вниз с гор, примут ли их местные крестьяне? Это ведь лишние голодные рты, большинство из них пока что только обуза. Это вам не одна-единственная Азуми, это десятки детей.

Шаг первый — выйти наружу. Обогнуть тела, не споткнуться, пройти через открытые двери на вечерний мороз. В небе — полная луна: белоснежно-чистая, хотя Сакура бы не удивилась, если бы она была багровой, цвета крови. Как назло, вне храмового зала царила блаженная тишина: те, кто успел выбежать, не успели прокричать обвинения небесам — их яд сковал их глотки молчанием.

Шаг второй — осмотреться. Надо собрать детей в один дом, разумеется, не в храм. Если все будут вместе, шанс, что кто-то убежит, потеряется, натворит глупостей меньше. Или нет? Сакура ненавидела эту неопределённость.

Шаг третий... Сакура остановилась. Она стояла напротив выхода из деревни, и сейчас увидела приближающуюся к нему маленькую фигурку. Ей не нужно было вглядываться, чтобы понять — Кабуто пришёл именно тогда, когда она нуждалась в нём более всего.