Сказание о Неоскверненном (гет)

Всем привет после долгого двухнедельного перерыва. Да, я опять исчез, как после болезни, но тут причины были сугубо личными. Пришлось срочно ехать на вторую родину, не взяв с собой комп. "Застрял" я тут до конца года, вот и пришлось ждать пока мой рабочий комп привезут. Сегодня наконец-то его собрал и смог включиться в работу, так что теперь работа вернется в былое русло.

Так что желаю всем приятного чтения и удачи, дабы не попасть в мое положение.

«Они поклялись, что никто — ни друг, ни враг, ни Тьма, ни Свет, ни тварь Моргота, ни Валар, ни Эльф, ни Человек, ни кто-либо иной из сущих в Арде, рожденный или еще не рожденный, — не спасется от их мести и ненависти, если присвоит, похитит или удержит Сильмариль, коим они владеют по праву. В свидетели они призвали Манвэ и Варду, прося покарать их Вечной Тьмой, если нарушат они эту клятву»

О клятве Феанора, «Сильмариллион».

1100 год Эпохи Древ.

Круг Судеб, Дворец Манвэ — Ильмарин, вершина Таникветиль, континент Аман.

— Нет.

— Что? — переспросил я сразу, как только осознал услышанное.

— Нет, — твердо и решительно ответил Манвэ, продолжая сверлить меня взглядом своих бирюзовых глаз.

В тот момент в Круге Судеб воцарилось тяжелое, давящее безмолвие. Валар молчали, квенди боялись даже слово сказать, а я замер, вообще не понимая, что пошло не так.

— Но почему? — спросил я, подавшись вперед и растерянно оглядываясь вокруг. — Я же рассказал вам. О грядущем. О разрушениях. О судьбе Арды. Почему вы не хотите ее изменить, ваше величество?

— Мы судим по законам справедливости Илуватара, южный странник, — впервые за все заседание подал голос Мандос, чья серая фигура восседала на массивном гранитном троне по правую руку от Варды. — Согласно им, каждый дух, пришедший в Арду, имеет право на искупление своих грехов.

— Но только не он! — сказал я, рубанув рукой наотмашь воздухом, прерывая безмолвного судью. — В его черном, давно сгнившем сердце нет места искуплению. Мелькор — это потерянное, абсолютное зло, для которого уже нет пути назад. Вы сами видели — его душа отравлена, а плоть искажена. Если вы проявите к нему милосердие сейчас, ослепленные своей праведностью, то совершите гибельную ошибку. Пройдет четыре века, цепи будут сняты, и этот монстр не просто вернется. Он будет ходить среди вас, разговаривать с вами и влиять на тех, кого вы с таким упоением зовете к себе в дом.

Тут все три вождя отчетливо вздрогнули, видимо представив, каково это — оказаться в одном месте с создателем тех теней.

— Он не остановится, — продолжал я, все больше распаляясь. — Он сожрет ваши Древа, осквернит этот сияющий рай и утопит Средиземье в крови моих сородичей. Ваше милосердие сегодня — это смертный приговор для квенди завтра.

Тут я не выдержал и подошел вплотную к трону Манвэ, почти коснувшись его иллюзорных одеяний кончиками своих пальцев, даже понимая, что одно прикосновение к овеществленному ветру могло меня убить. Вот в каком отчаянии я пребывал тогда, когда на моих глазах рушилась надежда на мирную жизнь.

— Я прошу лишь об одном, Владыка Арды, — сказал я, вложив в голос всю ту усталость и невзгоды, которые мне довелось пережить в Серых горах. — Послушайте меня, послушайте того, кто желает этому миру только блага. Да, вы видите в нем брата, сбившегося с пути, и искренне надеетесь, будто рано или поздно он найдет дорогу назад. Но этого не будет…

Тут я сделал выдох и послал мощную ментальную волну, показав воспоминания о бедной змейке Кшассе и какую боль он, хоть и косвенно, причинил только одному этому созданию, коих по всей Арде обитали миллионы.

