Это семейное (джен)

Их наступление начинается на следующий день, после того как Ангела и её адвокат наводят справки каждый в своих кругах.

Её собственные усилия, что неудивительно, приносят печальные и уродливые плоды: адресаты звонков чаще всего отказываются даже выслушать её. С самого замысла это была ставка на удачу, так что для её дела потеря невелика. Правда, в дальнейшем ей придётся сменить номер, чтобы у неё хотя бы был шанс снова изложить свою позицию, если возникнет такая необходимость.

Работа господина Кьярелло приносит куда более обильный урожай — благодаря тому, что весь спектр людей, вовлечённых в это дело, более чем слегка раздражён вмешательством ООН. По иронии судьбы, к их собственному заявлению с призывом к организации пересмотреть свою позицию вскоре присоединяется обвинение, после чего две враждующие стороны выпускают совместное заявление, осуждающее вопиющее превышение полномочий. По-видимому, оба адвоката надеялись втянуть в это и коллегию судей, но разведка на этом фронте прошла примерно так же, как её собственные попытки.

Каждая сторона очень демонстративно подаёт апелляцию властям Цюриха с требованием отложить уничтожение до окончания процесса, а также ещё одну — о продолжении судебного разбирательства в ускоренном порядке. Будет мало толку, если файлы, которые она передаст суду, переживут оборудование, чью пригодность эти файлы к восстановлению должны доказать.

Скорее всего, само по себе это мало к чему привело бы. Но в этом необходимости и не возникло.

Так вышло, что шумиху поднимают не только они.

Настоящая масса людей, никак не связанных с их усилиями, выступает против этого решения совершенно по собственной воле. Протесты, петиции, обвинения, статьи, правительственные запросы и журналисты со всего мира затапливают новости, интернет, Женеву и весь Цюрих в целом. Если её прежнее откровение разворошило осиное гнездо, то это новое развитие событий швырнуло гнездо на землю, чтобы использовать его в игре в футбол. И неудивительно. Если даже она, выдумавшая всю программу суперсолдат ради собственных целей, теперь сомневается, не существовала ли она — или что-то похожее — на самом деле, то что в таких обстоятельствах остаётся предположить обычному человеку, кроме самого худшего? После обнародованных историй о многочисленных злодеяниях «Blackwatch» имя «Overwatch» стало лакомым куском для всяких ворон. Странный поворот судьбы — радоваться этому факту, но, поскольку он работает на продвижение её целей, Ангела с удовольствием подливает масла в случайно разожжённый ею пожар.

Не то чтобы в этом была особая необходимость. Число теорий о том, что именно власти пытаются скрыть, множится с каждым днём, и каждая новая нелепее предыдущей. От предположений, что «Blackwatch» на самом деле была операцией ООН, до утверждений, будто лидеры «Overwatch» — силовики какого-то преступного тайного сговора, управляющего миром из тени. Ангела намеренно перестаёт взаимодействовать с подобным в любой форме после того, как ловит себя на том, что бездумно потратила целых шесть минут на прокрутку тега. Насколько ей известно, может статься и так, что ООН действительно просто хочет защитить чувствительные данные от попадания не в те руки, каким бы маловероятным это ни казалось ей лично. Какова бы ни была правда (а правда точно не в каком-то теневом преступном сговоре), в конечном счёте прямо сейчас она имеет мало значения. Сейчас важно только, чтобы оборудование Афины благополучно оказалось в её умелых руках.

Легче сказать, чем сделать.

Пока её сторона набирает обороты, ООН тоже не сидит без дела. После их пресс-конференции то, что раньше было закрытой зоной лишь технически, быстро преображается: старый забор строительной площадки уступает место военному стандарту, в комплекте с колючей проволокой и караульными постами у каждого из трёх обозначенных входов. Охрану, если она там вообще была, заменяют голубые каски, превращая руины в, возможно, самый ветхий военный форпост на планете. Гражданскую бригаду уборщиков тоже убирают в пользу людей, взятых из гарнизонов, — сотен людей, к которым с каждым днём присоединяются новые, — и от них вскоре утекает информация о цели их присутствия.

Ангела гадала, каким именно образом мозги, стоящие за этой операцией, собираются собрать оборудование, которое намерены уничтожить. Ответ, как выясняется, прост: рабочая сила, чистая и незамутненная.

И, что бесит, именно тому она не может помешать. Неэффективно и долго — да, но без лазеек, которые позволило бы ей использовать применение её технологий. Этого достаточно, чтобы она всерьёз, пусть всего на миг, задумалась о предложении помочь с процессом.

В конце концов, её решение — самое простое, быстрое и тщательное. Затопить ли обломки её нанитами или перенести сами обломки в перерабатывающие бассейны — работу можно выполнить соответственно за день или за неделю, как она вскоре демонстрирует судебным экспертам, разбирающим её файлы, и за долю цены, в которую выльется содержание сотен солдат, вручную просеивающих землю. Что важнее, при использовании её нанитов она могла бы отметить конкретные структуры основных накопителей Афины и вывести их из-под удара, чтобы забрать их позднее.

Вот только её предложение помочь со сбором доказательств, предназначенных к уничтожению, пошло бы вразрез с её прежним предложением собрать их и извлечь из них данные. Неизбежная головная боль всё ещё могла бы того стоить, будь у неё способ гарантировать, что её предложение примут. Это параноидальная мысль — что ручной труд могли выбрать специально, чтобы исключить возможность её участия, — но эта идея всё равно то и дело поднимает голову в мыслях Ангелы.

К счастью, удача для разнообразия решает ей улыбнуться, когда одним прекрасным утром до неё доходит новость: уничтожение отложено на неопределённый срок.

Это не победа. Пока нет. На самом деле даже близко нет. Солдаты, прочесывающие штаб-квартиру, продолжают работать так же, как и раньше, только теперь — чтобы обезопасить данные. Будь обстоятельства какими угодно, кроме нынешних, Ангела сочла бы это благом. Наконец-то кто-то делает её работу за неё, позволяя ей сосредоточиться на по-настоящему сложной части плана — соединении сломанных микрочипов без потерь.

Но когда также объявляют, что её идея действительно заслуживает внимания, и она подаёт запрос на доступ к собранному лому, судья отказывает на основании вовлечённости Ангелы. Вместо этого объявляют о создании независимой группы, которая будет работать над тем, что она уже обещала осуществить, но свободной от её влияния.

Театр, всё это. Или ничем не сдержанная гордыня, если проявит великодушие. Она знает имена, перечисленные в этом новом предприятии, — большинство ещё два месяца назад работало под её руководством. Они звучат очень извиняюще (те, кто вообще снисходит до ответа на её звонки), но, когда «Overwatch» исчез, им понадобилась работа. Работа! Словно они собираются превратить поставленную перед ними задачу в профессию.

Ладно, решает Ангела. Пусть весь мир увидит правду об их способностях, когда рядом нет её, держащей их за руку на каждом шагу.

Если только — этот настойчивый шёпот вновь указывает — именно на это её противники и рассчитывают: что решения так и не появится, но будет создана отговорка, будто над ним работают, на которую можно ссылаться столько, сколько понадобится, пока всё не поутихнет. А затем, когда мир переключится на другое, тихо избавиться от собранного оборудования, как и они намеревались с самого начала.

И всё же. Несмотря ни на что, это заметное улучшение по сравнению с тем, что власти прямо отправляют Афину на уничтожение. Пройдут недели, как минимум, прежде чем весь ИИ удобно соберут в одном месте для того, чтобы притворные эксперты притворно с ним работали, без сомнения ещё сильнее повреждая чипы в процессе. Но это даёт ей время на планирование. Остаётся надеяться, достаточно времени, чтобы тем временем что-нибудь изменилось. Если потребуются радикальные меры, она пойдёт на радикальные меры. Но, она надеется, до этого не дойдёт.

Проблема на завтра. Сейчас есть другие вопросы, которые требуют более немедленного решения.

Поскольку перспектива восстановления данных для суда завязла в грязи на неопределённое будущее, её дело должно возобновиться без каких-либо доказательств заговора «Overwatch» по созданию суперсолдат. Хотя теперь она уже не уверена, что на повреждённых накопителях нет никаких компрометирующих данных, теперь, после того как её уловка исчерпала полезность, это больше не её забота. В каком-то смысле это освобождает её от ответственности за будущую неспособность предоставить доказательства, которые она обещала доставить. Или от последствий успеха в этом.

