Дигидрогена монооксид (гет)

Господин Орочимару всегда восхищался змеями. Они были мудры, независимы и любили честные сделки. А ещё они были абсолютно предсказуемы: жестокость не сменялась милосердием, равнодушие — любопытством, а неприязнь — внезапной любовью. Они не разочаровывали, в этом и заключалась истинная честность — не в искренности слов, а в постоянном отношении к миру. Господин шутил, что ему, пожалуй, и вовсе стоило родиться змеёй — настолько проще ему с ними было договориться, нежели с людьми. Сейчас бы Кабуто дополнил эту мысль: змеи не считали себе подобных чудовищами.

Господин бы сильно разочаровался, узнай о том, во что старость превратила Великого Белого змея-мудреца. Кабуто и сам чувствовал щемящую тоску от того, как рушилась его вера… ну, в человечество он никогда не верил, а вот в змеиное общество — пожалуй, что да.

Не было смысла гадать, как именно старый змец-мудрец убивал змеиное потомство, у него было множество возможностей. Великий Белый змей считался священным, так что ему были открыты все двери — фигурально, разумеется, ведь в их царстве не было дверей.

Сакура бы на его месте бы уже бежала выручать змей, кричала бы о преступлениях Белого змея и старалась спасти тех, кого ещё можно спасти. Или он неправильно думал о Сакуре? Она пыталась быть хорошим человеком, а хороший человек, порядочный шиноби из деревни, так бы и поступил. Ну, если бы не имел отношения к организациям вроде АНБУ или Корня, разумеется.

У хороших людей для совершения добрых дел и возможностей обычно было больше. В своё оправдание Кабуто мог сказать разве что то, что от действий зависела не только его жизнь. Нельзя было не попытаться извлечь из произошедшего очевидную выгоду, потому что если даже ему поверят, а Великого змея обвинят… не видать ему награды в виде уникальных знаний.

Кабуто вручил запечатанный свиток Хибакари и попросил передать Хебу, если Кабуто не вернётся через час. Интересно, что будет, если переговоры провалятся и Кабуто умрёт? Убедит ли написанное змеиного царя в том, что виновник всех их бед — Белый змей? У Кабуто были лишь косвенные доказательства и логика «больше некому». Даже если Хебу поверит, убить Белого змея — не так уж и просто, конфликт с ним бы мог спровоцировать гражданскую войну в змеином царстве. Всё-таки тот тоже был лидером, пусть и религиозным, обычные змеи, не привыкшие к раздору, не знали бы, кому верить, и могли бы ополчиться на Хебу. Зная это, Хебу мог бы избежать прямого столкновения и договориться со змеем-мудрецом. Змеёныши перестали бы умирать, Белый змей бы тоже остался цел, никто бы не пострадал, не считая мёртвого в этой версии событий Кабуто, разумеется, но кого интересует человек?

Так что на месте Белого змея Кабуто убил бы себя, о да. Но Белый змей не был им — как бы то ни было, он был куда меньше искушён в интригах, а ещё безумно боялся умереть. Так что он не станет рисковать — а значит, у Кабуто есть все шансы прийти с ним к взаимовыгодному соглашению.

Путь до пещеры Белого змея показался ему короче, чем прежде. Или он уже начал привыкать к этим длинным змеиным ходам?

— Раз ты вернулся с-с-сюда один, полагаю, ты хочешь предложить мне с-с-сделку, — сразу перешёл к делу Белый змей.

Славно. Не придётся ходить вокруг да около.

— Я придумываю какую-нибудь чушь из разряда «в воде был слабый токсин, губительный исключительно для детей» и даю им лекарство-пустышку. Ты прекращаешь убивать змеёнышей — хотя бы на то время, пока я здесь, остальное меня не волнует. И учишь меня… учишь меня использовать природную энергию.

Кабуто долго не решался потребовать это. Не потому, что думал, что змей ему откажет, дело было в другом. Он никогда не считал себя одарённей господина Орочимару: тот был прирождённым учёным, упорным, бескомпромиссным, легко находящим самые неочевидные решения. Кабуто и думать не смел о том, чтобы превзойти его, а сейчас просил научить тому, что когда-то не удалось самому господину.

Проклятые печати не были триумфом змеиного саннина, как было принято считать: они были попыткой смириться с обидным поражением. Сколько бы тот ни старался, ему не давалось владение природной энергией, и тогда он придумал способ, как использовать её не напрямую. Да, это давало силы, но по эффективности и близко не походило на то, что так жаждал получить господин. Если так подумать, то и убежище в этих горах он завёл наверняка для связи со змеями, а покинул, когда понял, что ничего ему не светит.

