Мародёры: Три Тишины (гет)

21-30 декабря 1976 года

Дни слились в одно долгое, странное, почти сновидческое пятно.

Замок, казалось, вымер окончательно. Снегопады усилились, завалив окна первых этажей плотными белыми сугробами, и внутри воцарился вечный полумрак. Филч перестал патрулировать коридоры с прежним рвением, Пивз, заскучав без жертв, улетел пакостить в Северную башню, а портреты просто спали, укрывшись нарисованными пледами.

Для Римуса это время ощущалось как подарок. Или как кража. Будто кто-то вырезал кусок реальности, где не было ни войны, ни исчезновений, ни полной луны — только тишина, запах старых книг и Доркас.

Они почти не расставались.

Утро начиналось с ленивого завтрака в пустом Большом зале, где эхо от звона ложки о чашку казалось оглушительным. Потом — библиотека. Вечером — Выручай-комната.

Между ними не было той искры, о которой пишут в романах — внезапной, сжигающей. Было другое. Ощущение сообщников. Они были единственными живыми людьми в застывшем мире, и это связывало крепче любых клятв.

После ритуала с Омутом Доркас стала… мягче. Словно, получив подтверждение, что она не сошла с ума, она наконец позволила себе выдохнуть. Тревога в её глазах сменилась задумчивостью.

— Знаешь, что самое смешное? — спросила она однажды, сидя на подоконнике в библиотеке и глядя на метель за окном. — Я ведь даже не знаю, какой сегодня день недели. И мне всё равно.

Римус, сидевший в кресле с книгой, поднял голову и улыбнулся.

— Вторник, кажется. Или среда.

Она хмыкнула и вернулась к чтению.

Книги стали их главным убежищем. Но и здесь они оказались на разных полюсах.

Римус, пользуясь затишьем, снова взялся за Толкина. Он читал с жадностью, погружаясь в мир, который был одновременно страшнее и понятнее их собственного. Однажды, не удержавшись, он начал вслух зачитывать отрывок про Морию.

— «Тьму они пробудили…» — его голос звучал тихо, с восхищением. — Послушай, как он описывает страх. Это не просто монстр, это древняя сила. И всё равно маленькие хоббиты идут дальше.

Доркас отложила свою книгу — яркую, в мягкой обложке, с кричащим заголовком «Тайна поместья Чимниз» — и посмотрела на него с лёгким скепсисом.

— Гномы, эльфы, кольца… — протянула она. — Римус, зачем тебе это? У нас за окном своих тёмных лордов хватает.

— В этом и смысл, — Римус погладил корешок книги. — Там есть надежда. Там мир огромен, и в нём есть место даже для таких… неправильных. А что читаешь ты? Очередное убийство?

— Агата Кристи, — Доркас постучала пальцем по обложке. — И знаешь, почему мне это нравится?

— Почему?

— Потому что здесь есть правила, — она открыла последнюю страницу, но не стала читать, просто посмотрела на номер. — Есть преступление. Есть сыщик. Есть улики. И в конце, на последней странице, злодей будет пойман, а порядок восстановлен. Всё логично. Никакой магии, никаких стёртых воспоминаний, никаких женщин в капюшонах, которые исчезают в никуда. Просто факты. Мне сейчас очень нужны факты, Римус. И определённость.

Римус замолчал. Он посмотрел на её профиль, на упрямую складку губ, и вдруг остро почувствовал её усталость. Она искала в этих простых маггловских детективах то, чего ей так не хватало в жизни: финала, где всё объяснимо.

— Понимаю, — мягко сказал он. — Может, ты и права. Иногда хочется просто знать, кто убийца.

— Дворецкий, — усмехнулась она, возвращаясь к чтению. — Почти всегда дворецкий.

Но кроме книг была и работа.

Они не забросили свои занятия. Наоборот, теперь, когда они знали, с чем имеют дело — с ментальной магией высокого уровня, — тренировки стали осознаннее.

В Выручай-комнате они часами разбирали теорию «Obliviate». Римус чертил схемы на доске, Доркас искала контрзаклятия. Они касались тёмной магии — осторожно, как касаются горячего утюга, проверяя температуру. «Imperio», пыточные проклятия, способы взлома сознания.

Однажды, воздух в комнате стал тяжёлым от теории мрака.

— Хватит, — Доркас с громким хлопком закрыла тяжёлый том «Психологии подавления». Пыль взметнулась в луче света, танцуя в воздухе. — Если я прочитаю ещё хоть строчку про расщепление разума, у меня самой голова расколется. Хотя, казалось бы, куда уж больше — и так половину стёрли.

Она криво ухмыльнулась собственной шутке. Римус потёр переносицу. Он и сам чувствовал, как тьма, о которой они читали, будто оседает на коже липким налётом. Разбирать теорию ментальных блоков было полезно, но изматывающе.

— Согласен. Нам нужно что-то другое.

— Что-то… светлое? — предложила она неуверенно, откидываясь на спинку стула. — Как противовес. Иначе мы тут с ума сойдём окончательно.

Римус задумался. Взгляд упал на стопку книг, которые они принесли из Запретной секции ещё в первый день, но отложили как «слишком общие». В одной из них, в сноске к разделу о защите от темных существ, он видел упоминание древней магии.

— Патронус, — сказал Римус, вытягивая нужный том.

— Защитник? — Доркас заинтересованно подняла брови. — Римус, это высшая магия. Нас этому не учат даже на седьмом курсе.

