Разомкнутый Круг (гет)

* * *

Перетащить всех бывших Неразумных было одной из самых простых задач. Никого не нужно было искать, место жительства каждого из детей — не просто известно, разведано ими же раньше. С «детским садом» управились оптом, они даже и не заметили, увлеченные разноцветными бусинами и пуговицами.

По остальным проходились позже, уже в розницу. Кроме тех, что достались Алисе и ее соседке по безымянному Городу. Там Франк прекрасно сладит и сам. После того, как он превратил кошку Тришу в свою помощницу, выдернуть из другого мира одного пацаненка и одну девочку было вопросом едва на полчашки кофе.

Теперь, зная, куда им нужно, бороздить Изнанку от края до края становилось не обязательным. Можно было сократить путь, как это вечно делала Тварь. Она так и сделала: до первого приёмыша, поселившегося за пределами Чернолеса. А до второго, что жил теперь в семье мастера игрушек, то же самое сделал Слепой. Такие штуки получались у него с каждым разом всё быстрее и чище.

Дальше же — просто поехали, как когда-то, без всякого насилия над пространством, колесами по дороге. Потому что могли. И потому что нынче никуда не приходилось спешить. Заодно высматривая и ещё кого-то из Спящих — занести их могло абсолютно куда угодно.

И нашли — по пути к Синеводску, приютившему Черепа с Ведьмой, но совсем не тех, кого могли ожидать.

* * *

Они спешились в какой-то забытой богами глуши в полторы улицы, просто чтобы размять ноги и покурить. Прогуливаясь, шли неспешно вдоль череды заборов, глухих и не очень. Когда за одним из них — почти условным, хлипким штакетником по колено — заметили Горбача.

Узнать его было сложно. Высокий плечистый малый с отличной осанкой и копной буйных блестящих волос, придавленных шляпой. Вот по шляпе-то, с украшением из крохотных черепков, Тварь его сначала и опознала. Потом уже, подойдя ближе, унюхал знакомый запах Слепой.

— Горбач, — не окликнул и не спросил, а просто вполголоса сказал Слепой, и плечистый малый отвлекся от выстругиваемой дощечки, поднял на них прекрасные добрые черносливины — и последние сомнения рассеялись.

Бывший дирижер Исхода был очень рад их увидеть. С объятиями, подобно Курильщику, не кидался, но затащил во двор и забросал вопросами о домовцах и особенно о недавних своих подопечных. Он сильно привязался к маленьким несмышленышам за время их долгого совместного пути и теперь искренне интересовался их судьбой.

Услышав сухой отчет Слепого, что всё в порядке, немного сник, но снова расцвел, когда Тварь, куда более подробно и живо, расписала ему Сфинксову придумку и как она нравится детям. Откинулся на скамье, набил трубку ароматным табаком, предложил поделиться. Не расстроился, когда гости вежливо отказались, предпочтя сигареты.

На середине рассказа ему на плечо откуда-то сверху спикировала ворона, любовно защелкала клювом у полускрытого волосами уха, чуть не сбив шляпу — и всё окончательно встало на свои места.

— А я вот для музыкантов тружусь, — показал на свои заготовки Горбач сильной, загорелой и пятипалой рукой. — Делаю дудочки и свирели, сейчас вот заказали виолу: впервые взялся, надеюсь, не подведу…

По всему двору виднелись не только деревянные чурбачки и болванки разной степени обработанности, но и несколько каменных статуй, пара — в человеческий рост. Одна из таких изображала грубо, но выразительно и, что главнее, узнаваемо высеченную фигуру: шляпа, неправильный изгиб спины, в поднятых к лицу руках — флейта.

— А это — тоже твое? — с любопытством спросила Тварь, удивленная несвойственным ранее Горбачу приступом самолюбования.

— Не-ет, — смущенно и при этом изумительно мягко улыбнулся добряк. — Это…

— Это моё, — раздался суховатый женский голос с порога, и улыбка обернувшегося Горбача стала шире.

— Трогать при желании можно, не музей, — уточнила Крыса, стоя у задней двери застекленного флигеля в длинном фартуке и вся слегка припорошенная каменной пылью. — А вот от комментариев лучше воздержаться.

Разворачиваясь назад, она поймала взгляд Горбача, и глаза ее на миг потеплели. Но тон остался всё так же сух и неприветлив, когда она через плечо добавила, скрываясь обратно за дверью:

— Хотите — идите в дом, чего во дворе торчите. Только там не убрано.

— Как спросить гостей, не надоели ли им хозяева, — впечатленно прошептала Тварь, сдерживаясь, чтоб не прыснуть в кулак.

— На самом деле она вам обрадовалась, — всё с тем же мягким выражением сказал Горбач. — Иначе б не вышла из мастерской поздороваться. Просто она…

Он замялся, не в силах подобрать необходимые и достаточные слова.

— Крысиная фея, — закончила за него Тварь. — Не злая и не добрая, угу.

Горбач покачал головой, черепушки на шляпе меленько застучали. Выбил трубку о ножку скамейки, снова поднял свой обволакивающий взгляд.