— Его дух давно переродился в чистую, ненасытную злобу, — продолжил я, вздернув руки, обращаясь одновременно и к Манвэ, и ко всем присутствующим айнур одновременно. — Мелькор не ищет своего места в Музыке, он жаждет полностью исказить и растоптать её. В его мыслях зреют замыслы, от которых содрогнутся даже эти нерушимые стены.

Я вновь замолчал. Всего на мгновение, дабы мысленно перебрать известные мне картины будущего, дабы создать образ, способный пронять даже таких существ, как валар.

— Если вы дадите Мелькору шанс, то его укоренившаяся злоба в любом случае найдет лазейку, — усилие души, и Круг Судеб наполнился туманными, но пугающими образами. — Я своими глазами видел, как по его вине прольется кровь невинного. Как тот, чье мастерство будет признано самим Эру, в ярости своей проклянет ваш благословенный Запад и устроит первую братоубийственную войну. Я видел, как вечное сияние этих Древ угаснет, пожранное созданием, пришедшим из Внешней Пустоты. Как земли Средиземья вновь будут разорваны на части, а целые поколения Детей Илуватара станут уходить в безмолвие Мандоса, проклиная тот день, когда они поверили вашим ласковым словам.

Эти слова эхом разнеслись под хрустальными сводами, заставив могучих айнур нахмуриться, а вождей эльфов замереть, переводя опасливые взгляды то на меня, то на воплощения Стихий.

Тут нужно сразу признать — часть сказанного наверняка не случится, раз Финвэ теперь оказался у меня, а значит, Феанор и Финголфин, главные зачинщики Исхода нолдор, никогда не появятся на свет. Вот только это не отменяло главного: в этом мире все так же оставался Мелькор, оставалась Унголиат и оставалась возможность, что эти двое смогут проникнуть в Валинор и уничтожить Древа. Да, может не сразу. Может лет через пятьсот, тысячу, две тысячи, что кажется огромным сроком по меркам людей и даже гномов, однако мы, эльфы, намертво привязаны к этому миру, и нам безразлично, когда ему придет конец. Хоть завтра, хоть через пару тысячелетий.

Поэтому от угрозы нужно было избавиться навсегда и наверняка, пока цена подобного не стала слишком велика.

Но вернемся к происходящему под сводами Ильмарина.

Тяжелое, давящее безмолвие, сковавшее Круг Судеб после моих слов, продлилось недолго. Стоило Сулимо медленно опустить голову, зажмуриться, а затем встать, подняв свой сияющий скипетр, как все стало ясно. Не по словам. По взгляду.

— Мы услышали твои слова, Эстандир, и благодарны тебе за твое пророчество, — раскатисто произнес Верховный король Валар, и его мысленный посыл коснулся моего разума мягкой, умиротворяющей волной. — Однако мы, Аратар, не можем выносить приговор, основываясь на одном лишь туманном пророчестве. Каждый дух, пришедший в Арду по воле Илуватара, имеет священное право на раскаяние и исправление своих былых ошибок. Даже если это мой падший брат. Мы не станем лишать его этого шанса.

«Он меня вообще слушает?»

Сказать честно, Белетэль? Даже спустя столько тысячелетий воспоминания о том дне до сих пор вызывают у меня невероятное раздражение. Что уж говорить о том времени, когда все мои надежды, ожидания и просто вера в мудрость сильнейших созданий Творца сгорели, сменившись медленно закипавшей первобытной яростью.

«Так, по-хорошему они не понимают. Буду разговаривать с ними как с недалекими детьми. Которыми они, видимо, и являются», — решил я, посмотрев на повелителя ветров не как на Владыку Арды, а на глупца, который по собственной воле шагает к обрыву и не собирается останавливаться.