— Именно, — Римус слабо улыбнулся, открывая страницу с гравюрой: серебряный щит, отгоняющий фигуры в балахонах. — Но мы ведь уже залезли в Запретную секцию. Почему бы не попробовать? Это чистая защита. Свет. Эмоции. То, чего дементоры, а может, и другие твари — не выносят.

Формула звучала просто: Expecto Patronum. Но суть, как всегда, была не в словах.

— «Нужно сосредоточиться на единственном, самом счастливом воспоминании», — прочитала вслух Доркас. — «Оно должно быть достаточно сильным, чтобы перекрыть тьму».

Они пытались несколько дней. Это оказалось сложнее, чем любая боевая трансфигурация. Сложнее, чем невербальные щиты.

— Expecto Patronum! — выкрикивала Доркас, рассекая воздух палочкой.

С кончика срывалась лишь слабая серебристая дымка, которая тут же таяла, как пар изо рта на морозе.

— Чёрт, — она опустила руку, раздражённо откидывая волосы со лба. В голосе звенело нетерпение перфекционистки. — Не работает. Видимо, мои воспоминания о победе Когтеврана в прошлом году недостаточно сильные. Или я просто разучилась концентрироваться.

— Попробуй не победу, — посоветовал Римус, прислонившись к стене. Он видел, как напряжены её плечи: она пыталась «взять» заклинание силой, интеллектом. — Не момент триумфа. Не достижение. Что-то… до всего этого.

Доркас замерла. Опустила палочку. Несколько секунд она просто смотрела в пол, потом медленно прикрыла глаза.

Римус видел, как меняется её лицо. Исчезла складка между бровями, ушло напряжение челюсти. Она не улыбалась, но черты стали мягче, спокойнее. Словно она просто позволила себе… быть.

Она сделала глубокий вдох, резко открыла глаза — в них появился холодный, чистый блеск — и сделала чёткое движение кистью.

— Expecto Patronum!

В этот раз из кончика вырвался не пар. Плотный сгусток серебряного света ударил в пол, свернулся клубком, а через секунду развернулся, обретая форму.

По полу, перебирая быстрыми лапками, побежал маленький зверь. Пушистый хвост, острая мордочка. Он был соткан из света, но двигался с невероятной живостью.

— Песец? — выдохнул Римус.

Серебряная полярная лисица сделала быстрый круг по комнате, запрыгнула на старый ящик, замерла на секунду, оглядываясь на хозяйку, и спрыгнула обратно.

Доркас издала короткий, изумлённый смешок, будто сама от себя не ожидала. Она смотрела на зверька не с умилением, а с глубоким, почти болезненным облегчением. Будто камень, который она носила внутри все эти месяцы, вдруг превратился в этот чистый, невесомый свет.

— Получилось, — сказала она. Голос был тихим, но твёрдым. Она быстро справилась с эмоциями, возвращая привычную собранность, но в глазах всё ещё плясали искры.

— О чём ты подумала? — спросил Римус.

Она всё ещё смотрела туда, где растворялись серебряные искры.

— О той фотографии. О снежной крепости.

Она помолчала, подбирая слова.

— Там было холодно. И снег летел в лицо. Но я помню… я просто кидала снежки. Не смотрела по сторонам. Не думала о тылах. Лора стояла впереди. Она была стеной. А я могла просто играть. Это было так…

Она запнулась.

— Легко? — тихо предположил Римус. — Никакой ответственности?

Доркас перевела на него взгляд. Серьёзный, внимательный.

— Да. Никакого контроля. Можно было быть беспечной.

Она тряхнула головой, словно сбрасывая наваждение, и выпрямилась. В её позе снова появилась та стальная струна, которая держала её последние месяцы.

— Твоя очередь, Люпин, — сказала она, кивнув на центр комнаты. — Давай. Всё получится.

Римус встал на её место. Вдохнул.

«Легко. Беспечно. Никакого контроля».

Он попытался вызвать образ мамы. Запах её выпечки. Но память тут же подсунула другое: как дрожат её руки, когда она обрабатывает его раны после полнолуния. Её страх за него.

Свет на конце палочки мигнул и погас.

Он попробовал другое. Озеро. Друзья. Тот момент, когда они приняли его. Но тут же, тенью, наложилось: вой, вкус крови во рту, ужас в глазах Снейпа. И мысль, которая всегда жила на дне: «Я обманываю их. Я опасен».

У него никогда не было этой беспечности. Даже в самые счастливые моменты он помнил: «Я — монстр. Я должен себя контролировать».

— Expecto Patronum, — произнес он.

Из палочки вылетели лишь жалкие серые искры. Они осыпались на пол, как пепел.

— Ничего, — тут же сказала Доркас. В её голосе не было разочарования, только деловитость. — Ты просто устал. У меня тоже не сразу получилось. Нужно просто поймать правильную волну. Без примесей.

— Да, — кивнул Римус, опуская палочку. — Без примесей.

Он улыбнулся ей, стараясь, чтобы улыбка не выглядела натянутой. Но внутри понимал: у него, возможно, нет таких воспоминаний. В каждом его «счастье» всегда прятался волк.

— Завтра получится, — уверенно сказала она.

— Обязательно, — соврал он.

Тишина каникул подходила к концу, но они этого ещё не знали.

30 декабря 1976 года

Иллюзия того, что они в замке одни, рассеялась.

