Кладбище эонов (джен)

Тишину нарушил мелодичный перезвон, затем раздался щелчок и включился экран телевизора в красно-оранжевом пластиковом корпусе. Телевизор на двух высоких, тонких ножках стоял посреди гостиной в номере девять-шесть-ноль-ноль-три на девяносто шестом этаже отеля «Ревери».

— С добрым утром! — послышался преувеличенно бодрый голос. — На Пенаконии сегодня понедельник, восемнадцатое…

— Заглохни! — С дивана прямо в улыбающийся экран полетел тапок.

Телевизор увернулся и как ни в чем не бывало продолжил:

— Системное время — девять утра, а, нет, простите, уже одна минута десятого! Впереди у нас прекрасный день. Ожидаемая температура — двадцать два градуса тепла, без осадков. Ветер слабый, до трех…

— Да заткнись уже!

Второй тапок попал по переключателю каналов, и экран засветился мягким голубым светом.

— Гармония — высшая ценность нашего общества. Семья рада приветствовать своих дорогих гостей. Мы делаем все, чтобы подарить вам комфорт и незабы…

— О нет… — застонал гость с дивана, утыкаясь лицом в декоративную подушку.

— Настройщики гармонизируют наше общество. — Закадровый голос в ролике был невыносимо приятным, он буквально затекал в уши, и не было ни малейшего шанса от него избавиться. — Они защищают от опустошительных конфликтов, разногласий, раздоров и даже войн. Они помогают нам жить в согласии с собой и с целым миром. Нет ничего важнее согласия. Согласие означает гармоничное взаимодействие. До появления Настройщиков мир тонул в хаосе и …

— Хватит! Выключись! — Гость вскочил на ноги и сбросил с себя плед.

Это был молодой мужчина с короткими темными волосами и приятными чертами лица, в мятой из-за сна одежде. Ночевал он почему-то не в спальне своего номера, а на полукруглом диване в гостиной.

— Ознакомительный ролик обязателен для просмотра, — спокойно ответил телевизор и продолжил трансляцию.

— А-а-а… это просто невыносимо! — В экран полетела подушка.

— Настройщики бережно поддерживают наше эмоциональное равновесие и защищают душевное спокойствие. — На экране мелькнул юноша с серебристыми волосами. — Все Настройщики — члены Семьи.

— А ну верни назад! Это он Настройщик? — Гость уставился в экран с неподдельным любопытством. — Ничего себе. Сколько ему лет? А Семья все та же, — хмыкнул он, скептически сложив руки на груди, — эксплуатирует детский труд. Ничего нового.

— Господин Сандей — Настройщик Семьи, ему восемнадцать лет, он пользуется всеобщей любовью и уважением. Семья доверяет ему. Мы все доверяем ему. Несмотря на юный возраст, он уже…

— Заткнись, или я тебе врежу!

— Насилие запрещено, — проговорил телевизор, делая шаг назад. — Насилие — это не выход. Я могу провести первичную психологическую диагностику и оказать…

Гость закатил глаза.

— Еще слово, и я запру тебя в ванной! Глаз! Стукни его! — В гостиной появился круглый летающий дрон, похожий на фиолетовый шар, оснащенный камерами, самая крупная из которых походила на розовый глаз. Дрон принялся кружить над телевизором, задевая антенну.

— Это не решит ваши проблемы! — продолжал увещевать телевизор, отходя еще дальше и поднимая руки, чтобы прикрыть антенну. — Дроны, кстати, тоже запрещены в отеле. Любое использование дронов допустимо только с разрешения Семьи, любое наруше…

Дрон с силой ударил телевизор в бок, так что тот повалился на пол и заглох.

— Хорошо. Что мы сегодня играем? Выведи ключевые задачи. Не больше трех.

Хозяин дрона и противник телевизоров обул белые отельные тапочки и сел во вращающееся кресло рядом с кофейным столиком. Кофейник тут же наполнил чашку горячим кофе. На темной, серо-синей стене замелькали белые буквы проекции.

— Я просыпаюсь с похмелья, за окном на дереве висит труп, я не могу найти свой ботинок… что за бред! При чем тут это? Я просыпаюсь на космической станции, у меня в груди имплант неизвестного происхожде… Ты с ума сошел? Я просыпаюсь на бесконечной лестнице без окон и дверей… В поезде за несколько минут до взрыва бомбы… Не-е-ет! Не то… — Темноволосый пощелкал пальцами, пытаясь подобрать нужные слова.

— Босс обещал помочь одной девочке, которой проиграл в споре, — гулко проговорил шарообразный дрон.

— Да, точно, принцесса, хрустальный гроб. — Мужчина хлопнул себя по лбу. — Играем этот сюжет… У меня роль злодея. Ладно, народ, собрались! — Он обернулся и оглядел свою команду, в которой были только он сам и дрон, похожий на шар. — Я — антагонист, Глаз, ты — на подхвате. Что с задачами? Я просил сразу задачи обрисовать.

— Мы ищем Настройщика, — сдержанно ответил летающий шар.

— Точно! Назначаю тебя на роль самого умного. Тащи мой халат — и погнали!

— Настройщик, — донесся приглушенный всхлип поверженного телевизора, — вас быстро настроит на нужный лад! Отродье Энигматы! Семья заботится о кажд…

Шаги господина Шена заглушала красно-оранжевая ковровая дорожка. Он прибыл на Пенаконию вчера поздно вечером и успел только заселиться в номер отеля «Ревери». Ему не терпелось поскорее погрузиться в Мир Грез, но сразу после завтрака были запланированы несколько встреч — с администрацией Большого Театра, затем с руководством факультета Гармонии, в двенадцать, после небольшой передышки, официальный ланч с чиновниками из какого-то комитета при департаменте культуры. Названия официальных должностей и органов постоянно вылетали у господина Шена из головы. Все порядки и процедуры на Пенаконии сильно отличались от того, как оно было принято на Лофу. Решения принимались с невероятной скоростью, а полномочия были сосредоточены в руках людей без громких званий.

«Гармоничное общество — высшая цель общественного развития», — тихо шелестел ролик на экране телевизора, стоявшего между диванами в лифтовой зоне.

«…совершенное единение, лишенное разногласий». — Очередной обрывок фразы долетел до него, пока он выходил из лифта и направлялся к широкой лестнице, которая вела с балкона вниз, в лобби.

— Господин Чен! — На всякий случай он замедлил шаг и обернулся. Его фамилия была Шен, но как ее только не коверкали. По направлению к нему спешила хорошенькая девушка в деловом костюме со значком Корпорации Межзвездного Мира на лацкане серого пиджака. — Я секретарь директора Голдбейна.

Он натянул улыбку так же, как пять минут назад натягивал халат. Затем обвел глазами лобби отеля с высоты лестницы, по которой еще не успел спуститься. Пара полукруглых диванов — отличительный знак отеля — была окружена охранниками в черной форме КММ. Очевидно, неестественно худая, слишком рыжая, с прямой спиной и неприветливым выражением лица дама в строгом костюме была Равенной Кир. А вот Мартина Голдбейна он узнал безошибочно. Лысоватый, в прямоугольных очках и темно-синем костюме он сидел на диване, положив одну пухлую ногу на другую. Шен имел представление об обоих директорах, знал примерно, чем они занимались и зачем прилетели на Пенаконию. Директора Голдбейна он знал хорошо, хотя и не лично. Но свою осведомленность он ничем не выдал. Он посмотрел на секретаря, словно ожидая разъяснений.

— Директор Голдбейн большой поклонник ваших иммерсивных спектаклей и надеется на личное знакомство. Если бы у вас нашлись для него свободные полчаса, мы были бы очень признательны.

Секретарь даже поклонилась на манер обычаев Лофу. Шен кивнул.

— Передайте господину Голдбейну, что буду рад знакомству. Завтра вечером. После шести я в его распоряжении. Но сейчас я тороплюсь.