Точно так же, учитывая, что никаких доказательств, способных подтвердить её участие в какой бы то ни было программе суперсолдат, существовавшей или нет, предъявить нельзя, её признание в участии — под принуждением или иначе — не имеет веса в разбирательстве.

— Иначе можно было бы выбивать признания из кого угодно и в чём угодно, как в какой-нибудь дешёвой диктатуре, — согласился господин Кьярелло, когда они обсуждали дальнейший план. — К тому же мы сотрудничали. Это сыграет большую роль, даже если ничего не вышло. Нет, теперь они сосредоточатся на врачебной халатности, это единственное, что у них осталось. Держимся своей линии и отбиваем эти обвинения? Отбиваем всё дело, — он делает паузу, его пальцы барабанят по стойке, прежде чем он вздыхает. — Если, конечно, за поворотом не будет ждать ещё один сюрприз

Когда дело возобновляется, тему суперсолдат действительно откладывают из-за отсутствия пригодных к действию доказательств. Утверждение, которое её противники пытаются оспорить лишь вполсилы. Ангела предполагает, что не она одна злится на то, как всё сложилось. Получить спасительную ниточку после двух месяцев неудачных попыток хоть что-то приклеить к делу, только чтобы её перерезали люди, которые вроде бы должны быть их союзниками, должно бесить сторону обвинения весьма сильно.

Она, может, даже посочувствовала бы, если бы её адвокат не оказался совершенно прав в своём прогнозе.

— Был ли Гэндзи Симада осведомлён о том, чем сделает его запланированная процедура?

Ангеле приходится приложить немалое усилие, чтобы не закатить глаза на вопрос стороны обвинения. «Сделает его». Она уже слышала такие разговоры, и они никогда не были ничем, кроме прелюдии к беспочвенным обвинениям.

— На каждом этапе после пробуждения — да.

— Он давал согласие?

Она очень намеренно не смотрит в сторону адвоката. Этот конкретный ответ они вчера вечером репетировали трижды.

— Насколько он был способен.

То есть никак.

— Согласно собранным показаниям, очнувшись в состоянии без наличия тела, господин Симада неоднократно просил подвергнуть его эвтаназии. По мнению подсудимой, это представляет собой согласие?

Вопрос на мгновение выбивает Ангелу из колеи. Она обводит взглядом зал суда, вновь отмечая разнообразие камер, направленных на неё, и отсутствие старого солдата где-либо в поле зрения.

— Эвтаназии? — беззвучно произносит господин Кьярелло на стуле рядом с ней; предназначалось ли это для её ушей или нет, она сказать не может.

— Согласие может дать только человек в здравом уме. Я сочла такие просьбы признаком того, что мой пациент находится в состоянии шока и не полностью контролирует свои умственные способности, — наконец отвечает она.

— Он также находился в состоянии шока в последующие недели, когда повторил ту же просьбу в одиннадцати зафиксированных случаях?

Одиннадцати? Она точно помнит, что их было не меньше тридцати; одна, что примечательно, была высказана уборщику до того, как после инцидента доступ не медицинского персонала в лабораторию ограничили. Но, вероятно, были и другие, о которых ей неизвестно. Она довольно быстро перестала обращать на это внимание, поскольку могла либо пытаться вывести мужчину из такого состояния разговорами, как делал бесполезный психолог, на котором настоял Моррисон, либо действительно устранить первопричину его страдания, что с самого начала уже было её целью.

Она также помнит, что число этих просьб заметно пошло на спад, когда она обеспечила пациенту доступ к базовым развлечениям в виде фильмов по его выбору. Одиночное заключение без источника стимулов неспроста считается нарушением прав человека.

— Эвтаназии? — повторяет её адвокат свой вопрос, на этот раз горячее и совершенно точно для неё, пока она обдумывает ответ.

— Вылетело из головы, — извиняюще бормочет она, отстраняясь от микрофона на трибуне. В последнее время её мысли занимали куда более важные проблемы, чем суицидальный бред пятилетней давности. Вслух она продолжает: — По моей оценке, психическое состояние пациента улучшилось бы после восстановления его тела. Что и произошло. Значительно, — учитывая, что, получив автономию для совершения самоубийства, господин Симада благоразумно решил вместо этого продолжать жить в новом теле. — Я также хотела бы указать, что ни один медицинский специалист на месте не выступил против моего плана лечения.

— А это уже неправда, — возражает её противник. — Ряд сотрудников покинул «Overwatch» в знак протеста после инцидента и назвал его причиной.

Покинул? Он имеет в виду её старых ассистентов?

— Возражение касалось сохранения жизни господина Симады, а не моего метода его восстановления, — думает она. Она не старалась запоминать их нытье. — Пожалуйста, придерживайтесь фактов.

Несмотря на некоторые заминки, если бы дело закончилось здесь и сейчас, Ангела была бы уверена, что итог окажется более или менее ей по душе. Да, её план лечения был экспериментальным, но экспериментальным был бы любой другой, учитывая, что Гэндзи Симада стал первым в истории зарегистрированным живым человеком-головой без тела. С тех пор, насколько ей известно, ни одной подобной процедуры не пытались провести, что делает её операцию единственным известным успешным случаем. Единственное, за что её действительно можно винить, — первоначальный выбор самого мощного инструмента из её арсенала для этой задачи, после чего, однако, она всё делала правильно: сначала спасла господина Симаду от неминуемой смерти, а затем занялась устранением побочных эффектов своего лечения. Суперсолдат получился в итоге или нет.

По сравнению с этим предстоящий вопрос Мины Ляо в сущности совершенно ясен. Обычное лечение не работало, и Моррисон передал женщину под её опеку. Никакой двусмысленности. Никакой серой зоны. Полностью в рамках правил. И в довершение всего её лечение, медленно, но верно, работало.

Жаль, конечно, её коллегу, чьё тело наконец нашли. Нетронутое, да, благодаря нанитам, текущим через него. Если не считать гниющих останков раздавленной головы Ляо, внутри которой обнаружилась её новая голова, конечно. Найденное оказалась совершенно новым человеком. Или новым на девять десятых, учитывая, что новая мисс Ляо появилась с теми же самыми повреждениями, которые Ангела так и не устранила до её несчастного конца.

Жаль и то, что она ничего не может сделать для клона, раз руки у неё связаны законом.

По крайней мере, её данные остаются под рукой для будущего использования, когда она снова поставит проект на рельсы.

К несчастью для всех них, дело Мины Ляо — не единственная проблема, с которой Ангеле предстоит разобраться до конца процесса.

Всё начинается со звонка господина Кьярелло, прерывающего её очередную попытку соединить чип, который она разбила молотком, не расплавив его по сломанным краям, притом так поздно ночью, что темнота уже снова уступила место дневному свету. Это оказывается желанным отвлечением от десяти часов непрерывных неудач, позволяющее её мыслям уйти от факта, что ей придётся распутать метод Дяди по охлаждению нанитов куда раньше, чем она изначально планировала, если она хочет иметь хоть какую-то надежду не уничтожить остатки своей подруги в процессе починки.

— Что-то случилось? — так она приветствует его, потягиваясь всем телом. Позвоночник у неё, что примечательно, не даёт ни ощущения, ни звука, которыми отзываются остальные кости, когда скрипят и щёлкают с облегчением. С одной стороны — признак правильной инженерии, а с другой — есть нечто вроде тоски от отсутствия.

— Это как посмотреть. Вы племянница Герберта Циглера?

Слова действуют почти как удар по голове; Ангела-то знает, поскольку теперь уже пару раз успела близко познакомиться с такими ударами.

— Почему... — Ангела сглатывает; её голос едва слышен на фоне звона у неё в ушах. — Почему вы спрашиваете?

— Потому что, в зависимости от вашего ответа, нам нужно либо заниматься контролем ущерба, либо подавать на кого-то в суд за клевету.

Три минуты — столько требуется Ангеле, чтобы оказаться у окна офиса адвокатской фирмы своего защитника, через которое мужчина впускает её внутрь и показывает нечто, похожее на жёлтую газетенку.

С первой полосы на неё смотрят два лица: одно — её собственное, обрамлённое сияющим нимбом и карикатурно невинной улыбкой. Второе, куда большее по размеру, таится на заднем плане, нависая над её фигуркой с дьявольскими рогами, растущими из головы, и столь же преувеличенной зловещей ухмылкой, едва не раскалывающей лицо пополам.