У Кабуто не было столь выдающегося ума, но были знания и Улучшенные геномы, пусть он так и не разобрался до конца с тем, как их все использовать. В конце концов, если что-то и требовать с Белого Змеиного Мудреца, то только владение природной энергией. Лишь это и ничто больше способно приблизить Кабуто к силам выдающихся шиноби из деревень. Сколько бы дзюцу он ни изучал, какие бы способности не впитывал, он всё ещё был слаб. Природная энергия стала бы для него прорывом и, быть может, воплощением несбыточной мечты: стать достаточно могущественным, чтобы деревням невыгодно было иметь его во врагах. Таким, как господин — хотя формально он был во всех книгах бинго, его никто никогда не искал.

— Природная энергия, — задумчиво протянул Белый змей. — Мы, змеи, действительно её владеем, но окажешься ли ты способен справиться с её бесконечным могучим потоком? Твоё тело хрупко и слабо.

— Я так не думаю, — возразил Кабуто. — Моя регенерация…

— Едва справляется с тем, чтобы поддерживать в тебе жизнь, — перебил его Белый змей. — Ты впитал в себя слишком много сил, и теперь они конфликтуют внутри тебя, разрывают пополам, а ты уже так привык к этому, что даже этого не замечаешь. То призрачное тело внутри помогает жить, без него ты бы давно был бы уже трупом.

Призрачное тело? Кабуто не сразу вспомнил о поглощённом Зецу. Прежде он воспринимал того исключительно как попытку себя контролировать, а, выходит, что тот всё это время поддерживал его, подобно оболочке, не позволяющей телу окончательно разрушиться? Если бы не Зецу, он бы умер на холодном полу лаборатории, получив слишком много противоположных друг другу способностей. Едва ли эта помощь была преднамеренной, и благодарить Зецу за неё явно не стоило. Однако это означало, что без Зецу внутри Кабуто умрёт. Вот уж от кого он не рассчитывал быть зависимым!

— Впрочем, как знать, может, природная энергия и поможет тебе лучше с-с-справляться с с-с-самим с-с-собой. Ты ис-с-спугался, верно? Так боишьс-с-ся с-с-смерти, а с-с-смеешь ос-с-суждать меня за тот же с-с-страх.

— В страхе смерти нет ни хорошего, ни плохого, он естественен для всякого живого существа, — спокойно ответил Кабуто. Насмешка змея помогла ему собраться и не впасть в панику.

— Тогда за что ты презираешь меня? Я чувствую эту эмоцию. Неужели за убийс-с-ство с-с-себе подобных?

Да, это было бы смешно — уж не Кабуто точно осуждать убийц. Чем же тогда на самом деле его так разочаровал Белый змей?

— Вас считают мудрейшим, но вы решаете проблемы точно также, как любой властный человечишка. Каге, феодалы, да и просто главы разбойничьих шаек — вы ничем не отличаетесь от них. Возраст и силы не сделали вас хоть немного другим.

— А твой учитель? Орочимару был другим?

— Был, — уверенно сказал Кабуто.

Потому что каким бы жестоким и равнодушным к чужим бедам тот ни был, он никогда не цеплялся за жизнь ради жизни. Бессмертие нужно было ради познания, и все жертвы — тоже.

— А ты сам?

«Я не хочу умирать», бывшее когда-то самоцелью, давно преобразилось. Ютится в пещере, без света и звуков, но продолжать убивать своих возможных преемников, Кабуто точно бы не стал. Но мог ли он с уверенностью утверждать об этом сейчас? Он никогда не был на месте Змея-Мудреца, а значит, не имел права такое говорить.

— Я не знаю.

— Благодарю за чес-с-стность, — Белый змей шевельнул хвостом, заставив стены пещеры слегка вздрогнуть. Кабуто подумал было, что тот атакует, но больше ударов не последовало. — Взамен я хочу с-с-делать подарок. Ты знал, что змеи обладают даром прорицания?

— Да.

Вообще любые, достаточно развитые животные, могли давать предсказания. Точность у них была сомнительная, потому что видели мир те совершенно под другим углом. «Ты проживёшь долгую жизнь» от насекомых могло значить что-то вроде двух или трёх дней, потому что по их меркам это было много. И вообще предсказаний было известно не так много, чтобы можно было понять, стоит им доверять или нет. Но Змею-мудрецу Кабуто верил чуть больше, чем мухам однодневкам.

— Ты так привык цеплятьс-с-ся за жизнь. Ты делаешь это с-с-столько, с-с-сколько помнишь с-с-себя. Но скоро ты умрёшь. И умрёшь. И умрёшь. И умрёшь.

Змей расхохотался — с жутковатыми старчески хрипами, совсем по-человечески. Должно быть, он рассчитывал напугать Кабуто мрачным предсказанием, но тот лишь уточнил:

— Это всё?

— А тебе мало? — с издёвкой прошипел Белый змей.