— Видимо, я начал не с тех слов. Скажите, господин, вы понимаете природу зла? — тихо, но отчетливо спросил я и, заметив, как тот дрогнул, продолжил, не дав вставить даже слова. — Все ясно. Не понимаете. Оттого и остаетесь слепым. Вы измеряете порывы Мелькора собственной чистотой, надеясь отыскать свет там, где осталась лишь выжженная и безжизненная пустота.

— Мелькор — мой старший брат, — твердо прервал меня Владыка Ветров, и в его голосе проступило легкое, почти неслышимое, но раздражение. — Он не только величайший среди Айнур, но и первый, кого сотворил Создатель. Признавать, что он навсегда потерян, значит посягать на всемогущество Эру. Поэтому мы дадим ему еще один шанс.

— Но… — хотел было я возразить, но мне не дали.

— Мы раскололи его стены. Мы истребили его слуг. Мы лишили его оружия и заперли в безмолвии чертогов Мандоса. — Продолжил говорить Манвэ, давя на меня взглядом. — Четыре века — достаточный срок, дабы его ослепленный разум смог осознать величие лада Илуватара и смирить свою гордыню. Такова воля Совета, юный странник.

В ответ я лишь прикусил щеку и, обернувшись, посмотрел на сияющие троны, вглядываясь в лица валар. Спокойные, возвышенные, лишенные даже намека на сомнения.

И это стало последней каплей. В тот момент я полностью подтвердил свои догадки, терзавшие меня еще во времена Эпохи Светильников. Боги Валинора и вправду оказались… не глупы, нет, хоть так и могло показаться на первый взгляд. Не нужно мерить существ подобной силы человеческими мерками.

Нет, все было гораздо хуже. Они были слишком чисты и оторваны от реальности, дабы принять одну простую истину: хищник никогда не станет травоядным, сколько бы лет ты ни продержал его в клетке на хлебе и воде. Они слишком сильно верили в Эру и не могли даже представить, что один из его первых детей мог оказаться настолько прогнившим.

«Созданные идеальными, они не могут принять даже мысль о существовании несовершенства, пока не увидят её воочию», — думал я, вспоминая события Первой Эпохи и завершившей её Войны Гнева. Когда Мелькор пал окончательно, показав им свою ослабшую, раздерганную душонку.

Вот только я не собирался так просто сдаваться. Дать ему возможность вновь сбежать, вновь испортить тысячи жизней, среди которых могут быть мои родные, и сделать Арду частью себя? Пусть катится в Авакум.

«Я не уйду, пока не вдолблю им в головы одну простую мысль — он опасен», — подумал я, вновь ступив вперед и начав очередной круг уговоров.

— Прошу, оглянитесь же вокруг, Высшие Стихии! — воскликнул я, обведя руками хрустальные своды Ильмарина. — Взываю к вашей мудрости и к вашему долгу перед этой землей! Вы сидите здесь, убаюканные мягким светом Лаурелина и Телпериона, пока за пределами вашего благословенного Амана лежит растерзанный мир! Средиземье изуродовано до неузнаваемости, и шрамы этой долгой войны еще веками будут напоминать о себе.

Мне даже оборачиваться не нужно было, чтобы почувствовать три шокированных взгляда, которые на меня бросали Эльвэ, Ингвэ и Мирион. Для них эльф, говорящий с богами в таком тоне, мало чем отличался от охотника, решившего побороться с медведем на кулаках. Смело, но глупо.

Вот только мне было плевать.

— Вы даруете Мелькору право на ошибку, словно он оступившийся ребенок, — с горьким укором продолжал я, повернувшись и посмотрев на ту, кто в первую очередь должна была встать на мою сторону — на Йаванну Келементари. — Но кто вернет к жизни те тысячи живых созданий, которые уже погибли из-за его безумия? Кто залечит раны зверей и птиц, чья плоть и дух были извращены в подземных плавильнях Утумно? Кто вернет миру его былую красоту, если лучшие из ваших созданий уже задохнулись во тьме?