— Она же меня перетащила, — с непередаваемым выражением проговорил он. — Как только закончили с детьми. На эту сторону, целиком.

— То-то я не чую в тебе никакой незавершенности, — хмыкнул Слепой, сбивая щелчком пепел. — Думал — уж не ошибся ли опять, не проморгал ли ещё одного Ходока.

— Это она, — опустил опахала ресниц Горбач. — Маялась потом долго, есть не могла, Вшивая — ну, тварюшка у неё на руке — как сбесилась, кусалась и жглась постоянно.

Он вздохнул, словно воспоминания о тех днях приносили не только боль, но и что-то светлое.

— Я выхаживал, как уж умел. После, когда уже полегчало, спрашивал у неё: мол, зачем? Если от этого ей так плохо. Мне-то, вроде, и без того нормально было.

Забывшись, он снова сунул трубку в рот, со свистом втянул пустоту, поморщился.

— А она сказала: не люблю незаконченных дел.

За мутными от каменной взвеси окнами флигеля раздавался стук молотка по скарпели, прерываемый редким досадливым шипением сквозь зубы.

* * *

До Синеводска в тот раз доехать оказалась не судьба. В одном из прибрежных городков, насквозь провонявших рыбой, они таки обнаружили Спящего.

Ангел, бывший птенец Большой Птицы, и правда спал, притулившись под стенкой странного полуподвального заведения, в котором при ближайшем рассмотрении опозналась ночлежка для бездомных.

Ночлежка подразумевает ночлег, поэтому на день она закрывалась на большой амбарный замок, отмыкавшийся только к ужину. Днем те, кто алкал здесь крова, искали себе пристанище кто во что горазд.

Ангел вот нашел прямо здесь, чтоб потом далеко не возвращаться. Видимо, то ли контингент, то ли интерьер богадельни не располагали к ночному отдыху, поэтому он добирал сейчас, растянувшись на покосившейся лавке у стены.

Да, ногами теперь он пользоваться явно мог, а вот мытьем их, как и всего остального, столь же явно пренебрегал, хотя море тут было рядом. И вообще вид имел потрепанный и несчастный, как у многих беспамятных, потерявшихся внутри и снаружи Прыгунов.

Тварь уже было шагнула к горемычному домовцу поближе, когда ее за запястье остановил Слепой.

— Тссс, не буди его, так будет проще, — прошептал он, и по разом остекленевшим глазам его Тварь поняла, что тот без долгих раздумий отправился сматывать Ангельский клубок.

Вернулись они в одну и ту же секунду. Слепой — с тихим выдохом через нос и легкой гримасой (откаты с каждым разом становились всё легче и быстрее). Ангел — с душераздирающим воплем, подскочив на своей скамейке.

Память обрушилась на него, одновременно вырывая из сна, но он успел прочувствовать тот момент между сном и явью, когда любой звук или вспышка света способны превратиться в полноценную историю под закрытыми веками. Что уж говорить, если это не писк комара или трезвон будильника, а все твои восемнадцать лет одним пушечным ядром вкатываются тебе в голову и в душу.

Потом он долго рыдал, размазывая слёзы по грязным худым щекам. Потом, едва не урча от жадности, жрал добытый для него Тварью из ниоткуда гуляш в картонной миске. Потом встал вопрос, что с ним дальше делать.

— Его птенец, пускай Папа и разбирается, — резонно полагал Слепой, не желая превращать свою веранду в филиал богадельни.

— Да он же до Чернолеса дотопает к послезавтра, — высказывала Тварь возражения не по сути, а насчет частностей. — Ещё потеряется снова, — окидывала она взглядом изможденного парня, блаженно курившего у всё той же стены. Ее сигарету, между прочим.

— Так отведи его по-своему, и вся недолга, — пожимал плечами Слепой.

— Ты посмотри на него, — указывала на живописную картину «клошар на отдыхе» Тварь. — Это же всё-таки границы, а он на ногах едва держится. Лучше бы отвезти…

В результате докурившему Ангелу было предложено два варианта транспортировки: под ручку с малознакомой девицей опасного вида, но зато быстро — или долго и тряско, зато не своими двоими и с привычным домовским вожаком.

«Клошар» выбрал второе, и это было довольно предсказуемо. Когда он забирался позади Слепого на байк — босыми грязнющими ногами на ее подножки, Тварь кривилась, но молчала: благое дело всё-таки, как-никак. Когда же он, умостившись, обвил вожака поперек туловища и притулил ему голову промеж лопаток, волосами касаясь волос, она не выдержала.

— Вернемся — замочу тебя в ванне из керосина, — мрачно пригрозила она Слепому, равнодушно терпевшему все Ангельские закидоны. — Целиком. Мало мне волчьих блох.

— А его?! — возмутился Слепой, поворачивая ключ.

— А его путь Стервятник замачивает!

Припечатала — и исчезла прямо с места, еще до того, как мотоцикл взревел мотором. Если уж она никак не влезала в седло третьей (да и не полезла бы, будь даже это технически выполнимо), то ей ничто теперь не мешает первой добраться до Чернолеса и подождать их там в прохладе Сиамцева кабака.

Что? Да. Кабака братьев Сиамцев, вы не ослышались.