Секретарь продолжила щебетать слова благодарности ему в спину. Передумав спускаться, он прошел вдоль балюстрады, рассматривая сидевших на диванах гостей. Его взгляд остановился на галовианке с золотистыми волосами, в простом, но безумно дорогом платье, и сердце на мгновение защемило.

«Настройщики задают тон гармоничного общества. Они создают созвучие, которое лежит в основе процветания Пенаконии».

Шен прошел дальше по балкону, передумав спускаться вниз.

«Созвучие, — хмыкнул он про себя. — Кредиты КММ — вот основа вашего процветания…»

В лобби-баре царила атмосфера легкой утренней сонливости и приятного пробуждения без спешки.

Завтрак Равенны Кир, директора Отдела стратегических инвестиций, состоял из ристретто и стакана воды. Она поднесла чашку к губам, но вместо кофе в ней оказался песок. Она резко отшвырнула чашку. Фарфор разбился о мраморный пол, рассыпав содержимое.

Мартин Голдбейн, директор Отдела анализа рынка и конкуренции, сидевший напротив нее, перегнулся через столик, чтобы понять, в чем дело. Двое официантов с перепуганными лицами подошли узнать, что случилось.

— Стоять! — жестом госпожа Кир остановила охранников и официантов.

Песок на полу сложился в картинку. Равенна Кир узнала свой собственный профиль в съезжающей на бок короне, которую она пыталась удержать обеими руками. Она резко встала и обвела взглядом лобби, пытаясь понять, что происходит. Ее лицо побелело от ярости.

— Там голова! — воскликнул Голдбейн, пододвигаясь поближе и вытягивая шею. — Голова рыцаря! В шлеме!

Кир посмотрела на него как на полного идиота.

«Зачем он только поехал вместе со мной на Пенаконию? — было отчетливо написано на ее лице. — Зачем его послали на заключение договора об открытии кредитной линии с правом второй подписи? Какое отношение он имеет к кредитованию? Он даже не видит, что…» Легчайшее движение воздуха разрушило узор из песка.

— Это была женская голова в короне, — отрезала она тоном, не допускающим возражений.

— Ха, говорите что хотите, я своими глазами видел…

— Кто это сделал? — Голос Равенны Кир звучал низко и опасно. — Это чья-то остроумная шутка?

Голдбейн механически поправил очки. Его рука инстинктивно потянулась к кейсу с документами.

Прямоугольные стекла с золотистым отливом сканировали окружение на наличие угроз. Весь мир Голдбейн чувствовал как враждебное поле. Каждый незнакомый взгляд, резкий звук, неожиданное движение кололи его психику, как иголки. Он не боялся угроз — он их постоянно ощущал.

— Не шутка, — пробормотал он. — Здесь слишком много неизвестных. Система безопасности отеля скомпрометирована. Здесь что-то происходит. Надо уходить!

— Ваша паранойя уже достала, Голдбейн! — выпалила Равенна, переводя свой гнев на него. — Из-за ваших вечных подозрений мы выглядим нелепо! Перегруженные охранной и электроникой, от которых нет толку! Словно преступники в бегах. А результат все равно нулевой! — Ее сложенные кольцом пальцы показывали Голдбейну, что настоящая пустышка здесь он сам.

— А ваша слепая самоуверенность, Кир, делает вас идеальной мишенью! — парировал Голдбейн, тоже поднимаясь. — Вы не видите угроз, даже когда они плюют вам в кофе! — Слова были тихими, но острыми, как лезвия.

Они стояли в двух шагах друг от друга, и пространство между ними буквально трещало от напряженности.

— Это был песок из вашей чашки…

— Так, значит, это вы все подстроили? — пришла к неожиданному выводу директор Кир. — Очень, очень зря.

— О чем вы, Равенна? Я понятия не имею, что это значит…

— У вас нет смелости даже просто признать…

Подбежавшая секретарь директора Голдбейна застыла в ужасе, увидев, как узкая ладонь директора Кир приближается к уху ее шефа.

— Сандей, пожалуйста, ради всех бемолей, я не справляюсь! Это ужас! Не могу тебе описать, что происходит! Ты срочно нужен здесь, немедленно! Логан Клейн с «Идеал Вижен» облился фрешем, аппаратура его съемочной группы застряла в лифте, группа «Директа» потеряла оператора, у Элоизы скоро будет истерика… бар тоже не справляется, мне кофе уже полчаса принести не могут, хотя еще только девять утра! Весь персонал дезорганизован. Одним словом, это какое-то вторжение хаоса!

Голос Мэйвен Эллис через громкую связь телефона достаточно точно передавал ее состояние. Ее интервью двум крупнейшим телеканалам накануне сделки с Корпорацией было под угрозой. Она была в шоке и держалась из последних сил. Сандей чувствовал, что она растеряна. И в первую очередь от собственной беспомощности.

— Я еду. На Шестой пробка, как всегда. Сейчас найду маршрут. — Сандей перевел автомобиль в ручное управление. — Расскажи пока…

— Запрещенный маневр. Разворот в неположенном месте, — тут же отреагировала система навигации.

— Весь «Ревери» пропитан негативом, — продолжала Мэйвен. — Все на нервах. Мне кажется, даже воздух стал черным. Директора Корпорации, Кир и Голдбейн, они… ты не поверишь, они поцапались в лобби как кошка с собакой!

— Рискованное вождение, — безэмоциональным голосом проговорила система навигации. — Нарушение. Запрещенный маневр.

— Как ты едешь? Зачем отключил автопилот? Сандей!

— Ты же сказала, что дело срочное. Я спешу. Объезжаю, немного нарушаю… Все ради Семьи.

— Я не это имела в виду. — Голос Мэйвен стал спокойнее. — Главное — безопасность, никакого риска. Семье ты нужен живым. Так что включи автопилот и не…

— Так я до вечера не доеду, — перебил ее Сандей. — Все подъезды к Отелю красные, движение практически стоит. Как назло.

Сандей уменьшил громкость телефона, отстегнул ремень безопасности и высунулся в окно своего лентли-купе. Отель «Ревери» нависал над Внутренним кольцом, казалось, что до него рукой подать. На самом деле до въезда на парковку было бы еще минут двадцать езды, если бы автомобили двигались, а не стояли.

Нижние тридцать этажей Отеля были заняты конференц-залами, переговорными, офисами и рабочими пространствами. Там же находились все возможные магазины и рестораны на любой вкус. Все, кто ехал по проспекту Константины, ехали в Отель и все они опаздывали.

Водители гудели и ругались. Они высовывались из окон, стонали, мотали головами, костерили правительство и уже начали переходить на личности.

Слышалось «А ну повтори, что сказал!» и «Сейчас ты ответишь за свои слова!»

Сандей вышел из машины. В Отеле что-то случилось. Директора КММ были на грани публичного скандала, одно это звучало как абсурд или нелепый вымысел. Но дело было не в них. Дело было в том, что Мэйвен никогда не просила о помощи. Она была поддержкой для всего своего клана, для всей Пенаконии, она была голосом Гармонии, она была той, к кому все шли за помощью. В конце концов, она была Настройщиком. Должно было произойти что-то по-настоящему ужасное, чтобы она сказала: «Я не справляюсь».

Сандей запрокинул голову, схватился за нее руками с расставленными в разные стороны локтями и снова посмотрел в сторону Отеля.

«Мы — Семья, гармоничный аккорд», — тихо пропел внутри него голос Мэйвен.

Вымотанные пробкой люди не походили на аккорд. Они походили на осиный рой.

Он чувствовал их беспокойство, страх, ожидание выговоров за опоздание, предчувствие конфликтов и ругани, боязнь не успеть, раздражение, напряженность и недовольство. Пытаться подавить их чувства означало вызвать взрыв. Пытаться их успокоить означало впустую потратить силы.

Эмоции всегда представлялись ему небольшими ящиками в огромном картотечном шкафу, которые он открывал для создания комбинаций. Он брал базу, обычно что-то одно, ноту сердца — две или три, и несколько верхних нот. Комбинации он называл настройками. Готовые, проверенные настройки он запоминал или заносил в каталог. Он гордился своей системой, о которой никто не знал, но в которой для каждой цели была своя отработанная идеальная формула.