Они встретили профессора Островского в коридоре второго этажа, недалеко от кабинета Защиты от Тёмных Искусств. Он шёл им навстречу, глядя куда-то сквозь каменную кладку, и, кажется, прошёл бы мимо, если бы Римус не окликнул его.

— Профессор?

Островский вздрогнул, резко останавливаясь. Его взгляд сфокусировался на них не сразу, словно он выныривал из глубокой, тёмной воды.

— А… Люпин. Медоуз. — Он выглядел ещё более бледным и рассеянным, чем обычно. — Вы почему не на каникулах? Ах да.

Римус и Доркас переглянулись. Ещё после ритуала в Выручай-комнате, они молчаливо, без долгих обсуждений, приняли решение: о том, что они видели в Омуте Памяти, не узнает никто. Даже Островский. Женщина в капюшоне была слишком личной, слишком пугающей находкой, и Доркас пока не была готова превращать свою травму в очередной «отчёт по делу».

Поэтому Римус спросил о другом:

— Есть новости? О… мхе? Или о тех, кто за ним стоит?

Островский моргнул, будто не сразу понял вопрос. Потом махнул рукой — устало, почти раздражённо.

— Нет. Тишина. Мёртвая тишина, как в склепе. Ни следов, ни новых исчезновений. Они затаились. Или ушли.

Он хотел двинуться дальше, но вдруг замер, словно вспомнив что-то мирское и скучное.

— Впрочем… вы можете помочь кое с чем другим. Раз уж вы здесь и явно маетесь от безделья.

Римус напрягся, ожидая задания по патрулированию или расшифровке рун, но Островский вздохнул:

— Моя дочь. Эни. Она приехала на каникулы, а я… у меня завал с отчётами для Министерства. Ей скучно. Если вы не заняты спасением мира в данный момент, может, составите ей компанию? Покажите замок, или что вы там делаете.

— Конечно, сэр, — вежливо, но с лёгким удивлением ответила Доркас.

— Отлично. Она в Большом зале. Пытается заставить домовиков приготовить ей что-нибудь съедобное.

Эни оказалась полной противоположностью своего отца.

Если Островский был весь соткан из углов, теней и нервного напряжения, то Эни — светлая блондинка с прямыми, как струны, волосами и ясными голубыми глазами — казалась воплощением лёгкости.

Она сидела за столом Пуффендуя, болтала ногами и с интересом разглядывала зачарованный потолок.

— Привет! — она улыбнулась им так, словно ждала всю жизнь. — Вы спасательная экспедиция? Папа сказал, что пришлёт «своих лучших студентов», но я думала, это сарказм. Он у меня тот ещё шутник.

— Мы — всё, что у него есть, — усмехнулся Римус, садясь напротив. — Я Римус. Это Доркас.

— Эни, — она протянула руку. — Аня, если по-русски, но так меня давно не называют.

Следующие пару часов прошли на удивление легко. Эни не задавала лишних вопросов, не лезла в душу и не требовала развлечений. Ей просто нужна была компания.

Она училась в Шармбатоне, но всё детство провела, слушая рассказы отца о Колдотворце — русской школе магии, где он преподавал раньше.

— Мы летаем на мётлах, так? — спросила она, откусывая яблоко. — Скукотища. Палочки, прутики. В Колдотворце, по рассказам папы, раньше играли в квиддич на целых деревьях.

— На чём? — переспросил Римус, поперхнувшись тыквенным соком.

— На деревьях! — глаза Эни сияли. — Вырванных с корнем. Дуб, берёза, сосна — кому что нравится. Садишься верхом и вперёд. Папа говорил, это развивает… как это… устойчивость.

Доркас фыркнула, пытаясь сдержать смех.

— Твой отец? На дереве?

— Ага! — рассмеялась Эни. — Представьте его: чёрная мантия развевается, лицо каменное, и он верхом на огромной коряге несётся за снитчем.

Римус представил. Картинка выходила настолько абсурдной, что он не выдержал и рассмеялся в голос. Мрачный, вечно натянутый как струна Островский, оседлавший дуб — это было лучшим средством от хандры.

— Я не верю, — улыбаясь, покачала головой Доркас. — Это звучит как сказка.

— А вот и нет! — Эни подалась вперёд, понизив голос, словно доверяла им тайну. — У меня даже доказательство есть. Фотография. Старая, чёрно-белая. Папа там молодой, растрёпанный, сидит на какой-то кривой сосне и держится за ветку так, будто она сейчас его съест. А рядом стоит инструктор и хохочет над ним. Я пришлю вам копию, как вернусь домой, вот увидите. Представлять не надо будет — сами посмеётесь.

Римус и Доркас переглянулись.

— Ловлю на слове, — улыбнулась Доркас. — Я хочу это видеть.

— Звучит как другой мир, — задумчиво произнёс Римус, вертя в руках кубок. — Особенно если вспомнить, что происходит там, у магглов. «Железный занавес», коммунизм… Как Колдотворец вообще существует в таких условиях? Разве их режим не пытается… ну, контролировать всё подряд?

Эни пожала плечами, откусывая ещё кусок яблока.

— Знаешь, папа говорит, что с этим стало даже проще. Парадоксально, но факт.

— Проще? — удивилась Доркас.