Лицо Дяди.

«Наследие семьи Циглер.»

Она берёт эту дрянь дрожащими руками, и её глаза мечутся по тексту, раскладывающему для читательского вуайеристского удовольствия сокращённую историю её жизни. Большая её часть не является каким-то секретом, но чтобы собрать всё это воедино, кто-то явно приложил усилия. И усилия, несомненно, были. Идти по бумажному следу. Проводить интервью ради историй, слухов и анекдотов с людьми, вместе с которыми она училась или работала. Выдержки из интервью, которые она сама давала за эти годы. Показания её преподавателей. Недели, возможно, месяцы работы. Там даже есть рассказы людей, якобы знавших её Маму и Папу!

И всё же, несмотря фундамент из фактов, история, рассказанная на четырёх страницах, изображает её кем угодно, только не героем, каким она является, сосредотачиваясь вместо этого на воображаемых пороках, которые автор ей приписывает, а разномастные байки кое-как исполняют роль правды: антисоциальная, эгоистичная, твердолобая, чёрствая. Там даже говорится о её якобы склонности к насилию. Насилию! Всё потому, что она однажды отправила в больницу какого-то паршивого задиру. Не то, чем она может гордится, конечно, но, насколько она понимает, у всех есть одна-две неловкие истории из детства, которые они никогда не сделали бы сейчас.

Заказная травля, внезапно и ясно понимает Ангела, и холодный свинец у неё в животе поднимается к горлу, из-за чего продолжать чтение вдруг ей совершенно не хочется.

Но продолжать она обязана. Что бы они ни нашли, она должна знать. Если её сделка с Дядей как-то раскрыта, если всплывёт, что её технология — производная от его... Забудьте суд. Забудьте тюрьму. Её репутация будет уничтожена! Почти десятилетие её усилий пойдёт прахом из-за какой-то гарпии, гоняющейся за сенсациями. Десятки миллионов жизней. Потенциально — сотни. В худшем случае — миллиарды. Катастрофа, за всю историю человечества уступающая только Восстанию омников. Если всё окажется так, и журналисты, ответственные за это, всё ещё будут живы, когда она закончит свою работу, что бы ни случилось, она лично проследит, чтобы они никогда не получили бессмертия, в котором своими близорукими действиями отказали в бессмертии стольким другим.

К счастью для мира (и для конкретного журналиста), на практике всё иначе , хотя то, о чём статья всё же рассказывает, вряд ли приносит Ангеле утешение.

Во многом это домыслы. Но, к меньшему счастью для неё, домыслы основаны на тщательном расследовании. Как люди, стоящие за этим всем, добрались не только до её старых учителей, но и до одноклассников, их родителей и — хуже всего — пациентов Дяди тех времён, она не имеет ни малейшего понятия. Перечисленные имена даже не пробуждают у неё воспоминаний, но по крайней мере некоторые описанные события — да: например, первая операция, которую она когда-либо провела к восторгу друзей в одном из их садов, и нагоняй, который получила от их родителей после. Так что, скорее всего, это не выдумка. Не всё, во всяком случае.

Больше всего тревожат истории, рассказанные выжившими подопытными Дяди, которые описывают маленькую светловолосую девочку, мелькавшую на краю их восприятия, а иногда — голос или даже помощницу, рыскавшую по самодельной операционной.

Это ничего не доказывает. Она никогда не разговаривала с пациентами и взаимодействовала с ними лишь настолько, насколько могла помогать в процедурах Дяди, когда их осознанность была на уровне сильно одурманенного ленивца. Вот только это те же самые истории, с которыми, как она помнит, отказалась иметь дело почти два десятилетия назад, когда в одиннадцать лет её по дороге домой увезли в полицейский участок. Едва ли доказательство. Но их более чем достаточно, чтобы строить предположения.

И предположений хватает. О том, что она видела. Что делала. И о молчании, которое с тех пор хранит на эту тему. Ничто из этого не является прямым обвинением, вероятно потому, что свалить такую вину на ребёнка трудно, если не считать того, что затем статья не теряет времени и связывает её взрослые подвиги со временем, проведённым под опекой Дяди. Словно она не доказывала сотню раз при каждой представившейся возможности, что лучше него. Словно с тех пор она не посвятила каждый день своей жизни тому, чтобы быть силой, улучшающей мир.

Этого достаточно, чтобы холодный свинец в её животе вскипел. Мало того, что ей приходится делить с ним фамилию, теперь ещё люди приписывают ему заслугу в том, кем она стала? До сегодняшнего дня худшее, с чем ей приходилось сталкиваться, — дурацкие шутки в университете, которые, при всей своей раздражающей природе, заодно убеждали её, что никто всерьёз не рассматривает возможность, будто их связывает что-то, кроме фамилии. А теперь? Что весь мир узнает? Что её жизнь, её работу, её имя навеки соединят с его? Он не заслуживает ни крупицы этого. И она, если уж на то пошло, тоже.

И всё же — она заставляет себя втянуть в лёгкие укрепляющий вдох — это не достаточная причина, чтобы обречь кого-то на смерть. Даже если у неё есть смутное подозрение, что этот идиот с радостью ухватился бы за возможность разрушить жизни миллионов, включая собственную, узнай он полный масштаб её связи с Дядей.

— Вам нужно выпустить заявление, — произносит господин Кьярелло, когда она откладывает газету, теперь смятую по краям там, где она её держала.

Что?

— Зачем? — она распутывает уже сцепленные руки и остаётся неподвижной в кресле, намеренно бросая вызов каждому позыву встать и начать двигаться.

— Чтобы в этом вопросе публика встала на вашу сторону, — говорит мужчина тоном, к которому, как думает Ангела, у любого неплатящего клиента обязательным приложением шла бы приподнятая бровь.

— Как моё родство с ним относится к делу?

— В теории никак. На практике — очень даже.

Восприятие, объясняет мужчина, играет в суде не меньшую роль, чем доказательства. Правосудие, может, и слепо, но люди, которые его вершат, — нет. Да, не должно иметь значения, что её вырастил преступник, лишившийся лицензии за врачебную халатность. Ровно как не должно иметь значения, что её работа прямо сейчас спасает жизни по всему миру. Но значение имеет и то и другое. Человеческий разум мыслит узорами, и, сколько бы сознательных усилий ни прилагалось, он свяжет её поступки с поступками её дяди, а это затем повлияет на мнение о ней самой. Хуже того, люди — животные социальные, склонные позволять чужим мнениям окрашивать собственные суждения. Если климат вокруг её имени испортится, то испортится и её дело в суде, не говоря уже о жизни за его пределами. Подать новости в её собственной трактовке поможет этому противостоять. В зависимости от самой трактовки, может даже помочь ей. Возможно. По крайней мере, не навредит.

— Итак, — заключает господин Кьярелло, указывая подбородком на газету, лежащую между ними. — Сколько здесь правда?

Пальцы Ангелы впиваются в подлокотники. Сколько она может сказать? Сколько будет благоразумно раскрыть? Не всё. Никогда не всё. Очевидно. Но это не те вопросы, которые следует задавать. Как и всегда, настоящий вопрос в том: сколько ей нужно сказать?

Промолчать было бы идеально, но ситуация — полная противоположность идеальной. Сослаться на неведение не выдержит даже беглой проверки. Не при том, что вся квартира, где она когда-то жила, была одной большой лабораторией или, на худой конец, складом приспособлений Дяди. Не при том, что выжившие помнят её присутствие. В суде это, конечно, сработало бы, но не в суде общественного мнения, где вера ценится выше доказательств.

Она вскакивает на ноги и начинает мерить комнату шагами, ища облегчения от тлеющего жара в спине.

— Мисс Циглер?

Она могла бы просто отказаться. Каким было её детство, никого, кроме неё, не касается. Она никогда не позволяла этому на себя повлиять и выросла в благо, которое должно ценить всё человечество, а не... не в какого-то кровожадного безумца, бегущего от закона. Вот она, стоит перед судом, высоко подняв голову, чтобы все видели: ничего дурного она не совершала. Пусть люди клевещут, если хотят, — это не впервые и не в последний раз, она знает. Её поступки будут говорить громче любых слов. Всё в порядке, я буду в порядке.

Но она ведь делает это не ради себя, верно?

— Я не... — она обрывает себя, не находя слов. — Мой дядя был... — она пытается снова, и с тем же результатом.