«Надо взять себя в руки». Ради благополучия Пенаконии.

Он слегка разомкнул сжатые челюсти, почувствовал во рту шарик из воздуха и мысленно взял ля первой октавы.

Все застрявшие в пробке злились из-за времени. Оно ускользало между пальцами, им казалось, что они его теряют, что времени не хватит. Значит, при помощи настройки он должен был изменить субъективное восприятие времени. Готового решения в его каталоге не было. Это было слишком амбициозно даже для него.

«Спокойствие. Дружелюбие. Я здесь, чтобы помочь. — Первым делом он применил настройку к самому себе, простую, как быстрорастворимая таблетка анальгина. — Я справлюсь».

Затем в качестве верхних нот он взял едва уловимый аромат кожаной обивки салона, машинного масла, шуршание шин и приятное ощущение, когда руль откликается в руках. Эти ноты не маскировали реальность, а погружали в самую ее суть, меняя акцент с раздражения на принятие. Для нот сердца он выбрал ритм — ход часов, стук поршня, хлопанье дверей, постукивание пальцев по панели приборов и отдаленное тарахтение гидромолота. Ритм организовывал, объединял и придавал структуру. Заострив синкопы, поверх ритма он положил обрывок забытой популярной мелодии, которая так и крутилась в голове, но не давала вспомнить себя целиком.

Для базы он взял усталость. Несмотря на то, что на часах было только девять утра, он выбрал удовлетворение от завершенных дел и добавил немного тяжелого, дремотного запаха перегретой земли и цветущего поля. Это был ключевой эмоциональный сдвиг от спешки и агрессии к умиротворению.

Никто не заметил момента перемены. Кто-то просто почувствовал, как спадает напряжение в плечах, кто-то перестал давить на клаксон. Кто-то включил радио. Перепалки погасли сами собой, потому что у задир пропали силы их продолжать. Время словно растянулось, его стало в избытке. Ожидание перестало быть невыносимым.

Но чтобы движение возобновилось, надо было разобраться в причинах затора. Звук работающего гидромолота подсказывал, что, конечно же, это были дорожные работы.

Сандей потер нахмуренный лоб. Лавируя между машинами, он подъехал поближе к огороженному участку. Бригада работала сверхурочно, но не укладывалась в график. Пятеро рабочих в оранжевых, заляпанных грязью комбинезонах и со следами ночной смены на лице разбивали старый асфальт. Экскаваторы перекрыли три полосы из четырех.

Быстро окинув всю сцену взглядом, Сандей нашел главного — плотного мужчину среднего роста с громким голосом и красным лицом. «Всех отпусти и убери технику», — приказал он прорабу, добавив обещание облегчения и тишины. Прораб провел рукой по лицу и принялся озираться по сторонам, словно только что заметил, что происходит вокруг него.

— Давайте, все, хватит… Все равно уже смена кончилась. Закругляемся.

Дорожное движение постепенно восстановилось.

Когда он входил в лобби Отеля, рука директора Кир с аккуратными перламутровыми ногтями как раз проходила рискованную траекторию сближения с ухом директора Голдбейна. Еще немного, и первая подпись кредитного договора навсегда разорвала бы отношения со второй, процветание Пенаконии приостановилось, а то и вовсе оказалось бы под угрозой.

«О нет, — успел подумать Сандей и защепил переносицу большим и указательным пальцем правой руки. — Опять. Спокойствие. Уверенность в себе».

Равенна Кир и Мартин Голдбейн стояли каждый в центре своей воронки из мелких черных букв. Их мысли были словно написаны в воздухе. Каждый был в центре своего субъективного нарратива и не видел ничего, кроме собственной правоты.

«Энигмата, — догадался Сандей. — Отлично сработано. Если рассорить директоров, сделка сорвется. Одна подпись не действительна без другой. Кто-то не хочет, чтобы деньги попали в Семью».

Ослепительно-белая вспышка на мгновение озарила часть лобби с баром, перепуганными сотрудниками отеля, ошарашенными гостями, растерянными охранниками, ссорящимися директорами и клубами черного дыма негативных эмоций. Мгновения было достаточно, чтобы золотая нить незаметно обвила кисть Равенны Кир и положила ее на плечо Мартина Голдбейна.

Верхними нотами стали вспышка фотокамеры, щелчок затвора, звон разбитого бокала. Фосфорная белизна заморозила бушующие эмоции, вызвав шок и ощущение абсолютной, почти физической ясности. «Ненавижу импровизировать, — мелькнула мысль у Сандея. — Кажется, теперь это часть моего расписания». В качестве базы он взял эмоциональный паралич. Прикосновение холодного мрамора, лист бумаги, цифры в идеально-ровных столбцах. В качестве сердца — вкус металла и ощущение ледяной иглы, вонзающейся в основание черепа.

Гнев директора Кир застыл, вытесненный шоком и внезапно нахлынувшей трезвой мыслью:

— Что… что я делаю?

Ее колени чуть дрогнули, а руки Голдбейна обхватили ее за талию, помогая сохранить равновесие.

— Кажется, вы танцуете, — ответил Голдбейн несвойственным ему тоном, не понимая, откуда берутся слова в его голове. — И кажется, вполне неплохо.

Он выпустил Равенну из объятий и замер. Опасения и страхи, только что заливавшие его изнутри, сменились мыслью, что в первую очередь он должен успокоить переволновавшуюся коллегу, которой подали дрянной кофе.

«О-о-о», — прошлось волной нежности и умиления по бару. Черные пятна раздора забились под диваны и расползлись по углам.

Бар снова стал уютным кусочком прекрасной Пенаконии, ничем не омраченным фрагментом планеты роскоши и веселья.

— Давайте все поблагодарим друг друга за небольшое утреннее представление. — Сандей слегка похлопал в ладоши, адресуя аплодисменты стоявшим вокруг столика и диванов сотрудникам Отеля. Те тут же принялись повторять его жест. — Госпожа Кир, господин Голдбейн, надеюсь, вы запомните это утро.

Заметив кофейную чашку на полу, он добавил:

— Горькое начало зачастую имеет сладкое послевкусие.

Равенна Кир, светившаяся от радости и воодушевления, не сдержала восклицания:

— Но как?!

Сандей приложил руку к сердцу.

— Все благодаря нашим прекрасным ассистентам, дронам, — он указал наверх, где под потолком висел фиолетовый шар с розовым глазом-камерой, — и капельке магии.

Все присутствовавшие рассмеялись и захлопали снова, на этот раз вполне искренне.

— Вы… вы… — Равенна не часто теряла дар речи, но сейчас был именно такой момент. На ее глаза навернулись слезы, что случилось с ней последний раз, когда ей было шесть и мама заставила резать лук.

— Семья рада приветствовать вас, мы заботимся о каждом, — мягко проговорил Сандей, делая шаг назад.

На балконе, шедшем вдоль стены, Сандей заметил мужчину в странной одежде — в чем-то среднем между халатом и пальто. У него были длинные темные волосы, часть которых была завязана лентой на затылке. Уловить его эмоциональный настрой Сандей не мог.

Мужчина слегка наклонил голову, давая понять, что заметил взгляд Сандея, и сделал несколько шагов вниз по лестнице. Сандей пошел ему навстречу, пытаясь понять, почему он не чувствует эмоций незнакомца. Кроме странной одежды мужчина казался вполне обычным человеком, не использующим силу путей. Или же тщательно ее скрывающим.

— Неплохо, неплохо, — то ли сказал мужчина, то ли Сандею послышалось.

Остановившись, чтобы рассмотреть незнакомца, Сандей внезапно увидел перед собой коридорного в форме Отеля.

— Я ищу госпожу Эллис, — обратился он к коридорному, все еще не понимая, как тот оказался на месте мужчины.