Мозг буквально взорвался десятком разных идей. Если бы змей просто предрёк близящуюся кончину, было бы куда хуже. Повторяющий угрозу смерти змей напоминал заевшую механическую игрушку, но в рефрене был свой смысл, не мог не быть. Кабуто умрёт четыре раза? Хватило бы и одного.

— Я погибну не раз и не два, — проговорил Кабуто скорее для себя, чем для змея. — Значит ли это, что первые мои смерти будут неокончательные?

Он был учеником господин Орочимару, а тот учил, как бежать от смерти. И если Кабуто удастся не погибнуть в первый раз, во второй, в третий — что стоит ему выжить и в четвёртый? Пророчество, которое должно было стать местью змея, его проклятием, внушало оптимизм и надежду на будущее. Теперь, если он будет умирать, он будет знать, что это не окончательно. Ну, в первые три раза так точно.

Счастливая полубезумная улыбка весьма странно смотрелась на его полузмеином чешуйчатом лице — Белый змей смотрел на него теперь чуть ли не с жалостью.

— Так ты радуешься своей же гибели?

— Ага, — подтвердил Кабуто. — Я готов погибать тысячью смертей, если в итоге останусь в этом мире.

Потому что ему нравился этот мир и это было второй его аксиомой.

* * *

Хебу вернулся в подземные залы, и Кабуто поведал ему заранее выдуманную историю об отравленной воде и противоядии — заранее заготовленной пустышке. История вызывала немало вопросов, а мелкие противоречия были очевидны, но ни Хебу, ни кто-либо ещё не усомнился в рассказе, ведь сам Белый Змей-мудрец подтвердил истинность слов Кабуто. Тот утверждал, что якобы нашёл решение, только посоветовавшись с Белым змеем.

Кабуто расслабился настолько, что отправил Хибакари с запиской к Сакуре. Он бы сделал это и раньше, но до этого Хебу не позволял связываться с внешним миром, теперь же змеиный царь стал относиться к нему куда благосклонней. Впрочем, Кабуто он всё равно не спешил выпускать — ждал, пока пройдёт время, чтобы убедиться, что змеёныши действительно больше не будут умирать. Обряд Соприкосновения не должен был затронуть Сакуру — змей интересовали люди, выросшие здесь, в переполненной чакрой местности, а Ичиро бы не стала подвергать Сакуру опасности без прямых указаний.

А когда он уснул — на привычные два-три часа, необходимые для восстановления организма — ему приснился сон.

Явление это было для него странное, почти аномальное. Он и прежде редко видел сны, либо, просыпаясь, тотчас забывал их. В этот раз всё было по-другому.

Он снова был в убежище — одном из тех, где господин любил оставаться подольше. Оно было великолепно оборудовано, а лаборатория в нём и вовсе всегда была любимым уголком Кабуто. Он смешивал жидкости в пробирках, но не мог понять, что именно за эксперимент он проводит. Чего он пытается достичь?

Во сне был и господин. Такой, каким его привык видеть Кабуто — высокий, бледный, с вертикальными зрачками, которые Кабуто так привык видеть глядя в отражение.

— Скажи, — обратился он к Кабуто. — Как ты думаешь, что необходимо для развития любой цивилизации?

— Проблемы? — предположил Кабуто. — Чем спокойнее время, тем быстрее вырождаются люди. Они отвыкают бороться за жизни и расслабляются.

— Ты и прав, и не прав одновременно, — покачал головой господин Орочимару. — Проблемы будут всегда. Неспроста деревни столько борются за свой идеальный мир и не находят его из века в век. Вырождение из-за безопасности — не более, чем недостижимая утопия.

— Тогда что? Я не понимаю, на что вы намекаете.

— Эволюция, — как само собой разумеющееся произнёс змеиный саннин. — Адаптация к новым условиям. И, само собой, развитие. Потомки должны превосходить предков, иначе для чего им рождаться на свет?

— Никто ещё не сумел превзойти силу Первого Хокаге. Клан Учиха почти полностью канул в прошлое со всеми их уникальными дзюцу. Клан Узумаки пал — где же тут сила? — возразил Кабуто.

Орочимару раздражённо цокнул языком.

— Это всё частности. Гении будут всегда. Посмотри на общество шиноби в целом. До реформ Цунаде считанные единицы в Конохе умели лечить — это считалось редким, экзотическим умением. Из школ выпускали ребятишек, едва научившихся держать кунай — теперь же требуют обширный список базовых дзюцу. Постепенно, незаметно для самих себя, шиноби стали сильнее — в среднем, разумеется.

— Я до сих пор не разгадал всех тайн Тобирамы Сенджу…

— Так разгадай! — вдруг прокричал Орочимару, выходя из себя. — Хватит уже ныть! Ты просто боишься стать лучше него! Ты боишься затмить его, меня, кого угодно. Жалуешься, что тебе не хватает силы, а сам медлишь её взять, когда она у тебя перед носом. Прекрати уже ограничивать себя сам. Ты — мой ученик, и это значит, что ты не просто должен продолжать моё дело — ты должен превзойти меня!