Она останавливается, снова разъединяет заламываемые руки, подносит их к вискам, затем проводит вверх по коже головы и обратно вниз, вновь переплетая пальцы.

— Он считал, что это... познавательно. Для меня. Смотреть, — участвовать. Помогать. Резать и зашивать — и самой быть разрезанной и зашитой в ответ. Нет учителя лучше личного опыта, говорил он. Чему должны были научить её узоры, вырезанные на коже, она давно перестала пытаться понять.

В тишине, повисшей над офисом, раздаётся щелчок. Потом ещё один, и ещё.

— Ясно, — это слово отрывает взгляд Ангелы от старого кухонного стола двадцатилетней давности и возвращает к мужчине перед ней. — Вы, э-э... хотите кофе?

Она моргает; словам требуется мгновение, чтобы обрести смысл.

— Чай, пожалуйста. Четыре ложки сахара.

Составление ответа занимает у них почти до полудня; её собственной истории, чтобы напомнить людям о вещах, которым уделили подозрительно мало внимания. Истории о шестилетней девочке, чьи родители умерли всего несколько месяцев назад. О том, как она переходила из одного лагеря беженцев в другой, о днях, проведённых в унынии, голоде и страхе. О дне, когда последний оставшийся родственник пришёл забрать её оттуда, вернуть ко всем хорошим вещам, которые она раньше принимала как должное. Вернуть к какому-то подобию нормальности — или тому, что она стала считать таковым в новом доме.

Истории о бедной маленькой сироте, которая просто не знала лучше и делала, что ей велели.

От этой истории у неё зубы тянут с невероятным желанием выдрать их с корнем. Жалостливая история от начала и до конца, созданная затем, чтобы дергать читателей за струны души и заставить их сочувствовать маленькой Ангеле Циглер. Она не раскрывает ничего, что уже не подразумевалось в статье, на которую отвечает, и Ангела больше всего на свете хочет удалить её в ту же секунду, как текст дописан.

Сойдёт.

Какова реакция публики, Ангела не знает. Её адвокат пообещал заняться этим вопросом, и она ему позволит. Довольно скоро всё закончится, она снова сможет целиком посвятить себя работе, и ничто из этого не будет иметь значения. Да и к тому же, с той славой, которую она обретёт, когда завершит свой великий труд, вопрос её детства рано или поздно неизбежно всплыл бы. Она предпочла бы, чтобы этого не случилось, но под опекой Дяди она жила не затворницей. У неё были друзья, учителя и соседи, с которыми она регулярно взаимодействовала. Логично, что достаточно решительный человек, не говоря уже о журналисте, мог пролить свет на этот вопрос в любой момент её жизни. Откровенно говоря, удивительно лишь то, что это заняло столько времени.

Если бы ей пришлось ставить, Ангела поставила бы на то, что толчком к истории стала её преждевременно предполагаемая смерть, а всё последовавшее лишь сделало её тему ещё более притягательной. И разумеется, они опубликовали эту статью сейчас, в самый неудобный момент, а не после суда, когда она докажет свою невиновность во всех правонарушениях. Продажи всё-таки сами себя не поднимут.

Может, так даже лучше. Лучше, что её вынудили ответить. Что её недоброжелателям дали, на чём сосредоточиться, вместо того чтобы копать всё глубже и глубже в её прошлом и настоящем, пока они не откроют что-то такое, о чём ей действительно нельзя позволить им узнать. Это, по факту, пустяк.

— Это не пустяк, — возражает мама позже тем же вечером, когда они с Бригиттой встревоженно звонят ей по видеосвязи, услышав новости. — Это была не их история, чтобы её рассказывать.

Не их. Но будто это имеет значение.

— Я ничего не могу с этим сделать, — повторяет она. — Пытаться как-то спорить и бороться сейчас принесёт мне больше вреда, чем пользы. Нельзя, чтобы казалось, будто я что-то скрываю. Особенно после того, что сделала ООН.

В их разговоре повисает тишина; все они, без сомнения, думают обо всех вещах, которые есть что скрывать, — в той мере, в какой каждая из них о них знает.

— Так мы просто ничего не делаем? — тишину нарушает Бригитта. — Должно же быть хоть что-то, что мы можем сделать.

— Я уже кое-что сделала, помнишь?

— Ага, опустила голову и... — девушка обрывает себя, морщась от толчка матери в бок.

— Она хотела сказать...

— Всё нормально, — сквозь зубы выдавливает Ангела. Она точно знает, что Бригитта хотела сказать: правду. Но не все победы добываются сражением. Что даст ей борьба, кроме неуместного чувства гордости? В конечном счёте важны результаты, и если ради них нужно опустить голову, она опустит. — Я справлюсь. Спасибо, что позвонили. Передайте папе привет от меня.

— Ангела...

— Спокойной ночи, — она обрывает звонок и начинает мерить спальню шагами, чтобы выплеснуть избыток энергии от раздражения, текущей по её телу, но резко замирает от незнакомого звука входящего сообщения на её новом телефоне.

Сообщение от Бригитты.

«Прости меня»

Ангела грызёт губу до той степени, которая у кого угодно другого означала бы синяк, и в голове у неё за одно мгновение проносится полдюжины ответов: «Всё нормально». «Не стоит». «Ещё как стоит». «И что». «Переживу». «Тоже прости меня». За следующие минуты появляются ещё полдюжины, но ни один она не отправляет. Пока на экране не вспыхивает второе сообщение.

«Я тебя люблю»

Она вздыхает.

«Я тоже тебя люблю.»

Они не виноваты, что не понимают лучше. Ситуация раздражает, да, но всё могло быть куда хуже. Два десятилетия она провела, распутывая тайные секреты технологий Дяди. Делая их лучше. Делая их своими. Хотя имплант, закреплённый в её сердце, может работать сходно с сердцем её собственной конструкции, их внутреннее устройство не могло бы быть более различным. Сравнивать их — всё равно что сравнивать клубок шпагата с его же размотанной массой, отданной на неделю помету котят для развлечения. Элегантность, ясность и функциональность с одной стороны, полный, непостижимый хаос — с другой. Одно готово к использованию любыми руками, другое навеки безнадёжно спутано.

Уже сейчас её работа превосходит его. Да, она пока не может вернуть человека из мёртвых, но и что с того? Сколько фабрикаторов Дядя мог построить за год? Сколько жизней он спас бы этим в сравнении с одним заводом, ежедневно выбрасывающей сотни её собственных разработок? Большинство смертельных ран вызваны не травмой мозга. Даже если бы Дядя сегодня свернул на верный путь и целиком посвятил себя спасению людей, а не играм с их жизнями, сколько десятилетий понадобилось бы ему только на то, чтобы догнать уже совершённое ею добро?

Но он не свернул. И не свернёт. И всё же, всплыви вся правда её детства, его имя как изобретателя произносили бы рядом с её. Оригинал. Чертёж. И она — преемница. Производная. Навсегда. Каким бы ни был масштаб её успеха.

И даже это далеко не худшее из того, что могло случиться.

Эта мысль сопровождает её, когда спустя несколько дней господин Кьярелло вручает ей список одобренных судом психиатров, к одному из которых она должна записаться до финального слушания, теперь отложенного на две недели.

Ей стоит огромных усилий не разорвать лист ровно посередине.

Вместо этого она аккуратно складывает страницу пополам и всё это время борется с желанием продолжить, превратить её в бумажный самолётик и отправить прямиком в мусорную корзину у двери.

Закономерно. Было бы против устоявшейся закономерности, если бы что-либо, связанное с Дядей, когда-нибудь оказалось простым. Ну конечно, история её детства всплыла именно тогда, когда она уже была готова оставить это мерзкое злоключение позади. Ну конечно, это не могло просто забыться после небольшой корректировки подачи. И ну конечно же, суд потребовал психологической оценки сейчас, когда её дело практически гарантировано, словно в последней отчаянной попытке сделать всё это бессмысленным.

— Мысли? — спрашивает она адвоката.

— И молитвы, — бормочет он, заслуживая укоризненный взгляд клиентки. — Простите. Не думал, что они вытащат мозгоправа в последний момент. Я кое-что изучил и рекомендовал бы одного из этих троих — они самые старые, с наибольшей вероятностью погрязшие в рутине. Вы когда-нибудь уже проходили что-то подобное?

— Не было причины.

Он моргает, раз, потом два.

— Ясно, — наконец произносит он. — Что ж, я могу подготовить вас хотя бы к части этого.