Тут я не выдержал. Перед глазами сами собой появились те, кому пришлось пожертвовать собой, дабы моя семья продолжала жить. Брык, Кшасса, пчелиные матки, королевы шелкопрядов, патриархи мумакилов, прочие звери, решившие довериться мне, и наконец — Скрип и Топ… Простые скворец и носорог, ничем не выбивавшиеся среди зверей своей эпохи, которые сделали для меня больше, чем эти "защитники мира" вместе взятые.

«Они должны знать», — решил я и, еще сильнее усилив осанвэ, открыл свой разум для валар.

— Они были благороднейшими созданиями древней Арды, — сказал я, глядя в никуда. — Любящие отцы и матери, верные друзья, бесстрашные защитники… Они были готовы жертвовать собой не только ради себя и своего потомства, но и ради других. И что по итогу? Их жертва осталась безмолвной, а вы хотите так просто простить их убийцу?

После этого я замолк, переводя дыхание. Только что перед глазами валар пролетели картины прощания с ослабшим Скрипом, жертва Свитки и последнее сражение Топа, где каждый из них шел до конца, как полагается настоящему существу с телом и душой, а не простому животному. И если это не сможет их растрогать, то я не знаю, к чему нужно было прибегать.

Первой решила высказаться владычица Природы.

— Мы помним каждого павшего, Эстандир, — мягко, успокаивающе отозвалась Йаванна, заставив меня насторожиться. Ведь в её голосе отчетливо слышалось то самое "НО". — Наши сердца полны скорби по израненной земле, и мы отдадим все силы, дабы исцелить её шрамы. Но мы не можем уподобиться нашему брату и карать беззаконием за беззаконие. Мелькор уже принес свое покаяние перед лицом Единого, и Круг Судеб уважил его клятву.

На что я лишь недоуменно моргнул, глядя прямо в глаза своей главной "союзницы". Я никогда до этого так не ошибался.

«Ты же видела их... Чувствовала их страдания» — думал я, ощущая как по щеке стекает одинокая слеза. — «Ты же их мать... Как ты можешь так просто простить их убийцу?»

Вслед за своей женой решил подать голос могучий Ауле Кузнец, медленно погладив свою тяжелую бурую бороду и произнеся:

— Мелькор утерял мастерство созидания, став разрушителем, но в чертогах безмолвия он вспомнит лад Илуватара. Нам нужно дать ему время, дабы его дух стосковался по истинному ремеслу. Заточение исправит то, что сломала гордыня. Я согласен с волей Манвэ.

«Что ты несешь? Это же он разрушил твои величайшие творения!» — думал я, чувствуя, как в груди все быстрее и быстрее начало биться сердце.

Следом со своего туманного престола поднялся Ирмо Лориэн, Владыка Грез, и его голос, тихий, едва уловимый, прозвучал убаюкивающим, мягким эхом:

— Самые темные видения рассеиваются под сенью покоя. В чертогах Мандоса наш брат наконец сможет услышать красоту истинной Музыки, и его разорванный дух исцелится от безумия. Я тоже отдаю свой голос за милосердие. Ибо покой всегда возвращает разум.

«Тот, кто сам превратил чужие жизни в кошмар и наслаждался этим? Ты себя слышишь, Ирмо?!» — спрашивал я, чувствуя, как пальцы больно впиваются в ладонь.

Тут же из полумрака вновь соткалась суровая фигура Намо Мандоса, Судьи Умерших. Его холодный, лишенный любого намека на тепло или эмоции голос заставил пробежать по спине целый табун мурашек:

— Для нас закон Арды — непреклонен, юный эльф. Круг Судеб не станет их нарушать. Четыре века Мелькор проведет в заточении в моих владениях. А что касается его будущих преступлений, то и судить за них мы будем уже после их совершения…

«Но перед этим он погрузит в хаос половину мира. Хорошая идея, что сказать».

Следом слово взяла сама королева Арды — Варда Элентари, чьи звездные одежды полыхнули холодными искрами, заставив меня невольно зажмуриться:

— Я верю — Свет Древ залечит любые раны, если он пожелает раскаяться. Мой голос всегда с моим супругом, ибо порядок Валинора нерушим, и Тьма не сможет переступить наши рубежи.