— И вы… не будете против? — промямлил Кабуто.

— Всю жизнь я стремился к тому, чтобы познать мир, но знания — это неиссякаемый ресурс. И неделимый. Нельзя отнять их у другого — можно лишь перенять, но от того никто не станет обделённым. Так с чего я должен быть против?

Господин приблизился к нему, уставился жёлтыми змеиными глазами в точь-в-точь такие же.

— Стань сильнее, Кабуто. Стань сильнее и меня, и Тобирамы, и всех в мире — лишь тогда ты сможешь жить спокойно так, как ты хочешь.

Просыпался Кабуто с тоскливым чувством незавершённости. Он бы с удовольствием поговорил с господином ещё, желательно — хотя бы несколько часов. Ему было, чем поделиться, и что оспорить. Ему не нужно было становиться самым могущественным шиноби в мире, чтобы чувствовать себя в безопасности — достаточно было достигнуть той разрушительной мощи, чтобы сильнейшие не желали с ним связываться. Что с того, что он слабее каге, если он может крушить их деревни? Те будут знать об этом и не спешить нападать на него первыми, а он… А ему зачем атаковать первым? Странное выходило миролюбие, но лучше уж так, чем жить в страхе или непрерывно воевать.

Но кое-в-чём господин Орочимару — вернее, его образ, всплывший в подсознании — был прав. Кабуто намеренно останавливал себя, не торопился изучать приобретённые Улучшенные геномы, и дело было не только в болезненности работы с ними. Он боялся превзойти господина и был в этом решительно не прав. Неважно, где бы ни был сейчас змеиный саннин, на небесах или в преисподней, если и существовало посмертие, там он был недоволен.

А ещё в руках Кабуто было сокровище, за которое многие бы заплатили жизнями, только чтобы воспользоваться им хоть раз — копия глаза Шисуи Учихи в банке со стазисным раствором. Он забрал глаз из убежища, когда они уходили — было бы неуважением к жертве Нони просто бросить его там. Шаринган позволял своему владельцу видеть потоки чакры — трудно было представить более подходящее умение для того, кто стремился овладеть природной энергией. Уж не потому ли господин Орочимару так охотился за глазами Учих?

Наконец-то и от грёбанных Учих будет хоть какая-то польза.

Проводить операцию себе было жутко неудобно, хоть и привычно. Попроси он помочь Сакуру раньше — она бы точно отказалась. Это было опасно, и трудно было предсказать, как на изменение среагируют Улучшенные геномы. Но теперь Кабуто знал, что они и без того убивают его изнутри — так что терять было нечего. Да и он был не первый неклановый шиноби, которому пересаживали глаз.

Он давным-давно изучал историю Какаши Хатаке, пытаясь разобраться, в какой момент тот обзавёлся своим шаринганом. Выходило, что произошло это ещё в детстве, а сопоставление дат давало ещё более интересный результат. Единственным, кто мог провести операцию, была некто Рин Нохара, сокомандница Какаши, и было ей на тот момент около двенадцати-тринадцати лет. Девчонка-чуунин без опыта в полевых условиях сумела пересадить глаз? Даже обидно было, что она сгинула в той войне — интересно, каким медиком бы она стала, проживи ещё хотя бы с десяток лет. Если бы у него было бы её ДНК, он бы с удовольствием воскресил её в любом теле, лишь бы поговорить и обменяться опытомхорошо что обито не знает об этих планах.

В общем, Кабуто исходил из оптимистичного соображения, что если у Рин Нохара когда-то получилось, то и у него проблем не будет. Правда, Рин пересаживала глаз не себе.

Существовала и ещё одна проблема — прежде чем вставлять глаз Шисуи, надо было извлечь свой. Было что-то противоестественное в том, чтобы вынимать из собственной же глазницы глаз, но дело было отнюдь не только в брезгливости — Кабуто ею не обладал в принципе. Он не мог заставить себя не регенирировать — стоит ему нанести себе повреждение, как организм тут же начнёт отращивать новый глаз.

Кабуто уставился в задумчивости на свою правую руку. Фалаги мизинца всё ещё не доставало, а ведь он отрубил его уже довольно давно. У организма были свои пределы, и когда он их исчерпывал, регенерация прекращалась. А это значило что…

— Хибакари, мне нужно, чтобы ты укусил меня.

Хибакари с сомнением покачал головой.

— Я не умру, это просто ослабит меня.

Кабуто старался не думать о том, что оставаться израненным и отравленным буквально в змеином гнезде — крайне сомнительная идея. Он утешал себя обещаниями успеха. Если у него получится, все препятствия не будут иметь значения.