— Конечно. Сию секунду. Простите, что вы сказали? — Паренек, ровесник Сандея, выглядел не менее удивленным и даже ошарашенным.

— Ничего не надо, вы свободны, — ответила Мэйвен Эллис, беря Сандея под руку.

— Ты отлично справился, милый. — Мэйвен тихо обращалась к Сандею уголком рта, при этом активно улыбаясь и приветствуя гостей, наполнивших лобби-бар под завязку.

Они направлялись к выходу.

— Есть проблема…

Она повернулась к нему.

— У нас не может быть проблем, милый. Мы — олицетворение мечты миллионов людей. Улыбайся, на тебя все смотрят.

Спустя десять минут они сидели вдвоем, друг напротив друга за кофейным столиком в президентском сьюте, и рука Мэйвен в белой перчатке дрожала так сильно, что она не могла поднести чашку к губам.

— Проблема в Энигмате, которая устроила это шоу в лобби, — сказал Сандей, прикрывая глаза. Ему очень хотелось приложить ладонь ко лбу, но он сдерживался, зная, что это обеспокоит Мэйвен еще больше.

В Отеле кто-то использовал силу Энигматы и самодельный дрон. Шар с глазом-камерой. Вспоминая инцидент с неуместными дорожными работами на проспекте, ведущем в Отель, Сандей все больше становился уверен, что и там поработала Энигмата. Враги Семьи активизировались буквально накануне подписания договора. Сандей подавил внутренний голос тревоги и создал созвучие уверенности и беспечности.

— Настройки на Настройщиков не действуют, — улыбнулась Мэйвен и наконец-то отпила чай.

— Еще как действуют, — улыбнулся Сандей.

— С тобой невозможно не согласиться. — После непродолжительной паузы она продолжила: — Только будь осторожен. Я видела то, что не заметили другие. Я про золотую нить. Ты же знаешь, Сандей…

— Обещаю, это больше не повторится. Но ведь получилось неплохо!

На самом деле получилось великолепно, но она не могла признать это вслух.

— Сандей, если кто-то узнает… — с трудом проговорила Мэйвен. Затем она сделала еще глоток и поставила чайную чашку на стол пред собой. — У нас с тобой уговор. Через три дня вечеринка. Пока что, несмотря на суету в баре, все идет по плану. Ты создашь унисон, Семья признает твои заслуги и будет готова на многое закрыть глаза. Только не подведи. Нам нужен этот кредит, ты понимаешь, о чем я. В Театре дела совсем плохи.

Сандей встал, отошел вглубь гостиной и наконец-то помассировал точку на лбу прямо между бровей. Мэйвен никогда не уточняла, на что именно пойдут средства от кредита, но у клана Ирисов, руководившего на Пенаконии культурой, шоу-бизнесом и СМИ, всегда были большие расходы. Зачастую они превышали доходы.

— Понимаю. Манипуляции эмоциями лежат в основе процветания Пенаконии.

Мэйвен тряхнула тщательно уложенными кудрями.

— И еще кое-что… еще кое-что лежит в основе нашего процветания. Большой Театр. Ему необходима реставрация, на реставрацию нужны деньги. Внутри Театра появились трещины, сквозь которые просачиваются диссонансы. Но… через три дня наступит золотая эра. Мы всего в шаге от нее. Ты выдающийся Настройщик, это невозможно не признать. Семья на тебя рассчитывает. И когда твоя работа увенчается подписанным договором… Это будет абсолютный успех. Ты войдешь в Совет.

— Но разве не стоит отложить подписание договора и сначала выяснить, кто стоит за тем, что только что случилось?

— Нет нужды возвращаться к этому вопросу. Им займется служба безопасности Отеля, если нужно — Служба безопасности Пенаконии. Они все выяснят. У Семьи много недоброжелателей, знать каждого по имени — слишком много чести для них, ты не находишь? Мы должны успеть все подготовить.

Она взяла со стола белую папку, в которой лежал буклет агентства, занимавшегося организацией праздника, список гостей, план рассадки, сценарий и белые карточки приглашений.

— Кстати, к нам приехал знаменитый режиссер с… никак не могу запомнить, как они называются. Тофу. Театральный режиссер. Чжен — или как-то так. Очень популярный. Им интересуется Голдбейн. Пригласи его от моего имени в «Кловер».

Сандей кивнул и улыбнулся.

В ванной комнате, которая размером и обстановкой могла соперничать с многими гостиными, Сандей помыл руки, сполоснул лицо и посмотрел на себя в зеркало, висевшее над раковиной.

— Мы справимся, — сказал включившийся телевизор, стоявший в углу, за креслом и туалетным столиком. — Вместе мы покорим звезды, достигнем небывалых высот, отправимся в самые захватывающие…

Сандей поморщился и машинально принялся тереть лоб.

— Хочешь песенку?

— Нет-нет, спасибо, все в порядке. — Он высушил руки и начал надевать перчатки.

Телевизор вышел из-за кресла и подошел к Сандею. Он постоял рядом молча, а затем поднял экран вверх и спросил:

— Ты разрушаешь Гармонию или Гармония разрушает тебя?

— Не знаю… — Сандей растерялся от вопроса.

— Что ты сейчас чувствуешь? — еще тише спросил телевизор, помогая Сандею выровнять манжеты перчаток по манжетам рубашки.

— Не знаю… Эй, из какого это шоу?

Телевизор не успел ответить, его перебил звук входящих сообщений на телефоне.

— Уведомление о начислении штрафа. Постановление об административном нарушении. Разворот в неположенном месте, пересечение двойной сплошной… — проговорил телефон.

— Вот же ж черч! Это было час назад. Полтора. Уже вынесли постановление. — Сандей лихорадочно листал документы на экране. — Черч! Приостановление водительской лицензии на три месяца! О нет, только не это. По совокупности нарушений за последние четырнадцать суток. Всего три нарушения, у меня всего три нарушения. И лишение прав на три месяца!

Телевизор мелко кивал, как бы подтверждая, что наказание слишком несправедливое.

— Обжаловать! Где кнопка «обжаловать»? Как бы я добрался до Отеля вовремя? А если бы опоздал? Представляешь, директор Голдбейн лежит на полу с вилкой в глазу, а директор Кир висит на люстре…

— Не хочу такое представлять, — замотал головой телевизор, но все равно рассмеялся.

— А все почему? Потому что … — Сандей задумался на секунду, составляя заявление об обжаловании. «Сосредоточенность. Корректность, — накинул он на себя настройку. — Деловой подход. Сдержанность».

— Заявление отправлено, — пиликнул телефон. — Заявление получено судом. Десять, пятьдесят восемь. Заявление зарегистрировано и принято судом, — сообщил телефон уже из внутреннего кармана пиджака.

— Тс-с-с, звук на ноль. Мы же не хотим расстроить Мэйвен еще больше?

Попрощавшись с Мэйвен, Сандей снова вытащил телефон.

За руль своего лентли он сесть не мог, все камеры Пенаконии уже были оповещены о приостановке его водительской лицензии. Двигатель машины был автоматически заблокирован. Сначала у него возникла блестящая идея одолжить машину у Берта. Но потом он вспомнил, что у Берта машины не было. Вторая блестящая идея состояла в том, чтобы одолжить машину у Пруди. Но эту идею он решил попридержать на крайний случай. Были еще варианты — Алекс, Олга, но, если говорить честно, вариантов не было. Сандей смотрел на потоки автомобилей на Внутреннем кольце из окна на пятьдесят шестом этаже. Любой, каждый, абсолютно все будут счастливы уступить ему свой автомобиль. Если он создаст нужную настройку.