«Да он скорее себя разворотит, чем раскается! Ты же его терпеть не могла! Где твоя злость, когда она так нужна?»

Остальные Владычицы поочередно подняли свои взоры, соглашаясь с приговором. Прекрасная Вана, увенчанная робкими весенними цветами, тихо пропела:

— Пусть земля забудет былую гарь. В заточении ярость Мелькора остынет, и мир снова наполнится юной, неосквернённой красотой, созвучной ладу Эру.

«Дура ты древоголовая. Он уже два раза этот мир разрушал! Что изменится на третий?!»

Рядом с ней сидела Вайрэ Ткачиха, чьи пальцы даже на таком важном собрании плели нити истории, запечатывая все происходящие события. Её голос, как и у её супруга, прозвучал холодно и отрешенно:

— Я лишь наблюдательница. Та, чья роль — видеть историю мира, а не менять её. Поэтому пусть свершится воля Владыки.

«Какая хорошая позиция: "Я лишь наблюдательница, и от меня ничего не зависит". Как удобно».

Великолепная Несса, чью красоту мне довелось видеть двенадцать столетий назад, тоже вскинула руку в знаке согласия:

— Наша победа была окончательна, и у Тьмы больше нет шансов на возвращение. Думаю, наш собрат одумается, когда поймет, что все попытки были тщетны.

«Да балрог вас всех задери, Мелькор себя самому Эру противопоставляет. Думаете, он вас бояться будет?»

Следом заговорила бледная Эстэ Нежная, Владычица Исцеления, чей туманный плащ скрывал большую часть тела, оставляя открытым только рот:

— Всякая израненная душа заслуживает сна и глубокого покоя. Пусть пройдет время, он исцелится, и тогда мы посмотрим, достоин он прощения или нет.

Тут даже мыслей не было. Просто усталость и принятие того, что присутствующие даже не рассматривают такой возможности, что он может им соврать.

«Хотя можно их понять», — подумал я, глубоко вдохнув и выдохнув, пытаясь усмирить горящее внутри пламя. — «Они даже представить не могут, что с помощью осанвэ можно солгать, утаив часть мыслей и вытолкнув на поверхность другую».

Сейчас, если верить оригиналу, Враг этой техникой не владеет, но благодаря "наказанию" айнур у него будет достаточно времени для практики.

И тут очередь наконец дошла до силача валар, на которого я тоже возлагал особые надежды. Все же Тулкас два раза лично сражался с Мелькором и должен был понимать его опасность. Однако вместо этого он зычно и раскатисто хохотнул, хлопнув себя ладонью по тяжелому золотому колену, и изрек:

— Пусть этот трус посидит в темноте положенный срок, Южный странник! А если после освобождения он снова вздумает поднять голову, то я с легкостью одолею его в третий раз! Поверь, мои кулаки хорошо помнят вкус его холеного лица, и мне не составит труда вновь раскроить его в кровавое крошево! Так что живи и не волнуйся. Старина Тулкас все сделает!

На что мне оставалось лишь стоять и молчать.

Сидящий передо мной вала мерил грядущую войну категориями кулачной забавы, а остальные владыки Валинора верили в раскаяние того, чье существо уже давно было соткано из чистой ненависти. И им было плевать, что выживший Саурон со своим господином не будут бить в лоб, а нацелятся на эльфов, гномов, еще не пробудивших людей и беззащитные Древа, которые были последней надеждой на очищение этого мира.

«Зараза… Зараза…» — думал я, до боли сцепив зубы и обводя взглядом залу Круга.

Радовало одно — из четырнадцати валар трое решили отмолчаться, имея на этот счет собственное мнение. Первым был Ульмо, Владыка Вод, сидевший по левую руку от Манвэ, чьи глубокие глаза цвета морской волны смотрели на своего короля с нескрываемым осуждением.