Змеиный яд бушевал в его теле, регенерация активно боролась с ним, а он аккуратно освобождал свою глазницу для шарингана. Потрясающее времяпрепровождение. Интересно, чем сейчас занимается Сакура?

Когда он завершил операцию, то не стал заматывать свой глаз повязкой — успешно оправившееся после яда Хибакари тело спешно залечивало и его. Он не заметил никаких изменений в своём самочувствии. Как вообще стоит проверить, работает ли шаринган? Как им учиться пользоваться? Учихи-то делали это интуитивно. С другой стороны, Какаши Хатаке справился, а чем он хуже?

Он достиг того, в чём не смог преуспеть его учитель — овладел способностями Учих. И неважно, сколько времени ему понадобится — он обязательно научится всему тому же, что когда-то мог и сам Шисуи.

— Примите мои поздравления.

Кабуто обернулся, услышав ироничные хлопки за спиной. Их мог издавать только гуманоид, но откуда такому взяться в змеином царстве?

— Зе-цу, — медленно, деля на слоги, процедил он.

В который уже раз, когда в кои-то веки всё шло так, как он того хотел, приходило это существо и портило ему жизнь.

Навстречу к Кабуто шагнула его молодая копия — Зецу принял тот же облик, что и когда-то при первой встрече. Теперь различий между ними было ещё больше — Кабуто разглядывал своё давнишнее лицо с долей тоски. Не было ни чешуи, ни змеиных зрачков — всего того, к чему Кабуто уже совсем привык. Сильно ли его волновала внешность? Едва ли. С тех пор он стал намного сильнее, и, что куда важнее — он знал, чего хотел, а не слепо следовал воле господина. Вероятно, он выбрал этот облик, чтобы без проблем пройти через змей — те плохо отличали людей друг от друга, так что для подростковая версия Кабуто была для них тождественна взрослой.

— Вы обрели шаринган, до этого — поглотили с десяток различных Улучшенных геномов, а вскоре и вовсе овладеете природной энергией. Ваше упорство достойна восхищения. Прискорбно, крайне прискорбно, что при всём при том вы не желаете выполнять данные вами обещания. Даже найти вас было весьма непросто.

— Не припомню, что я что-то обещал. Наша сделка была расторгнута в тот же день, когда ты стал причиной гибели господина.

Если бы не Зецу, Кабуто бы вручил господину глаз Шисуи, ему бы не пришлось сражаться с Саске Учихой, он бы наконец-то обрёл котоамацуками и был бы жив, жив, жив…

Кабуто ощутил незнакомое ему прежде чувство. Ярость. Он не злился, когда убил мать собственными руками, а потом узнал, что во всём замешан Данзо. Тогда всё было закономерно и логично, Данзо поступил так, как ему следовало. Он не злился, когда погибла Нони. Она знала, на что идёт, это был осознанный риск. Он был в отчаянии, когда погиб господин, но это не имело не имело ни малейшего сходства с тем, что он испытывал сейчас.

Ярость. Как только он смог наконец-то двигаться вперёд, обрёл уверенность в себе и понял, чего хочет — пришёл Зецу и всё испортил. Опять.

— Сожалею об Орочимару, но его не было в нашей сделке. Я не нарушил своих слов, так что настал черёд вам исполнить обещанное. В противном случае…

— Убьёшь Сакуру? — предположил Кабуто.

Зецу промолчал с минуту, будто бы раздумывая над этим вариантом. Тишина вязко тянулась, а Зецу наслаждался этим мучительным ожиданием.

— Как вариант. Не думаю, что получится мне помешать.

Зецу не шевельнул и пальцем, а Кабуто уже корчился на полу. Его разрывало изнутри — когда ещё он испытывал такую боль? Он привык, что почти не чувствует её из-за Улучшенного генома, но теперь ему казалось, что все его внутренности прокручиваются через мясорубку.

— Не стоило вам помещать внутрь себя мою копию, — с притворным сочувствием вздохнул Зецу. — Видите ли, я имею над ней полную власть. Если я пожелаю, то она покинет ваше тело, и тогда вы умрёте. Думаю, вы и десяти минут не проживёте без неё. Вы дышите, Кабуто, исключительно пока мой клон поддерживает ваше тело.

— Что тебе нужно? — прохрипел Кабуто, когда Зецу прекратил пытку — не сразу, спустя несколько минут, он словно ждал, чтобы до Кабуто дошла плачевность его положения.

— Возможно, вам даже понравится этот план. То, ради чего создавались Акацуки, называется Бесконечное Цукуёми.

Странно, но Кабуто никогда раньше даже не слышал такого названия.

— Что это за дзюцу?

— Иллюзия. Она погружает человека в бесконечный мир снов, в котором сбываются все его мечты.

Звучало с одной стороны грандиозно, а с другой — мелковато. Не что-то, ради чего бы собирались все самые великие преступники мира шиноби.

— Слишком легко, зачем тогда нужен я?