— Ага. Коммунисты ведь материалисты. Они не верят ни в Бога, ни в чертей, ни в магию. Для них всего этого просто не существует. — Эни усмехнулась, и в этой усмешке проскользнуло что-то взрослое, отцовское. — Если обычный человек в Лондоне увидит летящую метлу, он может позвонить в полицию или написать в газету. А там… Если советский гражданин увидит летящее дерево, он никому не скажет.

— Почему? — не понял Римус.

— Потому что тогда его либо отправят в психушку, либо обвинят в антисоветской пропаганде, — просто объяснила она. — Страх оказаться «неправильным» сильнее любопытства. Поэтому магглы просто закрывают глаза и делают вид, что ничего не было. Это идеальная защита. Статут о секретности держится на чистом страхе и неверии.

Она помолчала, глядя, как тает лёд в её стакане.

— А наше магическое сообщество… оно просто ушло в глубокую тень. Никакого сотрудничества с властями, никаких контактов с их правительством. Полная изоляция. Папа рассказывал, что раньше были связи, цари знали о магах, но теперь — мы для них невидимки.

— Ты скучаешь? — тихо спросила Доркас. — По дому?

Эни вдруг грустно улыбнулась и покачала головой.

— Я не могу скучать по тому, чего не знаю. Я ведь никогда там не была. Я родилась уже во Франции. «Дом» для меня — это рассказы папы, старые фотографии и газеты, которые присылает тётя. Для меня Россия — это такая же сказка, как для вас Нарния.

На секунду за столом повисла тишина, но Эни тут же стряхнула с себя грусть. Она бросила взгляд на большие часы на стене и ойкнула.

— Ой, мне пора. Я обещала зайти за ним ровно в шесть. Если его не вытащить из кабинета силой, он так и уснёт лицом в отчётах. А у нас ещё был план... ну, или хотя бы попытка поужинать вместе.

Она ловко спрыгнула со скамьи, поправляя сумку.

— Спасибо за компанию. Правда. Я думала, тут будет тоскливо, но с вами оказалось… нормально. Даже уютно.

— Стараемся, — улыбнулся Римус.

— Может, ещё увидимся? — она задержалась на шаг. — После праздника? Расскажете мне, как у вас тут принято начинать год.

— Конечно, — кивнула Доркас. — Мы всё равно будем здесь.

— Тогда до встречи!

Эни махнула им рукой и быстрым шагом направилась к выходу, цокая каблуками по каменному полу.

Римус и Доркас остались сидеть, провожая её взглядом. Разговор с этой девочкой, такой далёкой от их тёмных тайн, словно ненадолго открыл форточку в душной комнате, впустив свежий воздух.

Вечер опускался на замок мягко, обещая, что этот год может закончиться спокойно.

31 декабря 1976 года

Выручай-комната знала, что им нужно, лучше их самих.

Когда они вошли туда за час до полуночи, она не стала превращаться в лекционный зал или библиотеку. Вместо этого она встретила их мягким полумраком, россыпью золотистых огоньков под потолком, похожих на пойманных светлячков, и горой подушек у камина. На низком столике уже стояли две дымящиеся кружки со сливочным пивом.

Здесь было тихо и тепло. Именно то тепло, которого так не хватало в промёрзшем замке.

— Знаешь, я вычитала одну теорию, — сказала Доркас, устраиваясь на ковре и вертя палочку в пальцах. — В «Трактате о высших формах». Там сказано, что телесный Патронус часто принимает ту же форму, что и анимаг, если бы волшебник решил им стать.

Римус, который как раз делал глоток горячего пива, поперхнулся и закашлялся.

— Серьёзно? — переспросил он, вытирая губы.

— Ага. Это логично, если подумать. И то, и другое отражает внутреннюю суть, твоего «зверя». — Она задумчиво посмотрела на своего серебряного песца, который снова выскочил из палочки и теперь гонялся за собственным хвостом у камина. — Значит, если я стану анимагом, буду полярной лисицей. Быстро бегаю, меняю цвет зимой и люблю холод.

Римус опустил глаза в кружку, пряча улыбку.

Он представил Джеймса. Сохатый. Гордый олень, король леса. Конечно, его Патронус будет оленем. Представил Сириуса. Бродяга. Громадный пёс. Верный, но способный перегрызть глотку. И Питер… Хвост. Крыса. Маленькая, юркая, способная пролезть в любую щель.

— Интересно, кем бы стали твои друзья, — продолжила рассуждать Доркас, не замечая его реакции. — Блэк, наверное, каким-нибудь павлином.

Римус тихонько фыркнул.

— Ближе, чем ты думаешь.

— А ты? — она повернулась к нему. — У тебя всё ещё не получается форма. Но если бы получилось… как думаешь, кто там?

Римус перестал улыбаться. Он знал ответ. Он знал его слишком хорошо. Зверь жил у него под кожей, и через пять дней он снова вырвется наружу, ломая кости.

— Не знаю, — соврал он тихо.

Часы на башне начали бить.

Звук доносился глухо, сквозь толстые стены, но каждый удар отдавался в полу вибрацией. Двенадцать раз.

1976 год уходил. Год, который начался с потери, продолжился страхом и заканчивался… этим.

Римус посмотрел на Доркас. Огонь камина отражался в её тёмных глазах, делая их бездонными. Она была здесь. Живая, настоящая, знающая цену памяти и боли.

Обычно за пять дней до полнолуния его начинало трясти. Суставы ныли, чувства обострялись до предела, любой резкий звук вызывал раздражение. Но сейчас, рядом с ней, в этом коконе тепла, зверь молчал. Ему было спокойно.