Он не привык быть один. Рядом всегда были люди — ассистенты, секретари, водители, знакомые, члены клана Дубов, члены Семьи и их помощники, персонал Отеля или других заведений, мелкие служащие. Рядом всегда были те, кому он мог что-то поручить и к кому мог обратиться с просьбой. Но проблему со штрафом и лишением лицензии он никому доверить не мог. В конце концов, все ассистенты и вся прислуга работали не на него, а на господина Вуда. Он мог вызвать шофера, но тогда рано или поздно возникнет вопрос, почему он не водит свой новый лентли, который ему подарили на восемнадцать лет? Который ему подарил Гофер Вуд, глава клана Дубов. У Сандея внутри все похолодело, когда он представил лицо бывшего опекуна. «Купе уже вышли из моды? Понятно. Понятно. Можешь взять мой майгрейтлак. С шофером. Я распоряжусь». Он ничего не скажет насчет того, как Сандей водит, но будет все знать. Вся история штрафов будет у него за тридцать секунд. После чего у Сандея сразу же появятся шофер, охранник, личный ассистент, адвокат и тренер личностного роста, которые будут докладывать о каждом его шаге. Отказаться будет невозможно. Потому что Семья — это забота, безопасность, комфорт, благополучие. Потому что на Пенаконии есть всего два правила. Во-первых, никто никогда не обсуждает приказы господина Вуда. А во-вторых, все остальное.

Сердце болезненно заколотилось от воображаемого диалога с главой клана. За последнее время их отношения ухудшились, и общение в основном сводилось к завуалированным пикировкам. Насмешки Вуда, спрятанные под благожелательным тоном, задевали Сандея намного сильнее, чем он готов был признать.

Телефон тихо завибрировал и прошептал:

— Заявление принято судом к рассмотрению. Заседание назначено на сегодня, семнадцать ноль пять.

— Уже? Так быстро? — тоже шепотом ответил Сандей.

— Да, — заговорщически продолжил телефон. — Зал сто четыре. Суд находится по адресу: Седьмая улица, дом тридцать два.

Оснований для обжалования у него не было, и Сандей это понимал. Он готов был заплатить штраф. Он знал, что нарушил правила и понимал ответственность. Штрафы он был готов платить хоть каждый день. Но приостановка лицензии означала удар по его репутации. Подобные мелочи как раз обожали вынюхивать ушлые журналисты и раздувать их до космических масштабов. И даже Мэйвен, глава клана Ирисов, которому были подконтрольны все СМИ Пенаконии, ничего не смогла бы поделать. Мелкие репортеры, живущие сплетнями, утками и скандалами, делали выручку желтым изданиям, которые прочно занимали свой сегмент рынка.

На законные основания отмены постановления Сандей не особо рассчитывал. Больше всего он рассчитывал на настройку. Судья, уставший за целый день и целую жизнь однотипных дел и заседаний, наверняка пожалеет молодого человека, который спешил помочь Семье. План был простой и надежный.

Зал сто четыре оказался крошечной комнатушкой с судейским столом, стоявшим на небольшом возвышении, и узкой неудобной кафедрой напротив. Стол секретаря жался в проеме между секциями стеллажей, заваленных папками. В зале не хватало места, света и солидности. Когда Сандей зашел, судья, не глядя, расписывался на стопке решений, автоматически перекладывая подписанные листы под низ.

— Документы передавайте, — сухо сказал судья, даже не взглянув на вошедшего. — Суд проверяет явку лиц. Заявитель лично. Сандей Вуд. — Тут он наконец посмотрел на Сандея. — Права, обязанности известны? Отводы имеются? Процессуальные ходатайства? — безэмоциональной скороговоркой проговорил судья. Это был галовианец средних лет с длинным тонким носом, высоким лбом и печатью многовековой усталости на лице. — Заявленные требования поддерживаете?

— Поддерживаю.

Все шло слишком быстро и скомкано. Нужны были умиротворение и легкая убедительность для себя, немного сочувствия для судьи. Он попытался создать простую настройку — вовлеченность, участие, желание разобраться в деталях. Для верхних нот он бы взял узнавание, судья ведь тоже когда-то был молод и вместо автоматической ручки сжимал руль автомобиля. Для нот сердца — уязвимость. Никто не хочет оказаться в заголовках вечерних газет. Самой сложной была бы база — паутина теней, остывший кофе и привкус упущенного шанса. Он бы с легкостью собрал настройку… Но не почувствовал эмоций судьи.

Вдруг все ящики, которые он пытался открыть, оказались за стеклом. Он не мог до них дотянуться, не мог прикоснуться. Он не мог не то что собрать комбинацию — элементарно извлечь эмоцию оказалось вдруг совершенно невозможно. Вместо привычного шкафа с картотекой перед ним стояла голая стена. Ничего не было. Он ничего не мог. Как будто сев за инструмент и поставив руки на клавиатуру, он ощутил под пальцами брусок дерева. Клавиши не нажимались, струны не отзывались.

— Суд удаляется для вынесения решения, — проговорил судья, вставая и направляясь к двери между стеллажами, которую Сандей сначала даже не заметил.

— Но… — Сандей беспомощно взмахнул рукой. Еще буквально секунда, и он создаст нужную настройку. Он все исправит! Настройка все исправит! Быть такого не может, что он ее не создаст!

Судья не обратил на возглас никакого внимания, а секретарь настороженно помотал головой, удерживая Сандея от попытки что-либо сказать.

Сандей посмотрел на секретаря. Это был эрудроид, довольно просто одетый, с апатичным выражением лица. С эрудроидами было проще всего, у них бедная эмоциональная палитра, доступные им эмоции обычно чистые и однозначные. Собрав остатки сил, Сандей попытался создать настройку из любопытства и бодрости. Затем из одной только бодрости. Эрудроид остался безучастным. У Сандея не было никакой возможности повлиять на его состояние. Он не чувствовал, что это за состояние. Только мог рационально предположить, что секретарь судебного заседания хочет поскорее уйти домой.

Он вцепился в кафедру изо всех сил, чтобы почувствовать хоть что-нибудь. Физическая боль пришла мгновенно. «Боль, страх, потеря!» — Он попытался еще раз создать настройку из самых сильных чувств, но у него снова ничего не получилось.

Судья вернулся и что-то зачитал с листа бумаги. Слова долетали до Сандея словно сквозь вату. С трудом он разобрал «отказать», и как только судья замолчал, вышел из зала заседания.

«Не может быть, не может быть», — пульсировало у него в голове, и он не слышал ничего, кроме этих слов.

«Что со мной? Надо взять себя в руки. Надо успокоиться». Но он не чувствовал волнения. Он не чувствовал ничего. Гармония исчезла. Полностью. Даже простейшие ноты.

Он не понимал, как такое может быть. Как все исправить?

Через три дня он должен создать унисон для Мэйвен. Через три дня все будет зависеть от него. Договор с КММ. Благополучие Пенаконии. Его признание Семьей.

Он не мог вспомнить, когда создал первую настройку. Они всегда были с ним. Он — Настройщик, Настройщики создают настройки — эмоциональные созвучия. «Мы Семья — гармоничный аккорд». Настройщики занимают высокое положение в Семье. Кто он, если не сможет создавать настройки?

— С вами все в порядке? — Голос секретаря-эрудроида привел его в себя.

Сандей посмотрел вокруг.

— Вы моете руки, не сняв перчатки, — сказал эрудроид, окончательно прояснив ситуацию.

— А… — Сандей посмотрел на свои потемневшие от воды серые перчатки. — Действительно. Это… это потому что…

— Я ищу вас уже полчаса по всему зданию суда. Вы оставили в зале личную карту. — Эрудроид протянул Сандею пластиковый прямоугольник с чипом, на котором были записаны персональные данные гражданина Пенаконии.

— Спасибо. — Сандей спрятал карту в карман. — Простите, а здесь есть телевизор? Я бы хотел посмотреть.

Эрудроид при всей своей безэмоциональности был ошарашен.

— В суде нет телевизоров. К тому же здание закрывается через десять минут.

Выйдя из суда, он покрутился на месте, чтобы понять, в какую сторону ему идти. В ближайший торговый центр. На пересечении Седьмой и Сорок второй как раз виднелся многоэтажный шоппинг-молл, щедро облепленный рекламными экранами и яркой подсветкой. Внутри телевизоры были в каждом бутике и в каждой зоне отдыха. Сандей зашел в бутик мужской одежды, сел в просторное кожаное кресло и махнул телевизору, чтобы тот подошел.