— Вы неправильно поняли. Бесконечное Цукуёми погрузит в мир снов каждого человека в подлунном мире без исключений. Это будет утопия для всех.

А затем Зецу пустился в рассуждения — невероятно пафосные и явно чужие — о том, как это будет замечательно. Мир полон жестокости, люди беспрерывно предают, ранят, убивают друг друга, а всё потому, что их желания противоречат друг другу. В борьбе за свою мечту порой совершаются самые безумные поступки, так отчего не даровать возможность идеальной жизни всем и каждому? Не огромный мир для всех, но маленький уютный мирок для каждого. Никаких страданий, никакой борьбы, покой и свобода всем и каждому.

Звучало так хорошо, что аж противно.

Кабуто попытался представить, каким будет его мир сна. Попытался — и не смог.

Там однозначно должны быть все его немногочисленные близкие: Сакура, Нони, господин Орочимару, Нона Якуши, ребята из приюта, пусть он их и плохо помнил. Но все они не уживались в одном видении! Если бы не смерть Ноны, он бы не заинтересовал господина. Если бы он не работал на господина, то не встретил бы Сакуру. Если бы он не согласился помочь Сакуре, то не было бы и Нони. Получается, в Бесконечном Цукуёми он встретит их уже в других обстоятельствах. Но не будут ли от этого это другие люди?

Как не крути, господин Орочимару не уживётся ни с кем. А если уживётся — то это будет уже не настоящий он. Кстати об этом — что, если Кабуто, попав в иллюзию, поймёт это, но не будет иметь возможности выбраться? Не обернётся ли мечта жутким кошмаром, когда он осознает, что вокруг — фальшь?

Чем дольше он думал об идее Акацуки, тем больше находил у неё недостатков. И самым основным было:

— Это дзюцу невозможно протестировать. Его ведь не пробовали на людях, не так ли?

— Бесконечное Цукуёми — особенное Гендзюцу. Оно может быть применимо только ко всему человечеству единовременно.

Это шло вразрез со всем, чему его учил господин. Прежде чем производить глобальные изменения, необходимы эксперименты на малых группах. Один, два, десять человек — до тех пор, пока не станет ясно, что получается именно то, что необходимо. В противном случае, как Зецу может гарантировать, что Бесконечное Цукуёми будет счастливым гендзюцу? Что, если в нём есть скрытый изъян, и всё человечество разом будет обречено на мучения из-за крохотной ошибки? В гендзюцу Кабуто разбирался плохо, но и ему было понятно, насколько это тонкое искусство.

— Допустим, мы погрузим всех людей в сон. Тела, что будет с ними? От того, что разум в грёзах, необходимость пить и есть не исчезает.

Интересно, об этом Акацуки вообще думали? Из того, что знал Кабуто, среди них было немало безумцев и романтиков — последние были хуже. Мир без войн и страданий — романтика, да и только! Эти возвышенные глупцы никогда не думали о таких мелочах, вроде еды и воды.

— Всё продумано. Для того, чтобы объяснить, как именно будет поддерживаться жизнь в телах, мне бы пришлось раскрыть некоторые тайны нашей организации. К сожалению, пока я недостаточно вам доверяю.

Удобное оправдание. Хотя Зецу вообще мог ничего Кабуто не рассказывать — у того не было возможности тому отказать. Так было бы честнее. «Ты помогаешь нам и остаёшься жив». И никаких трогательных историй про всеобщее благоденствие.

— И всё же что именно от меня нужно?

— Техника Эдо Тенсей — ей обладал лишь ваш учитель и вы. Я обеспечу нужные ДНК. Поднимите мертвецов — и только.

В своё оправдание Кабуто мог сказать, что от него зависит не только его жизнь, но и жизнь Сакуры. Но если Зецу достаточно прагматичен, то не станет сперва убивать Кабуто, а потом Сакуру — последнее действие не будет иметь особого смысла, Кабуто-то ему всё равно не поможет. Так что если Кабуто сейчас откажется, едва ли это коснётся Сакуры. На кону — его жизнь, и ничья больше.

Что будет, если он умрёт? Зецу — или тот, кто за ним стоит — не настолько наивен, чтобы делать ставку только на Кабуто. У него есть запасной план, хорошо ещё, если только один. Отказ Кабуто будет досадной помехой, не более. Технику Эдо Тенсей можно воспроизвести и с нуля: несмотря на запретность, идея воскрешения всегда притягивала людей разных деревень. Свитки с похожими техниками держались в строжайшем секрете, но дневник Тобирамы не был единственным в своём роде. Да, в других были лишь наброски, техника описывалась несовершенной, её необходимо было дорабатывать, но… ничего невозможного, тем более, для Акацуки.