Стон проталкивается через её горло от феноменальной траты времени, какой грозит обернуться это новое развитие событий.

— Мы не можем это обжаловать? — то, что её заставили публично распространяться о проведённом ею времени с Дядей, уже было перебором. Откровенно говоря, она предпочла бы ещё месяц, а то и два провести под землёй, чем терпеть, как её историю разбирают по косточкам, чтобы приписать что-то в её настоящем далекому прошлому.

— Не особо. Не когда именно суд первым этого потребовал, — мужчина качает головой, и на его лице проступает задумчивость. — Хотя странно. Обычно ожидаешь, что они сделают это в начале, а не в конце. Особенно с учётом того, как недавно вас спасли. Это может подорвать всё разбирательство до сих пор.

Слова заставляют Ангелу замереть, резко фокусируя разрозненные мысли, которые до сих пор лениво пузырились где-то под поверхностью осознанных соображений. Верно. Позволить почти всему процессу пройти, только чтобы затем потребовать психиатрическую консультацию, способную потенциально поставить под сомнение всё, что она сказала, было бы странно.

Если только в этом как раз и смысл.

Заговор про суперсолдат не имел под собой ни одной опоры, пока она сама не предоставила ему одну, только чтобы он всё равно развалился. Каких бы нетрадиционных методов она ни придерживалась, её терапия Гэндзи Симады вполне укладывалась в параметры, дозволенные ей как лечащему врачу, и, независимо от этого, несла печать одобрения командира «Overwatch», что перекладывало юридическую ответственность за выбор экспериментальной процедуры на него, а заодно придавало правдоподобие тому, что она винила в некоторых своих конструкторских решениях программу суперсолдат Моррисона. К случаю Мины Ляо, по словам её адвоката, не подступить. На следующем слушании её бы оправдали по всем пунктам, и она снова получила бы свободу практиковать врачебную деятельность.

То есть если только не случится что-то, что обесценит разбирательство. Что-то вроде признания её не в здравом уме.

Почему именно сейчас? Что ж, а зачем применять предохранитель с самого начала? Разумеется, только теперь, когда дело повернулось в её сторону, в ход пойдут более грязные методы. Более того, её острота ума всегда была вне подозрений. Там, где жизнь человека послабее война разбила бы вдребезги, она подобрала осколки, какие смогла, и продолжила, как умела, будучи всего лишь шестилетним ребёнком. Там, где человек послабее рухнул бы под тяжестью стараний Дяди, она не только выстояла, но и в последующие годы использовала их в полной мере. Да она даже привлекла к себе новых родителей, которые взяли её к себе, ради всего святого! Никакое ничтожество не смогло бы такого сделать. Что до неё, уже одно это составляет изобилие доказательств её способности, и всё же это ещё не всё! После удочерения она пронеслась через образование к блестящей карьере в «Overwatch», ни разу не нуждаясь ни в какой форме так называемой профессиональной помощи. Всю жизнь она была самим воплощением психической устойчивости и стойкости. Без этого нового направления атаки, открытого её недоброжелателям, поставить под сомнение её здравомыслие было бы почти невозможно.

Ангела полагает, что было наивно с её стороны ожидать беспристрастности суда в разбирательстве. В конце концов, он представляет кантональные власти точно так же, как и обвинение. Судье было, ой вы только гляньте, достаточно удобно промолчать в вопросе превышения полномочий ООН, когда вторая половина команды уже выступала против, поддерживая иллюзию нейтралитета. Этот ход ведь даже её обманул. Но теперь маски сброшены, и она знает: в зале суда у неё не один враг, а два. Или больше. Сколько присутствующих журналистов с радостью бросили бы её волкам на растерзание ради пяти минут славы? Сколько пуристов хотели бы запретить ей совершенствовать человеческий род? Сколько ещё бессмысленных препятствий ей предстоит преодолеть, брошенных ей на пути теми самыми людьми, которых она собирается спасать?

Имеет ли это значение?

Она не остановится и никому не позволит себя остановить. Как бы прискорбно ни было человеческое сопротивление улучшениям, но это факт не изменить, и у неё нет способа с ним разобраться, кроме как признать и учесть. Люди будут пытаться её остановить, и она не должна им позволить.

В конечном счёте всё настолько просто.

Именно с этой убеждённостью Ангела готовится к предстоящей битве, а это будет именно битва, она знает. Как и в суде, каждое её слово используют и извратят, чтобы ударить по ней в ответ, если позволить. Каждое её предложение разберут, растерзают и выпотрошат в поисках смысла, которого там нет.

В день назначенной встречи Ангела приземляется перед невзрачным офисным зданием, один этаж которого превратили в центр психологической помощи, где и должен состояться её допрос. По какой-то причине она представляла себе больше цвета, чем способны предложить её чувствам агрессивно-безликие стены. Даже окна нет, чтобы пролить немного естественного света на длинный бетонный коридор, где она ловит себя на том, что постукивает ногой, прежде чем её наконец впускает внутрь седеющий мужчина неопределённого возраста — где-то между семьюдесятью и девяноста. Она гадает, каким ремеслом он промышлял во время войны. Остаётся надеяться, чем-то более полезным для раненых, чем разговоры об их чувствах по поводу утраченных конечностей.

В представлениях он достаточно приветлив, и этот налёт Ангеле немедленно хочется содрать с его лица. Фасад, чтобы она расслабилась, прежде чем он безжалостно вгрызётся в её прошлое в попытке уничтожить её. Сознательно или нет. Значения не имеет. Всё, что будет сказано здесь, используют против неё.

К счастью, ей предлагают кресло, а не один из тех нелепых диванов, которые она помнит по штаб-квартире с тех редких случаев, когда у неё возникала необходимость заглянуть к психологу.

— Давайте начнём с дня, когда Гэндзи Симада был передан под вашу опеку, — таков первый ход, который выбирает мужчина.

Ничего неожиданного. Прежде всего его работа — определить её пригодность к участию в суде, а это по необходимости подразумевает изучение мыслительного процесса, за который её обвиняют. На этом фронте Ангела не тревожится: она уже напролом прошла через разбирательство, и её логику признали. Испытание начнётся позже, когда мозгоправ попытается связать её действия со временем, проведённым с Дядей.

Она уверенно проводит мужчину через тот роковой день. Сначала Командир и его карт-бланш. Затем её выбор лечения и причины этого выбора. И наконец момент, когда она приняла решение лишить господина Симаду тела.

— Это была ваша первая мысль? Отрезать ему голову?

По правде говоря, Ангела уже не помнит, сколько идей возникло у неё в тот момент. Наверняка не первая, хотя бы из-за сложностей, присущих обезглавливанию пациента, но, даже если бы так и было, признание не помогло бы её делу.

— Разумеется, нет. Просто это был тот вариант, в котором я была наиболее уверена как в способном сохранить моему пациенту жизнь в тот день.

— Уверенность, основанная на ваших прежних испытаниях на животных, верно?

Не на животных. И не её. Но ему незачем это знать.

— Да.

— Когда вы впервые задумались о разработке такой процедуры?

В её мыслях всплывает образ головы — здоровой, бодрой и слишком уж громкой. Как и ветчина с колбасой, которые Дядя держал прямо рядом с ней в холодильнике.

— Где-то в университете? Когда я читала о предыдущих неудачных попытках и их истории.

Больше всего Ангела назвала бы вопросы нудными. На большинство она уже отвечала в суде, а на оставшиеся отвечает всю свою жизнь. Почему пластиковое тело? Потому что оно работает! Потому что это было самое быстрое решение причины страданий господина Симады. Оставь она его в нежной заботе штатного психолога базы, мужчина и по сей день оставался бы головой, которой ежедневно говорили бы, что его страдание обоснованно и оправданно, или какой ещё чушью их порода травит пациентов вместо настоящего лечения. Она же тем временем не только исправила свою первоначальную ошибку за считаные недели, но и улучшила оригинал!

Примерно полчаса они проводят так, пока старичок наконец не решает перейти к сути.

— Расскажите мне о вашем дяде.

Она не вздыхает, хотя выходит опасно близко, с нежностью вспоминая более простые времена, когда для победы было достаточно молчать перед лицом вопросов. Уже не ребёнок, ныне она таким только навредила бы своему делу.

И всё же. Облегчать задачу другому она не обязана.

— Что тут сказать? Он преступник, злоупотребляющий доверием, которое пациенты оказывают врачам, ради собственных эгоистичных желаний.