И я понимал причину, ибо вода, над которой властвовал этот вала, сильнее всего поддавалась влиянию силы Мелькора и благодаря этому он лучше кого-либо другого знал, насколько низко пал её создатель. То же самое касалось и Владыки Охоты. Оромэ, единственный, кто за последнее тысячелетие наведывался в Средиземье лично и своими глазами видел, какой ужас творит его "божественный брат", не верил, что тот достоин искупления.

Последней воздержавшейся была моя благодетельница — Ниэнна. Только её реакция для меня остается загадкой и поныне, ведь вместо того, чтобы молчаливо высказывать Манвэ свое неодобрение, она лишь лила горькие слезы, собирая их в маленький хрустальный фиал.

«Что же могло её так опечалить?» — промелькнула тогда шальная мысль и тут же исчезла под напором того разочарования, обуявшего меня в тот момент.

Три против одиннадцати.

Однозначный результат, который я не мог изменить.

«Ничего не помогло. Ни мои слова, ни клятвы, ни воспоминания. Они просто отказали, расписавшись в собственной никчемности», — думал я тогда, едва сохраняя былое безразличие на лице. — «Так зачем и дальше уламывать их?»

— Поздравляю, — сказал я, как только эхо хвастовства Тулкаса утихло, позволив моему уставшему голосу разнестись под хрустальными сводами Ильмарина. — Вы только что проявили мнимое милосердие, но обрекли на гибель сотни тысяч невинных существ.

— Поосторожней со словами, странник, — прозвучали в моей голове слова Манвэ, в которых теперь отчетливо слышалось неудовольствие. — Ты говоришь с Кругом Судеб. Никто не имеет права судить замыслы Айнур, направляемые волей Единого!

— Я не сужу — я прямо говорю о вашей слепоте, Владыка Ветров, — спокойно ответил я, делая три шага назад и вновь оказываясь на середине зала. — Я пришел в этот зал, надеясь отыскать здесь мудрейших созданий Арды, но увидел лишь слепцов, не готовых замарать руки ради сохранения собственного мира. Поэтому говорить нам не о чем, и отныне путь моей семьи навсегда расходится с путями Валинора.

Сказанное заставило остальных эльфов замереть, а валар — напряженно переглянуться.

— Одумайся, Южный странник! — сказал Ауле Кузнец, тяжело опираясь ладонями о поручни своего каменного престола. — Ты хочешь оставить свой народ во тьме, лишая его нашего покровительства и великих знаний Амана!

— А кто сказал, что мы в них нуждаемся? — с усмешкой спросил я, и мой calahen вспыхнул, в точности передавая настроение, царившее у меня на душе. — Мы уже умеем плавить металл, обрабатывать камень, выращивать хлеб и жить своим умом, чему другие квенди под вашей опекой научатся не скоро.

— Прекрати это безумие, странник! — воскликнула Варда, вскинув руку и попытавшись мягко усмирить меня своей силой, чего у неё, естественно, не получилось. Ибо моя душа, распаленная отказом и всеми этими отговорками, пылала как звезда в ночи даже на фоне таких титанов, как валар. — Ты хоть понимаешь, что своими словами лишаешь выбора тех, кто еще даже не родился! Своих детей и внуков, которые поймут правильность наших действий и попытаются прийти в Аман! Ты пытаешься воздвигнуть стену отчуждения там, где Илуватар заповедал лад и единство для своих Детей!

— Я защищаю их от вашей глупости, Элентари! — жестко оборвал я её, и мой голос перекрыл гул ветра под сводами. — Вы оставляете Мелькора в Арде, надеясь на чудо, но повторю в который раз — это аукнется не только вам, но и всему остальному миру! My выбор прост, и я никому не буду его навязывать: либо жизнь вдали от тьмы на израненной земле, либо поход на заклание в вашем позолоченном раю. И каждый, кто примет меня как своего правителя и господина, ответит точно так же!