Или ему так кажется, потому что он хочет жить? Совсем недавно он осудил Белого Змея, но не поступает ли он сейчас точно также? Он боялся смерти, но был ли готов смириться с суррогатом существования в иллюзии Бесконечного Цукуёми? Однозначно нет.

По пророчеству ему суждено умереть четыре раза — не потому ли, что Зецу постарается сделать его смерть такой мучительной, что сердце будет останавливаться четырежды и снова запускаться из-за регенерации? Проклятие, неужели ничего нельзя сделать? Зецу может убить его, не шевелясь. Если использовать шаринган — при условии, что он ни разу не пробовал его применять — и воздействовать на него мгновенно? Чутьё Кабуто подсказывало: не сработает. Зецу его махинации с глазом наблюдал, так что поймать его взгляд будет непросто. Зецу будет быстрее. Ему не выиграть, а значит — надо уйти красиво.

Кабуто уже приготовился разразиться речью — такой, чтобы Таюя в преисподней позавидовала обилию непристойностей. Он хотел высказать всё, что думал о Зецу, хотя бы напоследок проклясть его и…

Из глубин подсознания всплыл давнишний разговор с Сакурой.

— Если бы меня притащили сюда силой, я бы играла в дурочку. «Господин Орочимару, простите, я случайно сожгла вашу лабораторию», «Я не знала, что мой дар среагирует и труд последних ваших трёх лет уничтожен» и всё в этом духе.

— Думаешь, это бы сработало?

— Нет, конечно, но это хотя бы было весело.

Она была права. Согласиться помогать и помогать — совершенно разные вещи. Зецу суждено будет это узнать на собственном опыте.

— Хорошо, я помогу вам. Меня не привлекает идея бесконечного сна, но пока что я предпочту остаться живым, — самый лучший обман выходил, когда в словах не было ни капли лжи. — Но сначала мне необходимо кое-что сделать. Сакура Харуно — помеха, и её необходимо убрать.

— Вы же были так близки, — удивился Зецу. — С чего такие перемены?

— Она не согласится на Цукуёми. Она не теряла время в убежище господина, и пусть Эдо Тенсей не воспроизведёт, знает она об этой технике немало. И мои слабости она тоже знает… В общем, я прекрасно понимаю, что вам невыгодно оставлять её в живых. Так что я хочу хотя бы попрощаться с ней.

«Дайте мне встретиться с Сакурой», — стучало в висках у Кабуто. — «Дайте мне встретиться с Сакурой».

Он не особенно старался над убедительными объяснениями. Ему было страшно, он был в ярости, он ненавидел Зецу, Акацуки и всех, кто был с ними хоть как-то связан. Его жизнь никогда не принадлежала ему самому, и когда он обрёл независимость, её отняли, с издёвкой приказав исполнять чужую мечту в виде приторно-сладкого сна. Ему нужно было хотя бы увидеть Сакуру.

— Вы могли бы просто попросить нас её не трогать — маленькое дополнение к требованиям. Со змеями же вы заключили подобную сделку, не так ли? И с Данзо Шимурой…

Этот ублюдок знал о том письме. А о чём он вообще не знал? Тяжело бороться с существом, способным принимать любое обличье.

— Змеям я доверяю. Данзо — нет, но его я хотя бы понимаю. Ты же — последний, к кому я повернусь спиной.

Зецу не стал притворяться, что обиделся.

* * *

— Вы знали, что эта нелепая деревня сегодня уничтожит саму себя? — тоном, которым рассказывают несмешной анекдот, сказал Зецу.

С разрешения Хебу, при содействии Змея-Мудреца, они покинули Змеиное царство, и сейчас направлялись к тайной деревне.

— Что? — переспросил Кабуто.

Зецу с упоением принялся рассказывать, как пару дней жил в деревне, принимая то один, то другой облик. Там он познакомился с ученицей жрицы, Азуми. Судя по их последнему разговору, Азуми решила, что все жители — преступники, и их следует казнить. На Соприкосновении она разлила яд в каждую из чаш…

Кабуто не стал дослушивать. Подсознательно он доверял Ичиро, и знал, что та не подвергнет Сакуру опасности, но со слов Зецу, Ичиро была мертва. Никто больше не мог защитить Сакуру, а Азуми в своём безумии могла зайти достаточно далеко, чтобы убить и Сакуру.

Он бежал так быстро, как мог, то принимая жидкую форму, чтобы не напороться на кусты, то выстреливая липкой паутиной, чтобы зацепиться за уступ. Получалась и техника Кимимаро — с чудовищной болью, но кости ломались, вытягивались и отталкивались от земли быстрее, чем прежде. Впрочем, это было ничто по сравнению с пыткой от Зецу — а значит, было вполне терпимо.

Сакура должна была выжить. Соприкосновение происходило в полночь, он не знал, сколько у него ещё времени, но может быть, он успеет до того, как произойдёт обряд. Он обязан был успеть.

