Кладбище эонов (джен)

Единственное, о чем он жалел, — что втянул во все это Джену. Пригласил ее на вечеринку разбитых надежд и неоправданных ожиданий. Надо было найти ее и увести подальше из этого места. Надо было предупредить ее. Если она действительно связана с разрывами в Большом Театре, надо было что-то придумать, что-то придумать, чтобы… Мысли бегали по кругу, ловя друг друга за хвост. Джены в лобби видно не было. Надо ей сказать. Нет, сначала спросить. Кто она такая? Сначала надо ее просто найти.

Сандей с ужасом обнаружил, что голова словно забита ватой. Тяжело было остановиться на чем-то одном, но в то же время тяжело было переварить больше одной мысли за раз. В лобби «Кловера» мысль сформировалась в «как много людей!» Следующими ступеньками были «никто не заметит» и «найти выход». Он встал в тени колоннады, чтобы вдохнуть и выдохнуть. На это понадобились усилие и время.

Рубашка Лэмпорта была словно испачкана кровью под горлом. Сандей присмотрелся и понял, что это красный галстук-бабочка. Он был весел, оживлен и болтал с Кир и Голдбейном. Толпа перед ними расступилась, признавая их статус. Сандей отвернулся и сделал шаг прочь.

— Почему двери до сих пор закрыты? — раздался резкий голос Равенны Кир. — Где организаторы? Где пресловутое гостеприимство Семьи?

— Что-то случилось? — тихо и напряженно спросил Голдбейн.

Сандей не хотел знать, что будет дальше. Он зашел за вторую колону, когда его окликнул сотрудник отеля.

— Господин Сандей, гости проявляют нетерпение. — Сказано было тихо, но почему-то все услышали и повернули головы в его сторону.

Заметив его, Голдбейн, а за ним и Лэмпорт подошли ближе.

Он разваливался на части и одновременно собирал себя по кускам словно механическую куклу. Его заполонило ощущение ржавого металла и болезненной жесткости, каждый мускул был сведен в прямую линию, боль превратилась в далекий гул, пока что не прорывающийся наружу.

— В зале разбились телевизоры, персонал убирает помещение. — Он посмотрел прямо на Лэмпорта. — Я как раз иду проверить, все ли в порядке.

Его лицо сковала фарфоровая маска с нарисованной улыбкой. Под маской горькой полынью билась нота сердца — выверенная учтивость слов, пропитанная скрытым ядом усталости, когда каждая фраза звучит как изысканный поклон, но внутри хрустит стекло. Верхней нотой стало безупречное достоинство, удерживаемое волей, которая вот-вот треснет.

Он и сам не понял, что это было. Но пока он смотрел на Лэмпорта, с него самого не сводил пристального взгляда Голдбейн.

Затем Голдейн достал из кармана небольшую коробочку, в каких обычно дарят украшения. Выражение лица Лэмпорта стало напряженным, он сделал движение по направлению к Голдбейну. Его взгляд был прикован к коробочке. Они оба как будто что-то знали и о чем-то договорились, но действия Голдбейна казались Лэморту поспешными или неуместными.

— Сейчас не время, — странным голосом медленно проговорил Джек. — Вы торопитесь, надо подождать.

Их игра не волновала Сандея. Покидая лобби, он успел заметить, что Голдбейн вытащил из коробки брошь в виде бабочки или мотылька. Неужели та самая реликвия? Он замер на мгновение, как раз в тот миг, когда Голдбейн раскрыл мотыльку крылья.

— Нет, Голдбейн, что вы… — Джек встал перед директором, загораживая Сандею вид. — Я же сказал…

И тут Мартин Голдбейн, директор Отдела анализа рынков и конкуренции Корпорации Межзвездного Мира, завизжал как поросенок.

— Он укусил меня, укусил меня, укусил!

— Голдбейн, у вас в руке безделушка, они не кусаются. — Директор Кир пыталась успокоить коллегу.

Среди гостей раздались смешки.

— Укусил за палец! А-а-а, мой палец протух, он превратился в сосиску!

— Что за тушь, Голбдейн! Вы и есть редиска!

— А вы морковь, Кир, при всем унижении, я пертеть не гому кормовь!

Директора КММ принялись с хохотом поддевать друг друга локтями и похлопывать по плечам. Стоявшие рядом гости тоже принялись отпускать шуточки. Дружеские остроты становились все резче, а приятельские похлопывания все тяжелей. В считаные секунды безумие разнеслось по всему лобби.

— Я их потеряла, мои диванденды, — рыдала блондинка с длинной ниткой бус на шее. — Фактивы не валидны, сплошные забытки! В компании полная некомплиментность!

— Не сходи с суда, — пыталась поддержать ее подруга, — перекреветуешься, два-три наговора, все будет морально.

— Грустите! — кричал почтенный господин в прекрасно сшитом фраке графитового цвета, проталкиваясь сквозь толпу к окну. — Грустите меня! Я ухожук! Здесь стены дышат! Нет, не дышат — слышат! Они все слышат и шепчут углами!

Из какофонии бессмыслицы рождался хаос. Воздух в лобби искривился, словно пропущенный через призму. Первые мгновения веселья сменились бормотанием, нечленораздельными выкриками и воем. Сандей не успел моргнуть, как элита Пенаконии, высокопоставленные иностранные гости и прекрасно обученный персонал отеля «Кловер» потеряли все признаки разумности. Тонкий слой цивилизации слетел, обнажив первозданный мрак.

Безумие разрасталось, сливаясь в один первобытный гул. Кто-то бился в истерике, кто-то ползал на четвереньках, выискивая несуществующих насекомых в стыках мраморных плит. Прекрасное лобби превратилось в витрину распада, где каждый экспонат только что был человеком. У Сандея перед глазами шел процесс разложения, ускоренный в сотни раз. Все люди, заполнившие лобби, потеряли себя. Они ломали друг другу конечности и носы, но раны в Мире Грез не смертельны, тело — всего лишь образ, сделанный из мемории. Физической смерти в Грезах не было, но только лишь физической. Безумие — смерть души, — конечно, было, хотя Семья предпочитала об этом не говорить.