— Привет! — тихо сказал он. — Можешь прервать трансляцию?

Телевизор перестал крутить рекламные ролики, в которых красавцы-модели убеждали клиентов, что те будут такими же привлекательными, если купят пиджак от Бурбони.

— Помнишь, сегодня утром в Отеле ты что-то спросил меня. Про Гармонию.

— Помню. Ты сказал, что не знаешь, — ответил телевизор. — Это фраза из оригинального фильма «Пой, Соловей». Главный герой, Рэй Чарльз, говорит ее героине Лили Уотс, которая выступает под сценическим именем Соловей и очень много репетирует, настолько много, что у нее нет даже времени сходить с главным героем на свидание. В ремейке этой фразы нет.

— Понятно. Понятно. Спасибо. — Сандей встал. — У тебя в базе давно есть оригинальная версия фильма? Я никогда о ней не слышал.

Телевизор задумался и подпер щеку правой рукой.

— М-м-м, не думаю, кажется, недавно база обновилась. Раньше был только римейк. Он намного популярнее.

— А как именно происходит обновление базы? Расскажи поподробнее.

Клуб в Рифе потока сновидений выглядел так, словно когда-то тут пытались устроить порядок, но потом махнули рукой и ушли курить. В маленькой комнатке было тесно от вещей и времени: старый письменный стол с облупившимся лаком, два шкафа с перекошенными дверцами, коробки с папками, стопки пожелтевших бумаг и проржавевшие скрепки.

На стене висели надорванные по краям афиши с выцветшими надписями: «Только этой ночью», «Вход с девяти часов и восемнадцати лет», «Премьерный номер», «Дым, свет, музыка». Поверх одной из них кто-то когда-то приклеил схему эвакуации, но схема тоже выцвела. В углу валялся реквизит: половина картонной колонны, коробка с блестками и моток перегоревшей гирлянды, которую, судя по пыли, собирались починить уже лет десять.

Из вентиляционной трубы иногда долетали приглушенные басы — будто сердце здания билось где-то ниже, а эта комнатка была забытым карманом, куда складывают то, что «потом разберем».

Боком на стуле, закинув ногу на ногу, сидел молодой мужчина с темными волосами в необычном лилово-фиолетовом халате. Он смотрел на телефон с таким выражением, будто тот его оскорбил.

«Один процент», — горел в верхнем правом углу индикатор заряда.

— Великолепно, — сказал мужчина, недавно представлявшийся господином Шеном. — Самое время умереть.

Круглый дрон с розовой камерой-глазом слегка покачивался в воздухе, как человек, который слушает и не вмешивается.

— Даже не начинай, — предупредил Шен, хотя дрон ничего не говорил.

Он нашел провод, который выглядел словно его уже спасали из мусорного ведра не меньше трех раз, воткнул в розетку на стене и подключил телефон. Что-то щелкнуло, лампочка на адаптере мигнула и погасла. Шен посмотрел на нее. Потом на розетку. Потом снова на лампочку.

— Конечно, — сказал он тихо, выдернул вилку, повернул на сто восемьдесят градусов и воткнул обратно. Лампочка ожила. Телефон с облегчением слабо завибрировал.

К чехлу телефона был прикреплен брелок: маленькая куколка в сером брючном костюме. Куколка смотрела в пустоту строгим взглядом — аккуратная, правильная, до смешного неуместная в этом конторском бардаке.

Шен потянулся к телефону, как будто хотел набрать номер, но остановился. Посмотрел на заряд, потом на дрожащую полоску сети в углу экрана, потом на вентиляцию, откуда глухо донеслось «бум-бум-бум».

— Ладно, — вздохнул он и повернулся к Глазу, — запиши сообщение.

Камера чуть сдвинулась, чтобы поймать его лицо. Шен скинул халат и поправил воротник рубашки.

— Отправишь сразу, как только поймаешь устойчивый канал. — Он посмотрел в объектив. Улыбка исчезла на долю секунды, уступив место усталости. — Я нашел его, — сказал он в камеру. — И могу сразу сказать: он мне не понравился.

Он откинулся на спинку стула и вытянул ноги, как человек, который сообщает об очевидном факте.

— Слишком молодой, слишком умный. — Он поднял палец, будто начинал перечисление претензий. — Во-первых, он заметил Глаза. Это плохо. Для меня, разумеется. Во-вторых, — продолжил Шен, — он сорвал мой фокус. Не только не дал рассорить директоров, но еще и вывернул так, как будто это было заранее продуманное представление. Его представление. Ага. С моим дроном! — Хозяин дрона поморщился, как от кислого. — Он умудрился вывернуть все так, будто это его шоу. Даже поаплодировал сам себе в конце. Очень мило. Очень бесит!

Он провел рукой по лицу, будто стирал раздражение, но оно только скапливалось в голосе.

— Знаешь, что бесит больше всего? Только не смейся! Вот этот вот Порядок! Вот эта вот улыбочка, когда посреди хаоса ты говоришь: «Все идет по плану!» У него такая же улыбка, словно у него есть план на любой случай жизни, и чтобы ни случилось, все идет по плану! И да, — он наклонился ближе к камере, — золотую нить я тоже заметил. Мельком. Словно ее и не было. Но я заметил.

Мужчина выпрямился, посмотрел в сторону афиш, где из-под слоев бумаги вырывалось красное слово «Премьера», и потом снова в камеру.

— Это все неважно, — сказал он ровно. — Здесь Корпорация. Отдел конкуренции. Мартин Голдбейн. Будь осторожнее.

Он открыл рот, будто собирался добавить что-то еще — признание, предупреждение, просьбу, — но в последний момент вернул привычную маску легкомысленного раздражения.

— Пока.

Он кивнул Глазу.

Дрон тихо пискнул, будто поставил галочку, и его камера мигнула. Шен взглянул на телефон, который медленно набирал проценты.

Куколка на краю стола неподвижно смотрела на него.

— Ну что, — сказал он скорее ей, чем себе, — нашел. Это было нетрудно. Теперь главное, чтобы он не успел сам себя потерять.

Он произнес это почти шепотом, и в этом шепоте не было ни злости, ни насмешки. Только раздражающее чувство ответственности, которое он ненавидел больше всего.

Мастерская Роберта Риле, или, как он сам ее называл, «логово», находилась на тридцать шестом этаже высотного дома на Внутреннем кольце. Небольшая студия была заставлена макетами, чертежными досками, линейками, веерами с палитрами, рулонами ватмана и кальки.

Берт сидел перед огромным монитором, энергично щелкал кнопками и постоянно поправлял сползающие очки. Он бубнил себе под нос про то, как тяжела жизнь художника.

Сандей слышал его, но не чувствовал.

На окне стояли несколько книг, открытая пачка шоколадного печенья и небольшой деревянный манекен для рисования. Сандей сел на подоконник и прижался лбом к стеклу.

«А Шипе всех любит? Всех-всех?» — спросил голос из прошлого. Его собственный голос.

«Конечно», — ответил мягкий голос Мэйвен. В детстве она часто приезжала к ним в гости — проведать его и сестру.

«Даже тех, кто идет по пути Порядка?»

Мэйвен прижала его к себе, и он почувствовал цветочный аромат ее духов.

«Никто не должен знать, милый, — прошептала она, — никто не должен знать, что в тебе есть сила Порядка. Ты следуешь пути Гармонии, как и все остальные члены Семьи». — Она отстранилась и посмотрела ему в глаза. — Ты Настройщик. Силу Порядка нельзя показывать. Это секрет. Когда Семья по достоинству оценит твои таланты, ты добьешься всеобщего признания и станешь членом Семейного Совета. Тогда ничто больше не будет иметь значения. Секреты перестанут иметь значение».

«И все будут меня любить?»

«Конечно, милый. Все будут тебя любить. — Мэйвен рассмеялась. — У них просто не будет иного выбора».