В тот момент в Круге Судеб воцарился удушливый, липкий туман недоумения и скрытого гнева. Многочисленные майар, наблюдавшие за происходящим из-за прозрачных стен Ильмарина, начали тихо переговариваться, трое послов эльфов замерли, силясь осознать, что происходит вокруг, а валар сидели на своих местах, смотря на меня далекими от дружелюбия взглядами.

— Ты сильно пожалеешь об этом, Странник, — сказал Намо своим холодным, пробирающим голосом.

— Это была угроза? — спросил я, резко развернувшись к владыке мертвых и посмотрев ему прямо в глаза.

— Нет, — ответил он, покачав головой. — Предупреждение.

Вот только мои прошлые слова не были вопросом.

— Это была угроза, — не спрашивал, а утверждал я, чувствуя, как из глубины души поднимается волна первородной, горячей силы, которой требуется вырваться наружу. — Поэтому слушайте мое предупреждение: вы заперли Хозяина Севера в своих подземельях, ослепленные верой в его раскаяние, но пройдут четыре века, и эта тварь вновь окажется на свободе, начав строить свои козни. И если после его освобождения кто-то из вас по глупости, беспечности или из злого умысла проговорится ему о сказанном в этих стенах, то клянусь — мир содрогнется.

Стоило прозвучать последним словам, как всех присутствующих обдало волной первозданного обжигающего света, вынудив Сулимо поудобнее перехватить свой сапфировый скипетр и его взмахом оградить бушевавшее вокруг меня пламя.

Пламя, которое с каждым мигом становилось все сильнее, пока я не воздел правую руку к небу и начал зачитывать слова, которые сами собой стали переплавляться в чеканный, грозный ритм нерушимого проклятия:

«Будь он Вала великий, будь дух изначальный,

Кто на тронах сияет под кроной из света,

Кто закон навязал и укрылся от бури,

Позабыв про ущелья Срединных земель —

Никакая из Сил, ни скипетр Манвэ,

Ни заслоны из звезд, ни судьбы повелитель

От расплаты жестокой свой рай не укроют,

Коль беда переступит порог моих стен!

Свято клянусь пред завесой чертогов:

Если искра живая из крови моей

По вине чужой глупости пеплом прольется —

Смерть и пламя обрушатся в этот чертог!

Нас услышь же в преддверии шторма, Создатель!

И пускай покараешь меня Вечною Тьмой,

Коль обет я нарушу. Вы тоже услышьте,

Манвэ с Вардой, и помните клятву вовек!»

Стоило последнему аккорду этой страшной клятвы сорваться с моих губ, как над вершиной Таникветиль пронесся такой яростный, сокрушительный порыв ветра, что самое основание этого божественного дворца с грохотом содрогнулось, показывая — клятва была услышана, не оставшись без внимания.

— Вы слышали клятву, но повторюсь — если хоть один мой потомок, в ком будет течь хотя бы частичка моей крови, пострадает по вине Мелькора из-за вашей слепоты, я приду сюда с огнем и мечом! — сказал я, глядя прямо в расширившиеся от изумления сапфировые глаза Верховного короля. — Даже если это будет стоить мне жизни, я спалю этот хрустальный дворец до самого основания и превращу Таникветиль в гору пепла! Ибо в той крови будет вина каждого из вас, кого я столько раз тщетно предупреждал! И пусть сам Эру покарает меня за это Вечной Тьмой — мне всё равно!

Я резко развернулся и, не слушая многочисленных криков и вопросов, брошенных мне в спину, пошел прочь из Круга Судеб. Мои тяжелые шаги гулко разносились по коридорам Ильмарина, разом потерявшего большую часть своего очарования, а боги Валинора лишь продолжали сидеть неподвижно, не в силах осознать, что прямо сейчас их только что проклял один из тех, кого они обязались защищать и оберегать до скончания времен.

Вот так, Белетэль, и была принесена самая известная и самая жестокая клятва за всю историю эльфийского народа, получившая имя Вэст Эстандирион, или Клятва Божественной Крови.