Римус поставил кружку на пол. Сердце забилось где-то в горле.

— С Новым годом, — тихо сказала Доркас, поднимая свой бокал.

— С Новым годом.

Они чокнулись. Звон стекла повис в тишине.

Римус понял, что больше не может молчать. Это было бы нечестно. Она открыла ему свой разум, пустила в самое страшное воспоминание. А он продолжает прятаться за недомолвками.

— Доркас, — начал он, глядя на свои руки. — Ты доверила мне свои тайны. Ту комнату. Женщину. Свою память.

— Так, — насторожилась она.

— Я… я тоже должен тебе кое-что сказать. Это важно. Ты спрашивала про зверя. Я знаю, каким будет мой патронус…

Он запнулся, набирая воздух, чтобы произнести это слово. Слово-приговор.

— Потому что я…

— Оборотень? — спокойно закончила она.

Римус замер с открытым ртом. Воздух застрял в лёгких.

Он медленно поднял на неё взгляд. Доркас сидела в той же позе, совершенно расслабленная. В её лице не было ни страха, ни отвращения. Только лёгкая, почти снисходительная полуулыбка — так смотрят на человека, который пытается сообщить, что вода мокрая.

— Ты… что? — выдавил он.

— Римус, я учусь на Когтевране. И я лучшая на потоке по Защите от Тёмных Искусств, — она начала загибать пальцы. — Ты исчезаешь каждый месяц строго по лунному календарю. Ты возвращаешься бледный, с новыми шрамами. Твои друзья называют тебя «Лунатик». И ты пьёшь восстанавливающие зелья литрами. Нужно быть идиотом, чтобы не сложить два и два.

Римус смотрел на неё, чувствуя, как краска заливает лицо — от шеи до корней волос. Он столько лет прятался, столько врал, а она…

Он смущённо отвёл взгляд, уставившись на огонь. Ему вдруг стало неловко за свою «драматичную» подготовку к признанию.

— И ты… не боишься? — спросил он глухо.

— Я видела, как женщина в капюшоне стирает мне память одним касанием, — ответила она. — По сравнению с этим парень, который раз в месяц обрастает шерстью, но в остальное время носит мне шоколад и спорит со мной о хоббитах… нет, Римус. Я не боюсь.

Он всё ещё не смотрел на неё. Стыд и облегчение смешались в такой коктейль, что кружилась голова.

А потом он почувствовал прикосновение.

Доркас подалась вперёд, положила ладонь ему на щёку и повернула его лицо к себе.

И поцеловала.

Это было так просто, тепло. И со вкусом сливочного пива.

Римус замер на секунду, ошеломлённый, а потом закрыл глаза и ответил.

Внутри что-то взорвалось. Не тьма, не боль, не волчий голод. Это было чувство абсолютной, кристальной ясности. Его видели насквозь — со всеми когтями, шерстью и проклятием. И всё равно выбрали быть рядом.

Это было… счастье. Без примесей.

Они отстранились, тяжело дыша. Римус улыбался — широко, глупо, как никогда в жизни. Доркас улыбалась ему в ответ, и её глаза сияли ярче любых магических огней.

Он вскинул палочку. Легко. Свободно.

— Expecto Patronum!

В этот раз из палочки не посыпались искры. Из неё вырвался мощный поток ослепительного серебряного света.

Он ударил в потолок, заливая комнату сиянием, и упал вниз, обретая плотность, мышцы, силу.

Огромный серебряный волк приземлился на ковёр.

Он не был горбатым и жутким, как оборотень. Это был настоящий волк — благородный, спокойный, с густой шерстью, сотканной из света.

Он поднял голову, посмотрел на Римуса умными глазами, а затем подошёл к Доркас и ткнулся носом в её руку.

— Волк, — выдохнула она, не убирая ладони.

Римус смотрел на своего защитника и чувствовал, как по щекам текут слёзы. Но ему было всё равно.

— Да, — хрипло сказал он. — Волк.

Серебряный зверь запрокинул голову в беззвучном вое, приветствуя новый год, и растворился в воздухе, оставив после себя ощущение покоя.

— Счастливого Нового года, Римус, — сказала Доркас.

В эту минуту он был уверен: 1977-й будет лучшим годом в его жизни.

1 января 1977 года

Утро встретило их тишиной, но на этот раз она не казалась пустой. Она была звенящей, обещающей, чистой.

Они шли к башне Когтеврана медленно, не желая сокращать этот путь. Коридоры были залиты бледным зимним светом, каменные плиты под ногами казались тёплыми, а воздух пах не пылью, а чем-то свежим — хвоей и надеждой.

У входа в гостиную, перед бронзовым орлом, они остановились.

— Ну, — Доркас чуть склонила голову набок, пряча руки в карманы мантии. В этом жесте не было ни холода, ни отстранённости — только её привычная сдержанность, которая теперь казалась Римусу не стеной, а частью её характера. — Мы пережили эту ночь.

— Пережили, — эхом отозвался он, чувствуя, как внутри пузырится глупая, восторженная лёгкость.

Он шагнул к ней ближе. Доркас не отступила. Она смотрела на него спокойно, с мягким интересом, словно всё ещё разгадывала его загадку.

Римус наклонился и коснулся губами её губ. Коротко, нежно.