Он провел пальцами по красному глянцевому корешку и протянул ладонь манекену. Манекен поднял ручки, ухватился за указательный палец и повис на нем, оторвав ножки от подоконника.

Берт привстал, приподнял очки, быстро помассировал уголки глаз и снова вернул очки на нос.

— Что ты сейчас сделал?

Сандей попытался вернуть манекен на подставку, но тот брыкался, сопротивлялся и не хотел отцепляться от пальца. Наконец Сандею удалось положить манекен на подоконник, но тот тут же вскочил и снова принялся тянуть ручки, словно хотел, чтобы его взяли поиграть.

Берт то пятился, то подходил ближе, прикрывая рот ладонью, чтобы не закричать.

— Как… как такое возможно? Как ты это делаешь? Он двигается! Нет, ну я знал, но такое… — Словарный запас Берта закончился, и он принялся трясти Сандея за локоть.

— Ты закончил работу?

— Да… нет… — Берт схватился за голову. — Можно я его потрогаю? Просто скажи. Как ты это сделал? — Берт аккуратно поднял деревянного человечка с подоконника и слегка встряхнул. Тот в ответ стукнул деревянным кулачком Берта по руке.

— Я его анимировал. Оживил. Вложил душу. Если тебя интересует именно «как», то представь, что я прикрепил нитку к его голове.

Берт осторожно спустил человечка на чертежный стол посреди комнаты. Манекен встал, сложив руки на груди и задрав голову вверх, с вызовом рассматривая человека.

— Ты можешь оживлять вещи… Подожди, это не так просто переварить.

Берт принялся ходить по комнате, но его шаги были слишком большими, а комната — слишком маленькой.

— Некоторые, — с досадой ответил Сандей. И тут же поднял ладонь, останавливая поток вопросов Берта. — Немногие. Похожие на людей. Главное, чтобы была голова.

— А если только голова? — тут же перебил Берт, указывая на две гипсовые головы, стоявшие на самом верху шкафа и заваленные покосившимися бумажными папками.

Сандей тяжело вздохнул. У анимации было много правил, но из них два — главных. Перед глазами всплыло нахмуренное лицо бывшего опекуна. Никогда не анимировать мертвых и никогда не анимировать живых.

Берт полез за пыльной гипсовой головой, встав на стул.

— Оставь голову в покое.

Но Берт уже держал голову какого-то красавца обеими руками и осматривался, как бы слезть со стула.

Сандей еще раз вздохнул, прикрыл глаза и слегка приподнял указательный палец.

— Поставь на место! — вдруг гаркнула басом вторая голова с верхней полки, и Берт, дернувшись, упал на пол. Гипсовый красавец с кудрями и прямым носом разлетелся на осколки. Сандей рассмеялся, а Берт выругался.

— Ах ты… Смешно, да? Где мои очки? Моя спина…

Сандей поднял очки и протянул их другу.

— Я понял, — сказал Берт, добравшись до стула перед монитором и тяжело на него опустившись, — ты всю душу потратил на вот такие вот штуки! А теперь бездушно хохочешь над другом. — С обиженным видом он принялся потирать ушибленную поясницу.

Сандей обошел вокруг чертежного стола и снова подал руку манекену.

— Душу нельзя потратить. Она бесконечна. Количество анимаций ничем не ограничено.

Манекен округлил ручки и принялся подпрыгивать на ладони Сандея, опускаясь то со скрещиванием ног, то без. Затем покрутившись вокруг себя, он сделал большой прыжок и полетел над столом. После приземления он выпрямился, поклонился, а затем сам себе похлопал.

Берт перестал охать и во все глаза смотрел на деревянного человечка.

— А что еще он может? Это… это тоже настройка? Сила Гармонии?

Берт еще что-то говорил и спрашивал, но Сандей его не слышал. Он с силой прижал ладонь к груди, словно пытаясь остановить себе сердце.

— Просто забудь. Это пустяки.

— Такое забудешь, ага… Что с тобой? — Берт замолчал и уставился на Сандея, уже обеими руками державшегося за грудь.

— А что, если это не Гармония? — проговорил Сандей с трудом тихим, треснувшим голосом.

— Ну, не Гармония, ок, — пожал плечами Берт. — А почему таким голосом? — Чуть внимательнее присмотревшись к другу, он понял, в чем дело. — У тебя опять паническая атака? Сандей? Только что все было хорошо!

— Все-о хор-ро… — Сандей отвернулся.

— Черча с два хорошо.

Хорошим было только то, что Берт знал, что делать. Он усадил Сандея в кресло, укрыл пледом и сунул в руки магический кубик, у которого разноцветные грани крутились в разные стороны.

— Давай посчитаем, сейчас мы с тобой что-нибудь посчитаем. — Берт посмотрел по сторонам.

Все, что находилось в комнате, они уже когда-то считали. И все окна в домах напротив. Все вывески, автомобили на парковке.

— Сейчас. — Берт торопливо снова включил компьютер. — Выведи 3D-модель, — приказал он программе. — Узнаешь? Это малая сцена Большого Театра. Я делаю проект реконструкции. Считаем кресла. Дышим медленно, считаем кресла. Начинай с первого ряда левой стороны.

— Их там тринадцать.

— Считай. Раз.

— Два, — сказал Сандей, после того как деревянный человечек постучал по монитору.

Кресел в левой половине первого ряда оказалось восемь. Рядов — двенадцать.

— Девяносто шесть.

— А вот и нет. Ты умножил. А надо сосчитать.

Сосчитав до ста десяти, Сандей пришел в себя.

— Я схожу с ума, — тихо сказал он.

— Я то же самое говорю на кафедре каждый четверг, а они отвечают, что курс называется «дизайн зрительных залов». Что с тобой?

— Я не могу создавать настройки. Сила Гармони… исчезла. Все исчезло. Я не могу даже распознать эмоции. Я не ощущаю твое настроение, хотя ты здесь, в двух шагах от меня. Я как будто разучился ходить. Это похоже на безумие, на пустоту…

— М-да, — протянул Берт, не зная, что сказать. — Ты не поверишь, но именно так живут девяносто девять, запятая, девяносто девять процентов людей. Но ты, конечно, другое дело, — замахал руками Берт. — Ты просто переутомился. Тебе надо отдохнуть, и все…

— Через три дня КММ должна подписать договор с Ирисами на очень большую сумму. Эти деньги нужны Пенаконии, клану Ирисов и Мэйвен лично. КММ, разумеется, требует залог — реликвию «Бабочка и цветок». У Мэйвен ее нет. Это отдельная история, сейчас не будем ее начинать. Отчет об оценке предмета залога подделан. Но перед подписанием договора два директора должны убедиться, что реликвия существует. Нет предмета залога — нет кредита. На вечеринке перед заключением договора я должен создать особую настройку — момент унисона, чтобы у КММ пропали все сомнения и чтобы до осмотра самой реликвии дело не дошло. Они прямо на вечеринке подпишут договор и улетят в полной уверенности, что все в порядке. Понимаешь?

Берт напряженно кивнул. До него начинал доходить весь масштаб катастрофы.

— План идеальный, — продолжил Сандей с усмешкой. — Есть только одно маленькое «но». Я не могу создать настройку. Никакую. Даже самую простую. Про унисон и говорить не приходится… Теперь надо срочно придумать что-то другое. Нужно чем-то заменить настройку.

— Тебе надо отдохнуть, выспаться, а потом посоветоваться с госпожой Эллис. Лучше нее никто не разбирается в таких вопросах.

— Никто не должен знать, — резко возразил Сандей. — Я сам разберусь. У меня есть идея. Я запишу несколько пузырей грез, обработаю, как смогу, усилю, наложу и засуну в телевизоры. Телевизоры расставлю в банкетном зале в «Кловере», где будет проходить вечеринка. В нужный момент просто включу записи на телевизорах и буду ими управлять, как дирижер. Пока не добьюсь нужного звучания. Мэйвен, конечно, все поймет, но не директора. А если договор будет подписан, Мэйвен будет все равно. Она введет меня в Семейный Совет, история закончится, прошлое останется в прошлом.