— Такое впечатление он оставил на вас за время, проведённое с ним, или такое вы приняли позже?

— Трудно сказать, — тянет она. — Прошло двадцать лет. Именно таким я его помню.

— Вы считаете, что время, проведённое с ним, сыграло роль в выбранной вами карьере?

— Я решила стать врачом задолго до знакомства с ним, — она не огрызается, лишь потому что ждала этот вопрос. — Мои родные родители были врачами.

— Понимаю, — старикашка кивает, что-то проверяет в записях и продолжает: — Как, по-вашему, смерть родителей повлияла на вашу жизнь?

Проходит несколько секунд, прежде чем Ангела способна собрать нечто похожее на ответ хотя бы в уединении собственного разума, не говоря уже о словах для чужих ушей. Что это за сраный вопрос такой? Как смерть всей семьи, которая у неё была, повлияла на неё в шесть лет? Он это серьёзно?

— Плохо.

— А если поподробнее?

И так всё продолжается.

— После удочерения как бы вы описали отношения, которые вы установили с вашими сверстниками?

— ...Нормальные? — она прикладывает усилие, пытаясь вспомнить то немногое, что осталось в памяти от детей, с которыми она ходила в школу.

— Можете описать?

— Не особо. Ничего не вспоминается. Но между нами никогда не было проблем.

— А что насчёт вашего состояния? — состояния? А. Этого. — Как вам кажется, оно сыграло роль в том, как вы взаимодействовали с другими детьми?

— В том, как они взаимодействовали со мной, — допускает она. Нужно дать ему что-то, иначе её сочтут несговорчивой, и это кажется достаточно безобидным. — Вряд ли они смогли привыкнуть к тому, какой маленькой я была. И шведский я тогда знала ещё не слишком хорошо. А к тому времени, как я их узнала получше, я уже уехала в университет.

— Ясно, ясно. А как насчёт друзей, которых вы оставили в Германии?

Фырканье вырывается у неё раньше, чем она успевает хоть как-то его сдержать. Хотя, по правде говоря, даже при предупреждении она, возможно, не смогла бы удержать его, учитывая усмешку, упрямо прилипшую к её губам после.

— Никто не поддерживал связь, если хоть кто-то выбрался оттуда.

— И почему же?

Если у неё когда-либо и были сомнения в том, провоцирует он её или нет, этот вопрос развеивает их полностью. Почему? Будто кому-то нравится слушать, как хорошо другим живётся с новыми родителями, домом и всем прочим, чего ни у кого из них не было. Будто приятно слышать, что у оставленных позади по-прежнему нет почти ничего. Будто между ними и ей оставалось больше общего, чем между ней и детьми Стокгольма.

Последнюю часть она в последующем объяснении не упоминает, прекрасно зная, что её блестящий ум лишь извратят, чтобы бросить тень на её социальную жизнь. Словно ей было бы лучше притворяться. Словно что-то из этого имело значение. Она не помнит ни одного имени среди её так называемых друзей. И правда, почему должна? Она не сомневается, что Бригитта не назвала бы и половины одноклассников из средней школы.

Впрочем, фигуральная вишенка на торте ещё впереди.

— А что насчёт ваших романтических партнёров?

— Я асексуальна, — отвечает она, на этот раз радуясь возможности просто констатировать чистую правду и пребывая в оптимистичной наивности, будто на этом всё и закончится.

— О? — мужчина, тоже впервые, выглядит искренне удивлённым. — Вам ставили диагноз?

— Да, — она сама.

— Вы пробовали лечение?

— Меня интересовал только сам диагноз.

В их разговоре возникает небольшая пауза, пока мозгоправ снова занимается своими записями, что-то вычёркивает и пишет новое вместо старого. Затем наконец говорит:

— Ваш дядя когда-нибудь делал что-нибудь, что могло это вызвать?

Она не вскакивает с места — движение заканчивается где-то между резким судорожным рывком и попыткой поправить позу в кресле, пока её разум несётся со скоростью тысячи километров в час, мгновенно прыгая к худшему возможному выводу, прежде чем более рациональная часть догоняет смысл слов и останавливает всякое движение. Он не может знать. Никак не может знать. Кроме её семьи, больше никто не знает, и они никогда не расскажут.

Значит, он говорит не об экспериментах. А значит...

— Нет, — отвечает она настолько ровным тоном, насколько только может.

Вот только теперь, когда её заставили об этом подумать, Ангела не может вспомнить, чтобы Дядя хоть раз приглашал в дом компанию какого-либо рода, и хотя вне дома он бывал достаточно часто, она также не может представить, чтобы он лгал о цели своих вылазок. Не то чтобы он когда-нибудь старался скрывать что-либо ещё. Она могла бы спросить его о возможной схожести между ними, полагает она. Если когда-нибудь её это вообще будет заботить.

К тому времени, как допрос наконец заканчивается, Ангела ловит себя на том, что смотрит в окно, представляя, как выпрыгивает из него на каждом втором вопросе (а именно они неизменно оказываются провокационными), до такой степени, что после окончания именно туда первым делом несут её ноги, а не к двери. Ей говорят ожидать результатов до суда и без лишних церемоний отпускают.

Два дня требуется этому шарлатану, чтобы изложить оценку письменно. Что у него заняло столько времени, Ангела сказать не может. Получи она такую же задачу, она могла бы выдумать подобные небылицы за час-другой без малейшей потери точности, что бы ни написала. Как и ожидалось, её сочли способной предстать перед судом. Остальная часть экспертизы, похоже, тоже представляет собой лучшую попытку похоронить её под таким количеством ярлыков, какое только прилипнет, и каждый бессмысленнее предыдущего.

Склонность пренебрегать мыслями и мнениями других? И что она должна делать с мыслями и мнениями, стоящими прошлогоднего снега? Завышенное чувство собственной значимости? Она значима! Объективно, к слову. Не будет преувеличением как минимум включить её в число претендентов на звание самого важного человека в мире из-за характера её работы. И это не говоря уже о наглой лжи, рассыпанной повсюду. Трудности с эмпатией? У неё? Она посвятила жизнь помощи другим. Всё, что она когда-либо делала, было направлено на облегчение человеческих страданий. Трудности с поддержанием отношений? Какие отношения она когда-либо не сумела поддержать из тех, которые собиралась сохранить? И что это за чушь об отчуждённости от сверстников? Как ей вообще отвечать на подобный откровенный бред?

Естественно, все её предполагаемые проблемы укоренены в трудном детстве. Застарелая любимая песенка всякого бесполезного шарлатана, продающего себя миру как помощника.

Всё это служит одной цели: изобразить её чем-то неисправным, будто она ещё во время стажировки в «Overwatch» не добилась в десять тысяч раз большего, чем старикашка, очерняющий её подобным образом, успеет сделать к своему смертному одру. Это даже не диагноз (и, насколько Ангела понимает, никогда им быть не могло), а просто ворох признаков, указаний и «возможно». Для чего-то большего им потребовались бы несколько сеансов, сам документ так и говорит. Мартышкин труд. Куратор у неё в университете завалила бы её работу, представь Ангела хоть наполовину столь расплывчатый текст, когда от неё требовали диагноз.

— Ладно, хорошо, — подытоживает господин Кьярелло, прочитав присланный файл.

— Хорошо? — повторяет она, сбитая с толку. Ничего во всём этом не хорошо.

— Ничто из этого не меняет того, что мы уже установили. Ваши мотивы. Ваши цели. Так что да, хорошо. Только, только... если что-то из этого всё же всплывёт? Дайте мне разобраться.

Несмотря на заверения мужчины, Ангела остаётся настороже до самого финального судебного слушания, ожидая новых подлых ходов, потому что если для них и было время, то именно сейчас. Из всех её предполагаемых проступков случай Мины Ляо всегда был самым очевидным. Все процедуры сохранены, записи из Осло учтены, её собственная документация всего плана лечения передана на рассмотрение, так что пространства для трактовок не осталось. Директор, может, и не давала ей разрешения использовать своё тело для экспериментов, но, поскольку она не умерла, это и не требовалось. Женщину просто передали под её опеку, она даже заставила Командира лично подписать выбранное ею лечение. Вот будь это ещё один случай вроде Гэндзи Симады, это всё ещё могло бы представлять проблему, но, в отличие от случая господина Симады, здесь есть записи и свидетельские показания, вне всяких сомнений доказывающие, что благодаря её лечению мозговая активность коллеги в коме измеримо возросла. Обезглавливания тоже не было, а Ангела уже успела понять, что его крайне трудно подать людям, даже когда оно совершенно безвредно или откровенно полезно.