Она ответила — так же мягко, без лишней страсти, но искренне. Её ладонь на секунду коснулась его плеча, чуть сжала ткань свитера и тут же отпустила.

— Иди, Люпин, — тихо сказала она, отстраняясь. — Тебе нужно выспаться. А мне — подумать.

— До вечера? — спросил он.

— До вечера, — кивнула она.

Бронзовый орёл задал свой вопрос, Доркас ответила шёпотом, и дверь открылась. Она скрылась внутри, оставив Римуса одного в коридоре.

Но он не чувствовал одиночества.

Обратный путь до Гриффиндорской башни он не прошёл — пролетел. Ноги едва касались пола. Ему хотелось здороваться с доспехами, подмигивать портретам и даже пожать руку Филчу, если бы тот попался на пути.

Он — оборотень. И его приняли. У него получился Патронус. И Доркас…

В спальне было пусто и прохладно, но Римусу казалось, что здесь жарко, как в тропиках. Он швырнул мантию на стул (промахнулся), подлетел к проигрывателю и, не заботясь о лишнем шуме, опустил иглу на пластинку.

«There’s a starman waiting in the sky…» — голос Боуи заполнил комнату, отражаясь от каменных стен.

Римус рассмеялся. Он упал спиной на свою кровать, пружины жалобно скрипнули. Раскинул руки, глядя в потолок. Ему хотелось кричать. Ему хотелось, чтобы каникулы не заканчивались. Он был самым счастливым человеком, нет, самым счастливым существом в этом замке.

Стук.

Резкий, настойчивый звук прорезался сквозь музыку.

Римус не сразу обратил внимание. Он перевернулся на бок, всё ещё улыбаясь.

Стук-стук-стук.

Кто-то долбил в стекло.

Римус сел, тряхнул головой, сгоняя эйфорию. Посмотрел на окно.

Там, на карнизе, сидела большая коричневая неясыть. Она выглядела взъерошенной, усталой, словно летела сквозь бурю без остановок. К лапе был привязан конверт с печатью Поттеров.

— Джеймс? — удивился Римус, поднимаясь. — Что ему не спится?

Он открыл окно, впуская морозный воздух и снежную крошку. Сова недовольно ухнула, протянула лапу и, едва он отвязал письмо, тут же улетела, не дожидаясь угощения.

Римус развернул пергамент. Почерк Джеймса был неровным, буквы прыгали, словно он писал на колене или в большой спешке.

«Лунатик,

Срочно. Всё очень плохо.

Сегодня мама получила письмо от миссис Петтигрю. Она благодарила нас за то, что мы приютили Питера на каникулы. Писала, как она рада, что он в безопасности и в хорошей компании.

Римус, Питера у нас нет.

Он не появлялся в Годриковой Впадине. Я думал, он дома. Мать думала, он у нас. Его нигде нет уже 12 дней. С самого конца семестра.

Узнай хоть что-то. Спроси в Хогсмиде, проверь спальню, опроси кого сможешь. Где он мог быть? Куда он пошёл?

Мы с Сириусом возвращаемся, как только сможем. Не говори никому пока, особенно учителям. Нам не нужны проблемы. Но я чувствую, что здесь что-то не так.

Жду сову. Срочно.

Сохатый».

Боуи продолжал петь про звёздного человека, который хотел бы спуститься к нам, но Римус этого уже не слышал.

Пергамент дрогнул в его руке.

Двенадцать дней.

Улыбка сползла с лица, словно её стёрли ластиком. Внутри, там, где только что было тепло и свет Патронуса, образовалась ледяная яма.

Питер пропал. Он соврал матери. Он не сказал друзьям. И его нет уже почти две недели.

Римус медленно опустился на край кровати. Письмо скомкалось в кулаке.

Где он? Сыны Серого Волка? Пожиратели? Или он просто… сбежал?

Взгляд упал на пустую кровать Питера. Аккуратно заправленную. Тумбочка пуста. Никаких следов.

Римус лёг обратно, но теперь пружины не скрипели радостно, а стонали. Он уставился в потолок. Эйфория исчезла без следа, уступив место липкой, холодной тревоге.

Он не знал, что делать. И впервые за этот день ему стало по-настоящему страшно.

* * *

Вечер опустился на замок, но для Римуса он не принёс покоя. Тревога, поселившаяся внутри после письма Джеймса, росла с каждым часом, как тёмный мох в сыром углу.

Встреча в Большом зале началась так, как они и договаривались. Эни уже ждала их, сидя за столом Пуффендуя и с энтузиазмом намазывая джем на тост. Она выглядела так же ярко и беззаботно, как при первой встрече, и этот контраст резал глаза.

— Нет, вы не понимаете, — энергично рассказывала она, едва они успели сесть. — У нас всё наоборот. Сначала Новый год — ёлка, мандарины, салют. А Рождество — только седьмого января. Это тихий, церковный праздник.

Она сделала паузу и подозрительно прищурилась, переводя взгляд с Римуса на Доркас.

— А вы? Как вы встретили? Только не говорите, что снова сидели над книгами. Вы, ребята, неисправимы.

Римус и Доркас переглянулись. В их взглядах мелькнуло общее, тёплое воспоминание о серебряном волке и поцелуе со вкусом сливочного пива. Это было всего сутки назад, но казалось — в другой жизни.

— Вроде того, — уклончиво улыбнулась Доркас. — Мы… учились.