Он вспоминал, как Сакура лежала у него на руках, захлёбываясь кровью. Ужас, который он тогда испытал, смешивался с непониманием. Что произошло, что он сделал не так, где ошибся? Теперь же было хуже — он совершенно осознанно ушёл от неё, подверг опасности, понадеялся, что обычные-то люди ей ничего не сделают. Но у обычных людей были обычные убийства — не стоило делить мир на чудовищных шиноби и простых смертных: тварями могли быть все.

Поздно — он понял это, ещё не заходя в деревню. В воздухе витал запах смерти — привычный, мрачный, тошнотворный.

Несмотря на идеальное зрение, он до сих пор носил очки с простыми стёклами в память о матери. На морозе те запотевали, но и сквозь белую муть он различил у ворот деревни крохотную фигурку. Сакура была жива — всё остальное не имело значения.

Она подбежала к нему и уткнулась лбом в плечо.

— Они все мертвы, — прорыдала она. — Все, кроме детей…

Дети. Азуми что, не могла избавиться от всей деревни сразу? Кабуто с недовольством подумал, что теперь ему ещё разбираться с этой обузой — будто Зецу ему было мало.

— Пойдём отсюда.

Он взял её за руку и почти потащил за собой. Сакура не особенно сопротивлялась — она шла, слегка спотыкаясь, не задавая вопросов. Она доверилась ему, думала, что он сейчас всех спасёт, а он… Он только прибавлял ей проблем.

Кабуто остановился у реки — неожиданно бурной и широкой для зимы. Льда на ней почти не было — тонкую корку тут же смывал льющийся водопадом поток. Глупо было надеяться, что шум водопада помешает Зецу услышать их разговор, но это дарило хоть какую-то иллюзию уединения. Иллюзию… надо было аккуратнее использовать это слово.

Они стояли напротив друг друга — так близко, как только было можно. Сакура продолжала держаться за него, словно без него у неё не оставалось сил даже стоять. На заплаканном лице не было ни горя, ни непонимания. Ожидание. Она знала, что Кабуто что-то задумал, и не хотела ему мешать. Она доверяла ему, знала, что он что-то, да придумает — и он не мог её подвести.

Сакура подняла голову и провела ладонью по его щеке, рассматривая алый глаз.

— Ты пересадил себе шаринган? — прошептала она севшим голосом.

Он вглядывался в её лицо, силясь запомнить каждую деталь. Чтобы всё получилось, должно было произойти чудо, так что Кабуто на всякий случай помолился. Он так и не разобрался, к кому стоит обращаться, но надеялся, что если кто-то и существует, он услышит эти молитвы.

Они смотрели друг на друга несколько мгновений, но казалось, что прошла вечность. А затем Сакура резко отшатнулась. Рука, совсем недавно прижимавшаяся к Кабуто, потянулась к кинжалу на бедре, но не чтобы ранить Кабуто. Отработанным движением она потянула руку к прокушенной губе и начертила кровью на руке нужные символы. Ящерица — то ли Тай, то ли Тишь, кто их разберёт — обвилась вокруг её шеи, а затем Сакура слилась с миром. Глаз с шаринганом взорвался болью — он видел и не видел Сакуру одновременно, и это сводило с ума. Кабуто зашипел от боли, жмурясь, а затем услышал плеск. Сакура бежала самым очевидным образом — по воде, смывающей всякий след. Даже вздумай Зецу выследить её по чакре, он бы не сумел — и прирождённым сенсорам вроде Карин такое было не под силу.

— Я знал, что вы не тронете её, — Зецу, как всегда, подкрался незаметно. — Даже если вы были искренни, когда желали ей смерти, вы бы не смогли её ранить.

— Тогда зачем позволил встретиться? — Кабуто продолжал растирать больной глаз, борясь с приступом тошноты. Кто ж знал, что шаринган так реагирует на каких-то ящериц!

— Это было прощание и с прежней жизнью в целом. Оно было необходимым, чтобы начать сначала.

Зецу был прав. Теперь Кабуто было легче. Он сделал то, что должен был, и теперь твёрдо знал, как будет поступать дальше.

Его жизнь поддерживала копия Зецу внутри — и неясно было, хватит ли её надолго. Эта же копия угрожала его жизни, если только он не плясал под дудку Акацуки. Вдобавок, он всё ещё был в книгах бинго всех стран, и на него точил зуб Данзо. И, как гром, среди ясного неба, на него свалилось пол сотни детей, которых теперь тоже надо было куда-то девать. А, ещё были трупы их родителей — точнее, ещё живые тела. Последнее обстоятельство было скорее преимуществом, чем недостатком. К тому же, Сакура была жива, да и он тоже. Сдаваться было рано.

По завету Сакуры он будет играть в дурочку так долго, пока сможет, и Зецу ещё пожалеет, что обратился к нему.

Конец третьей части.