Но СМИ не роняют ей на голову новую бомбу, а в её почте не появляется нежелательное уведомление об очередном обходном маршруте в её деле. Самое серьёзное сопротивление в последние несколько дней перед завершением процесса оказывает ей собственное тело, отказывающееся отключаться на запланированный сон в ночь перед большим днём. Ангела наполовину ожидает, что по дороге в суд её собьют ракетой, но она не только добирается до места без помех, но и делает это без толпы репортёров, бросающейся на неё с оскаленными зубами.

Верный своему слову, её адвокат перехватывает всё, что касается её прошлого, и возвращает дело в настоящее, где все факты работают в её пользу. Лечение Ляо работало, было хорошо задокументировано и, главное, законно. Всё прочее, утверждает он, к делу отношения не имеет.

Остаётся лишь один вопрос без ответа.

— Мина Ляо тоже была частью программы суперсолдат?

— Я не знаю, — отвечает она, и, учитывая всё, вполне честно. — Командир Моррисон ни разу об этом не упоминал.

Несмотря на заверения господина Кьярелло, когда объявляют последний перерыв, чтобы председательствующие судьи обсудили решение, в груди у неё всё равно оживает гнездо червей. Возможно, дело в опыте последних двух месяцев, а возможно, просто в самом ожидании, но она не может отделаться от чувства, что в самый последний миг что-нибудь пойдёт не так; что ради полноты картины на её путь бросят последнее препятствие. Она держит себя в руках как может, её каблуки под стулом выбивают яростный ритм, её кончик большого пальца почти застрял между клыками, а её глаза прочёсывают аудиторию в поисках потенциальной угрозы.

Но, впервые с начала всей этой неразберихи, всё идёт по плану.

— По пункту об участии в заговоре с целью незаконного создания суперсолдат, ввиду отсутствия достаточных доказательств, суд снимает обвинение.

Краем глаза Ангела ловит довольный кивок господина Кьярелло.

— По пункту о врачебной халатности за время службы агентом «Overwatch» суд признаёт подсудимую невиновной.

Её тело отпускает не сразу; требуется несколько минут, чтобы это полностью дошло до неё среди последующих завершений формальностей и шума, но, когда Ангела наконец замечает это, она готова поклясться, что сбросила с плеч рюкзак, набитый камнями. Даже постоянный зуд у основания её крыльев стихает, будто она только что час парила в небе, гоняясь за вспугнутыми птицами между лесными соснами. Она даже не помнит, когда в последний раз делала что-то подобное, настолько занята она была работой что до Инцидента, что после.

Давно назревшее желание, решает она, пожимая поздравляющие руки и снабжая присутствующие СМИ материалом для заголовков. До начала спасения Афины ещё есть время, так что у неё остаётся немного пространства, чтобы позволить себе быть не на пике эффективности. Может, она даже наконец найдёт время полностью исправить этот проклятый зуд. Или, по крайней мере, отыскать его причину, чтобы заняться ею позднее.

Посещение дома, к несчастью, ей придётся отложить, пока её дела здесь не завершены полностью. Как бы ей ни хотелось провести выходные в Стокгольме, она не может позволить себе оставить Цюрих без своего присутствия, если действующие силы снова решат прощупать почву.

Прежде всего — вопрос лицензии. Теперь, когда суд завершён, Департамент здравоохранения наконец может снять отстранение, о чём Ангела не забывает им напомнить, заехав в офис сертификации сразу после процесса.

Во-вторых, Афина. Насколько она может судить, ООН добилась хорошего прогресса в зачистке, пока она была занята судом. Процесс она отмечала каждый день: тысячи квадратов десять на десять метров, медленно освобождающихся от обломков, и новое временное строение, возводимое на их месте для хранения сломанного оборудования.

В-третьих, ей нужно организовать перевозку всех своих вещей в Стокгольм — включая лом на несколько серверов, который она очень не хотела бы показывать кому бы то ни было после его будущего приобретения. Её квартира служила ей на протяжении работы в «Overwatch», но без лаборатории за пределами помещения её недостаточно ни для общих нужд, ни для надёжного содержания её ИИ. Она могла бы снова переехать к родителям, уверена она, но, хотя при доме Линдхольмов и есть мастерская, скрыть характер своих исследований там было бы, к сожалению, почти невозможно — а она уже знает, что родители их не одобрят. И ладно. Ей нравится проводить с ними время, но последние четырнадцать лет она живёт одна и успела привыкнуть распоряжаться пространством как хочет. Что-нибудь неподалёку, решает она, чтобы присматривать на случай чрезвычайной ситуации.

Пока же Ангела рада оставить всё это в стороне, хотя бы ненадолго, намереваясь вместо этого исполнить давно заброшенное желание и провести остаток дня в полёте. Она это заслужила, думает она. И ей будет полезно как следует перезагрузиться и вернуть мысли с рельсов, по которым они мчались последний месяц, обратно к работе.

Она задерживается в своей квартире ровно настолько, чтобы написать семье хорошие новости с обещанием позвонить позже — и переодеться во что-то потеплее для предстоящего полёта, — а затем вставляет наушники и на полной скорости взмывает с балкона в небо, вверх и вверх, пока холмы вдали уже не заслоняют горы за ними, а воющий ветер почти не заглушает крик в её ушах. Она останавливается только тогда, когда ей не хватает дыхания, и каждый её вдох обжигает резкой, ледяной болью, после чего она срывается к выбранной наугад вершине, холодный воздух болезненно кусает ей кожу даже сквозь слои полиэстера и кожи одежды, выжимая из её лёгких простор, а из её разума — мысли.

Под закрывающей рот водолазкой у неё растягивается улыбка. Жаль, что она не может делать это каждый день.

На её максимальной скорости дорога выходит не слишком долгой — всего около получаса, прежде чем она приземляется возле креста, установленного на заснеженной горной вершине, пугая одинокого туриста, наслаждавшегося рядом передышкой, ровно на ту секунду, которая требуется ему, чтобы её узнать. Из-за недавних ли событий или тех, за которые она предпочла бы быть известной, Ангела не спрашивает и не задерживается дольше той минуты, что нужна ему, чтобы попросить фотографию с ней у креста. С раскрытыми крыльями, разумеется.

В следующую минуту она прыгает с обрыва вниз, в долины, прорезающие Альпы, ни разу не поднимаясь выше нескольких метров над землёй, а порой опускаясь так низко, что могла бы коснуться её, лишь протяни руку. Безрассудно, возможно, для кого-то другого. Ничуть не так, как нырнуть прямо мимо кустов и вниз, в долинные леса, ничуть не сбавляя скорости, где в любой миг её отделяет доля секунды от того, чтобы напороться на сухую ветку или сломать пополам даже укреплённый позвоночник.

В конце концов она всё же врезается: человеческий мозг не успевает реагировать на препятствия, появляющиеся на скоростях, в несколько раз превышающих те, к которым он эволюционно приспособлен. Но боль быстро проходит, оставляя Ангелу распластанной на земле с довольным вздохом, несмотря на корни, впивающиеся ей в спину, и тишину, оставшуюся после пропажи наушников. Она запоминает это ощущение на будущее, когда придёт время и она не будет чувствовать ни боли, ни неудобства, даже если её будут разрезать пополам. Однажды. И теперь уже не так долго.

Сегодня она вновь расправляет крылья, держа на прицеле ещё одну горную вершину.

Когда она возвращается домой, на улице уже темно; напряжение, державшее её крылья, полностью рассеялось, а сама она куда свежее, чем мог бы быть любой другой человек после падений, пережитых во время прогулки. Она вешает куртку и стягивает с себя дополнительную пару брюк — обе вещи теперь по виду заметно хуже, чем когда она их надела, — намереваясь смыть у раковины грязь, забившуюся ей под воротник. Душ ей можно будет поискать утром, после сна, которого её нервы лишили её прошлой ночью. В любом случае прошло всего три дня, а простыни она ещё не меняла с тех пор, как её откопали, так что для них это не потеря.

Однако прежде всего она проверяет сообщения, которые могла получить, пока носилась по небу. Их действительно несколько, но одно письмо в особенности заставляет её сердце радостно пропустить удар..