— Серьёзно? — Эни закатила глаза и фыркнула. — В новогоднюю ночь? Вам нужно выдавать медали за занудство. Вы хоть иногда отдыхаете?

Она рассмеялась, но смех быстро угас, когда она внимательнее посмотрела на Римуса. Он сидел, уставившись в свою тарелку, и даже не попытался улыбнуться в ответ. Лицо его было серым, губы плотно сжаты. Он вяло гонял вилкой кусок тыквы, не прикасаясь к еде.

— Римус? — голос Эни стал тише. — У тебя всё хорошо? Ты выглядишь… не очень.

Доркас тут же напряглась. Римус почувствовал её взгляд. Она знала, что до полнолуния четыре дня, и наверняка решила, что дело в этом.

— Он просто не выспался, — быстро сказала она, чуть коснувшись его локтя под столом. — Переутомился с этой практикой. Ему нужно…

— Нет, — Римус резко поднял голову. Он не мог больше держать это в себе. — Дело не в этом.

Он отложил вилку. Звук металла о тарелку прозвучал слишком громко.

— Мой друг… кажется, он пропал. Никто не знает, где он.

Доркас удивлённо повернулась к нему.

— Кто?

— Питер. — Римус сжал край стола так, что побелели костяшки. — Джеймс прислал сову. Питер написал матери, что будет у Поттеров, но там он не появлялся. Его никто не видел уже двенадцать дней.

Повисла тишина. Эни нахмурилась, явно пытаясь сопоставить имя с лицом.

— Питер… Пит? — переспросила она. — Невысокий такой, светленький? С Гриффиндора?

Римус подался вперёд, впиваясь в неё взглядом.

— Да. Ты его знаешь?

— Ну, мы не знакомы толком, но… я его видела, — сказала Эни просто. — В Хогсмиде. В первый же мой день здесь.

— Когда? — выпалил Римус.

— Двадцатого декабря. Я точно помню.

— Двадцатого… — Римус быстро подсчитывал в уме. — Это уже каникулы.

— Да, он помог мне донести пакеты до «Трёх мётел», — кивнула Эни.

— Как он выглядел? — спросил Римус. — Он был в порядке? Он ничего не говорил?

Эни на секунду замолчала. Её взгляд стал расфокусированным, словно она смотрела сквозь Римуса, вспоминая ту встречу.

Римус ждал, затаив дыхание.

— Знаешь… — начала она медленно. — Сначала всё было хорошо. Он шутил, болтал. Но потом…

Она запнулась. Римус видел, как дрогнули её ресницы.

— Что? — нажал он.

Эни моргнула и посмотрела на него. В её глазах промелькнула тень сомнения, но она тут же исчезла за привычной улыбкой.

— Мне показалось… да нет, неважно. Наверняка просто показалось. — Она махнула рукой. — Нормально он выглядел. Просто… немного дёрганый. Может, замёрз. Или нервничал. Мы даже поболтали немного про факультеты.

Римус с шумом выдохнул. Плечи его опустились, словно с них сняли каменную плиту.

«Нормально». «Даже поболтали».

Всё сходилось. Хогсмид. Отец.

Римус помнил отца Питера — того жуткого человека с пустыми глазами. Он ему не нравился. Но это был его отец.

«Хотя бы мы знаем, почему он наврал матери, — подумал Римус, чувствуя, как ледяной ком в животе начинает таять. — Он просто сбежал к нему. А нам не сказал, потому что… стыдно? Или потому что отец запретил? Неважно. Главное — он не у Пожирателей. Не у Сынов. Живой».

— Значит, он просто остался там, — пробормотал Римус, скорее себе, чем им.

— Похоже на то, — согласилась Доркас, глядя на него с облегчением.

— Спасибо, Эни, — Римус слабо улыбнулся. — Ты даже не представляешь, как помогла.

— Всегда пожалуйста, — она улыбнулась в ответ, возвращаясь к своему тосту, но Римус заметил, что она больше не смотрела ему прямо в глаза. — Обращайтесь.

Римус тут же вытащил из сумки пергамент и перо. Он писал быстро, почти неразборчиво, желая как можно скорее успокоить Джеймса.

«Сохатый,

Отбой тревоги. Выдыхаем. Эни (дочь Островского, потом расскажу) видела его в Хогсмиде 20-го числа. Живого и здорового.

Судя по всему, он просто решил остаться с отцом. Видимо, наврал матери, чтобы не было скандала, а нам не сказал, чтобы не задавали вопросов. Сидит где-нибудь в Хогсмиде и боится нос высунуть.

Вернётся в школу — устроим ему взбучку. Но сейчас всё в порядке. Не пропал.

Лунатик».

Он свернул пергамент и почувствовал, как мир снова обретает краски.

Вечером, вернувшись в свою комнату, Римус уже не мог думать ни о Питере, ни о страхах.

Он лежал на кровати, закинув руки за голову, и слушал тишину замка.

Всё наладилось.

Питер в безопасности. Джеймс скоро успокоится. А у него есть Доркас.

Доркас, которая знает его тайну и всё равно целует его. Доркас, с которой у него получается Патронус.

«Где друзья, когда они нужны?» — с усмешкой подумал он, глядя на пустую кровать Сириуса.

Бродяга бы сейчас пошутил про свадебные мантии, а Джеймс… Джеймс бы уже составлял план идеального свидания.

Римус перевернулся на бок.

Что бы придумал Джеймс?

«Только не Астрономическая башня, — фыркнул про себя Римус. — Это так банально. Какой идиот поведёт девушку мерзнуть на ветру ради звёзд, которые она и так видит каждый урок? Джеймс бы точно придумал что-то покруче. Фейерверк? Надпись в небе?»

Нет. Ему нужно что-то другое. Тихое. Только для них двоих.

Он засыпал с улыбкой, перебирая варианты, уверенный, что он — самый счастливый человек на свете.

За окном падал снег, укрывая замок белым одеялом, под которым было так легко спрятаться от правды.

2 января 1977 года

Утро началось не с будильника, а с солнца, которое наконец пробилось сквозь снежные тучи, заливая спальню холодным, но ярким светом.

Римус проснулся с ощущением, что мир стоит на прочном фундаменте. У него был план. Простой и честный. Сначала — завтрак. Потом — найти Доркас и предложить ей прогулку к озеру, пока погода позволяет. А потом… потом будет видно.

Он одевался быстро, почти не чувствуя привычной ломоты в суставах, которая обычно накрывала его за три дня до полнолуния. Казалось, даже зверь внутри притих, убаюканный вчерашним покоем.

Большой зал был по-прежнему полупуст, но эхо шагов уже не казалось одиноким.

Доркас сидела на своём обычном месте, за столом Когтеврана. Перед ней стояла чашка чая, от которой уже не шёл пар. Она не читала. Просто смотрела перед собой, на пустую тарелку.

Римус подошёл к ней, чувствуя, как внутри расцветает тёплый комок нежности.

— Доброе утро, — сказал он, садясь рядом.

Она не вздрогнула, не повернулась. Просто моргнула, словно его голос донёсся издалека.

Римус, не заметив этого, легонько коснулся её руки, лежащей на столе.

— Погода отличная. Я подумал, может…

Он осёкся.

Её рука под его пальцами была холодной и неподвижной. Она не сжала его ладонь в ответ, не отдёрнула. Просто позволила ей лежать там, как чужому предмету.

Доркас медленно повернула голову.

В её глазах не было вчерашнего света. Не было того лукавства, с которым она говорила про павлина-Блэка. Там была только тёмная, стоячая усталость.

— Римус, — тихо произнесла она. — Нам нужно прекратить.

Римус замер. Улыбка, которая всё ещё жила на его губах, стала глупой и неуместной.

— Прекратить… что? — не понял он. — Занятия? Мы можем сделать перерыв, если ты устала, я не…

— Всё, — перебила она. Твёрдо. Но голос дрогнул. — Наши встречи. Разговоры. Всё это.

Она наконец убрала руку из-под его ладони, спрятав её в рукав мантии.

— Я думала… — она сглотнула, глядя куда-то мимо его плеча. — Прости меня, Римус. Я правда думала, что смогу. Ты понимаешь меня лучше, чем кто-либо. С тобой… спокойно. И безопасно. Я хотела, чтобы этого было достаточно.

Римус чувствовал, как пол уходит из-под ног. Медленно, но неотвратимо.

— Но? — спросил он, хотя не хотел слышать ответ.

— Но я не могу, — она подняла на него взгляд. В уголках её глаз, всегда сухих и ясных, блестели слёзы. Римус никогда не видел, чтобы она плакала. — Я всё ещё влюблена в другого. Я пыталась убедить себя, что это пройдёт, что я смогу начать заново… Вчерашний вечер. Поцелуй. Патронус. Это было чудесно, Римус. Но это было нечестно.

Она сделала паузу, словно слова давались ей с физической болью.

— Я сделала глупость. Ты этого не заслуживаешь. Я не хочу… обманывать тебя.

Римус сидел неподвижно. Внутри всё сжалось в тугой, пульсирующий узел. Он слышал её слова, понимал их смысл, но разум отказывался их принимать.

— Доркас, — его голос прозвучал хрипло, жалко. — Не обязательно всё рушить. Мы можем… как прежде. Быть друзьями. Просто друзьями. Мне не нужно больше, если ты не готова.

Она посмотрела на него с такой жалостью, что это ударило больнее любого отказа.

— Нет, — покачала она головой. — Ты не сможешь быть «просто другом». И я не смогу смотреть на тебя и знать, что дала тебе надежду, которую не могу оправдать.

Она встала из-за стола. Движения её были резкими, словно она заставляла себя бежать.

— Я не хочу делать тебе больно, больше. Извини…

Она положила руку ему на плечо. Тяжёлую, тёплую ладонь. Жест прощания, а не поддержки.

Римус, повинуясь какому-то слепому инстинкту, накрыл её руку своей. Сжал пальцы, пытаясь удержать. Оставить.

Доркас замерла на секунду.

А потом мягко, но решительно высвободила руку.

— Прощай, Римус.

Она развернулась и быстрым шагом пошла к выходу из Большого зала.

Римус остался сидеть.

Вокруг была тишина. Солнечный луч падал на пустой стол, освещая пылинки, танцующие в воздухе.

А внутри у него всё схлопнулось. Лёгкие скрутились в тугой, болезненный узел, не давая вдохнуть. Пустота заполнила грудную клетку, вытесняя вчерашний свет.

И в эту пустоту, пользуясь моментом, тут же ворвалась другая боль — старая, знакомая, но теперь усиленная стократ. Суставы заныли, мышцы свело судорогой.

До полнолуния оставалось три дня.

Но зверь внутри уже выл. И на этот раз Римус выл вместе с ним.