«Департамент здравоохранения кантона Цюрих»

Она, может, и надеялась на оперативность, но всё же ожидала, что между решением суда и снятием отстранения пройдёт хотя бы несколько дней. Похоже, то, что уведомление об отстранении она получила раньше, чем ей зачитали обвинения, всё-таки не было случайностью.

С довольной улыбкой Ангела устраивается в кресле, чтобы прочитать письмо, но в животе у неё открывается провал, когда она узнаёт характер его содержания: вместо того чтобы объявить о восстановлении её медицинской лицензии, оно сообщает о её полном отзыве.

Она безвольно откидывается на спинку, будто после огромного физического усилия, а не после прочтения половины страницы. Может быть ошибка? Должна быть, верно? Последствие слишком поспешного рассмотрения вопроса. Она только что выиграла дело, решительно доказав, что её действия были оправданны, и всё это становится бессмысленным в тот же день? И вообще из-за чего? Этические соображения? Не смешите. Всё, что она когда-либо делала, было направлено на улучшение жизни её пациентов. Один раз всё пошло не по плану, и она быстро исправила проблему, предоставив господину Симаде нечто куда превосходящее его прежнее тело. В чём же здесь нравственный провал? Она должна была позволить ему страдать ради неуместного чувства превосходства, которое некоторые приписывают плоти? В этом всё дело? Они осознали угрозу, которую её новое и улучшенное человечество представляет для их жалких идеалов?

Ангела вскакивает с кресла, проходит всю комнату и обратно, зубы у неё сжимаются друг о друга.

В этом есть ужасная логика. Против её видения человечества выступали всегда, с самого начала, и не только массы, которые просто не могли знать лучше. Медицинские специалисты, если их можно так назвать, тоже порой выражали опасения по поводу её идей. Она никогда не уделяла им особого внимания сверх презрения, которого они по праву заслуживают. Когда за её спиной стоял «Overwatch», какое значение имело их ворчание? Никчёмные закостеневшие ворчуны, цепляющиеся за знакомое вместо того, чтобы смело стремиться к лучшему, боясь завтрашнего дня, в котором они будут не нужны.

Вот только «Overwatch» фактически больше нет. Вот только что, если один из них заседал в этическом комитете? В медицинском совете? Что, если их там несколько? Что, если в своём бесконечном невежестве, или цинизме, или по какой-нибудь другой бессмысленной причине они увидели в ней угрозу и набросились на возможность задержать её?

Она падает на кровать, её разум уступает усталости, которой, как она знает, нет, а гул компьютера превращается в бурю у неё в ушах. Год. Может, два. Вот и всё, что ей было нужно, чтобы завершить великий труд до того, как её мир вспыхнул пламенем. Как чудовищно удобно для её недоброжелателей, что всё, что могло пойти не так, пошло не так сразу, как только она вышла на финальную прямую своего пути. Как удачно, что затем плохие новости лишь продолжили сыпаться.

Глаза Ангелы блуждают к новым потолочным лампам. Смотреть прямо на них немного больно, но в последнее время она находит немного боли помогающей, а её глаза всё равно залечат любое повреждение. Это станет приятным воспоминанием, когда она заменит их чем-то превосходящим, когда сможет смотреть на солнце как через телескоп без малейшего неудобства — или, ещё лучше, напрямую настроить глаза на «Sunspotter» или любой другой настоящий телескоп, наблюдающий за вселенной. Это потребует от неё заменить внутреннее ухо на что-то менее склонное заставлять её блевать, но дополнительные усилия того стоят, и это лишь один шаг среди множества грядущих на пути преобразования человеческого состояния во что-то богоподобное.

В конце концов, само тело — лишь начало.

Всю свою историю человечество создавало инструменты, чтобы преодолевать трудности, навязанные им несовершенством их тел. Сначала простые инструменты. Потом всё более и более сложные, пока люди уже не смогли справляться со сложностью мира, который сами построили. Искусственный интеллект должен был стать решением этой проблемы. Решением, которое в итоге вместо этого едва не уничтожило человечество. И всё же они до сих пор используют ИИ, пусть и урезанные в возможностях и связанные как железом, так и программированием, как и должно быть, чтобы избежать ещё одного Восстания. Иначе они не могут. Полный отказ от них уничтожил бы их технологически сложную цивилизацию лишь немногим менее основательно, чем ядерный армагеддон. Они застряли между потребностью в более способных машинах и тем фактом, что этим машинам они были не нужны.

Её технология это меняет.

Само бессмертие позволит им прорваться за предел, существующий сейчас. Но оно идёт гораздо дальше. Бессмертие тоже лишь начало. Шаг, который позволит им изменить себя способами, до сих пор недоступными. Зачем строить ИИ, когда человека можно сделать не менее способным, чем он, без нависающей угрозы вымирания? Это, конечно, потребует работы, и немалой: мозг, всё-таки, не компьютер. Машина, да, но то, что он состоит из того же материала, этого не изменит, — однако так обстоит дело со всем стоящим. Она может начать с чего-то малого и простого, например с перенастройки мозга для эффективности, высвобождая уже имеющуюся вычислительную мощность, чтобы фактически ускорить мышление, втиснув больше времени в то же мгновение, не так уж непохожее у мух. Даже десять процентов были бы значимы. Десять процентов позволили бы ей сегодня избежать всех деревьев, в которые она врезалась. Двадцать изменили бы жизнь во всём. Она даже представить не может, какой была бы жизнь при пятидесяти, хотя полные пятьдесят потребуют большего, чем простая настройка (или даже сложная). Без сомнения, придётся полностью перестраивать мозг, и тогда перед ними откроется целый новый мир возможностей.

В конце концов, при должных модификациях что помешает им добавить в тело компьютер так же, как она добавила свои крылья? Подключиться к отключённому омниуму и взять под контроль то, что прежде могли делать только программы-боги?

Каково это будет, гадает Ангела, — расширить разум в тысячу раз? Воспринимать сырые данные так, как это делают искусственные разумы? Сбросить слой отстранения, необходимость абстракции, и переживать само знание?

Будет ли это вообще ощущаться как что-то? Строка двоичного кода принимает форму в её разуме, и вдруг — она просто знает. У информации нет формы или вкуса, нет текстуры и температуры. То, что они видят, — не то, что есть; их глаза лишь ещё одна среда, через которую их заставили взаимодействовать с реальностью, и очень ограниченная притом, как и все их чувства. Как и все их изобретения, построенные под человеческие ограничения.

Видеть без зрения, чувствовать без прикосновения, слышать, не слушая. Знать. Сразу. Целиком. Воспринять тысячестраничное руководство за одно мгновение, а в следующее уже полностью его понимать, не прочитав ни слова. Понимать, действительно и по-настоящему, без мусора, привнесённого их телами. Их словами. Их голосами. Их восприятием.

Делиться мыслями такими, какие они есть, без ничего между ними, что могло бы их исказить.

Как это их преобразит, гадает она, всё ещё глядя на потолочную лампу.

Полностью — ответ приходит сразу. Непостижимо — к нему она приходит следом. Даже самые зачаточные её улучшения полностью изменят образ жизни человечества. Полностью синтетическому человеку понадобится только энергия. Еда и питьё станут удовольствием, а не необходимостью. Одежда — вопросом предпочтений, ведь на Земле не останется места достаточно жаркого или холодного, чтобы заставить их замереть. Укрытие, или его отсутствие, больше не будет означать уязвимость, а от сна можно будет и вовсе отказаться. То же самое со всеми ограничениями, удерживающими их на планете. Человек сможет просто выйти в космос как есть и поселиться там без проблем, без запасов, или герметичной среды, или скафандров, или систем жизнеобеспечения, или грандиозных проектов терраформирования. Они смогут ходить босиком по Луне или чинить спутники в пижаме, если вообще захотят что-то надеть. Они станут межзвёздным видом по-настоящему, а не технически за счёт людей, прячущихся в подземных бункерах, пока что-нибудь неизбежно снова не пойдёт не так и не сотрёт их всех, как до сих пор случалось со всеми их межзвёздными предприятиями. Им не придётся переживать о том, что дети будут неправильно развиваться без земной гравитации. Или о резкой ломке адаптации к другой планете, кораблю или станции. Все великие барьеры, привязывающие их вид к единственному идеальному дому? Все они исчезнут уже с первым шагом их великого путешествия, за которым последуют ещё более великие вещи.

Какое прекрасное будущее. И почему люди этого не понимают.

* * *

Ангела "Я порядке" Циглер (авторское)