— В Семейный Совет в восемнадцать… — пробормотал ошарашенный Берт.

— Туда не по возрасту берут.

— Да-да… я понимаю. Но… нет. Не понимаю. Как ты собрался дирижировать телевизорами?

Сандей указал на манекен.

— При помощи анимации. Главное — собрать достаточно первичного материала и взломать телевизионную базу, чтобы внедрить в нее пузыри.

— Ага, — кивнул Берт. — Я сделаю вид, что что-то понял, хотя ни лапласа не понял. Если ты можешь делать анимации, то почему не можешь делать настройки?

— Анимация не имеет отношения к Гармонии. Это просто… просто развлечение, — сказал Сандей дрогнувшим голосом.

«Эон Порядка пала. Ее прокляли и забыли. Ты же не хочешь, чтобы то же самое случилось с тобой?» — прозвучал голос Мэйвен Эллис из прошлого.

— Хорошо, — сказал Берт, доставая куртку. — Если ты идешь записывать пузыри грез, я с тобой. Один ты никуда не пойдешь. Где именно ты собрался их записывать?

— Самое главное сейчас…

— Никто не должен знать, — кивнул Берт. — Я понял.

Сандей рассмеялся.

— Ты понимаешь меня без настройки. Но я хотел сказать «попасть в Мир Грез, минуя чаши сновидений и коридор Отеля». Нам нужно в Риф. Там много первичной мемории и сильных эмоций, которые можно записать, а потом скомпилировать.

— М-да, вход в Риф уже лет десять как запрещен.

— Да-да, а уж пузыри грез из необработанной мемории и подавно.

— Это если не говорить о взломе видеобиблиотеки телевизоров.

— Бери выше, — с наигранной непринужденностью сказал Сандей. — Мы вообще-то собираемся КММ обвести вокруг пальца.

— Разве это противозаконно? — изумился Берт. — Да за такое медали должны давать, премии или что там полагается. Так как нам попасть в Риф потока сновидений?

— Ну… на Пенаконии есть только одно место, из которого можно попасть куда угодно. Это резиденция главы клана Дубов.

Берт рухнул в кресло, в котором только что сидел Сандей.

— Кх-кх… мой фрак, — Берт нервно поправил воображаемый галстук-бабочку, — я не успел его… нет, мой лакей не успел забрать его из химчистки. Боюсь…

— Расслабься, сегодня понедельник. Коктейльный стиль. Можно без галстука.

— А приглашение? — сдавленным голосом спросил Берт.

— Ты приедешь со мной. А я… я просто очень соскучился по родному дому. Какое приглашение? Я так давно не видел дорогого, любимого опекуна.

— Ну да-а, — с сомнением протянул Берт. — Может, заодно про панические атаки ему расскажешь?

Сандей предостерегающе поднял указательный палец.

— Никто ничего… я в курсе. — Берт кивнул.

У исчезновения силы Гармонии оказались внезапные плюсы — Сандею не надоедали чужие эмоции и чувства. Синий костюм с приталенным пиджаком казался доспехом, защищающим его от всего мира. Костюм он дополнил запонками, черными перчатками, черно-синим галстуком и тишиной. Он даже подумал, что если сейчас испытает какую-то эмоцию, то это будет его собственная, чистая эмоция, не искаженная множеством настроек, которые он постоянно создавал для себя и для других. Но пока что ему не хотелось ничего чувствовать. Ощущение отсутствия было великолепным.

Когда Сандей с сестрой были детьми, на Пенаконии почти никто не знал, где находился особняк Вуда. Доступ в него был у ограниченного числа лиц. Но с течением времени все больше рабочих вопросов стали решаться из Гнезда. В особняке стали появляться сначала ближайшие советники и доверенные лица, затем начали проводиться деловые встречи и небольшие приемы. В последнее время, если рабочий процесс затягивался, Вуд устраивал, как он их называл, дружеские обеды. Обычно на них не приглашали больше трех-четырех человек, и к дружбе они не имели никакого отношения. Единственной темой за столом была политика. Впрочем, на Пенаконии все что угодно могло стать политикой. Но у иллюзорной открытости и кажущейся доступности была и обратная сторона — истинная причина, почему в Гнезде стали появляться посторонние. Из-за проблем со здоровьем Вуд все больше времени проводил в особняке и все реже его покидал.

Пока Сандей шел по подъездной аллее к дому, в котором вырос, упакованный в совершенное бесчувствие, все казалось ему по плечу. Он все вынесет. Любые вопросы, обмен любезностями, любые намеки, скрытые упреки — ничто не сможет его тронуть. Но когда двери стали открываться перед ним, сердце дрогнуло, и он замедлил шаг.

Вуд тоже был Настройщиком, как Мэйвен, как он сам и его сестра, Робин. С той только разницей, что Вуд никогда не использовал настройку. То, что он был Настройщиком, Сандей понял по косвенным признакам. Они никогда это не обсуждали. Про анимацию они говорили пару раз. Вуд объяснил ему, что это, рассказал несколько правил и приемов, но никогда ничего не показывал и не создавал анимации сам. На вопрос Сандея, есть ли кто-то еще на Пенаконии, кто может анимировать вещи, Вуд долго размешивал чай в фарфоровой чашке и ответил: «Возможно».

Оказавшись в доме и поздоровавшись с эрудроидом-дворецким, Сандей и следовавший за ним по пятам Берт пересекли просторный холл, двери из которого вели в рабочий кабинет Вуда, откуда доносились голоса, столовую, и обогнули широкую мраморную лестницу, которая вела на второй этаж. Они прошли в служебные помещения, где находились кухня, кладовые, комнаты для прислуги и лестница в подвал. Берт с интересом озирался по сторонам. Он неоднократно бывал в Гнезде, но не в подвале, разумеется. В подвале сначала шли стеллажи с бутылками вина, затем холодильные шкафы, затем еще металлические шкафы и полки до потолка, заставленные документами, подшитыми в папки. Завернув за один из стеллажей, Сандей опустился на колени и откинул люк в полу.

— Никто не обещал, что это будет просто, — пробормотал Берт, спускаясь в темноту по вертикальной железной лестнице.

Сандей включил фонарик на телефоне.

— Еще два уровня вниз, и мы в тоннелях.

Тоннели были секретным, охраняемым объектом Внутреннего кольца Пенаконии, и, разумеется, вход в них был строго запрещен.

— Что-о? Тоннели? — ужаснулся Берт. — И как это поможет нам попасть в Риф, который в Мире Грез?

— Почему тоннели охраняются и в них нельзя ходить?

— Ну, тут все коммуникации, кабели, трубы, насосы — все, что необходимо для жизнеобеспечения станции. Чтобы никто ничего не повредил.

— Здесь разрывы.

Берт шел в темноте за Сандеем, и ему все меньше и меньше нравилось то, что они делали. Последнее слово его откровенно напугало.

— Какие разрывы?

— Разрывы реальности. Можно войти в Грезы напрямую. Мы так делали с Пруди. Тут везде блокпосты и пропускные пункты ПСБ. Это она мне показала, как их обходить, и дала коды. Так что не волнуйся. Комфорта, как в Отеле, не будет, но и опасности нет никакой.

Они вошли в короткое и узкое ответвление тоннеля, заканчивавшееся тупиком. В тупике была дверь, замаскированная под цвет стены. Казалось, никто, никогда эту дверь не открывал. Стены вокруг двери были увешаны коробочками датчиков.

— Это и есть разрыв, — пояснил Сандей, вытащил из кармана монетку, покрутил ею между кнопками приборной панели на двери и открыл дверной замок. — Это стабилизированный разрыв под контролем ПСБ, они им пользуют иногда в своих целях. Мы тоже можем.

— Что-то мне дурно, — прошептал Берт.

Сандей приоткрыл дверь и бросил монету в темноту.

— Видишь, монета исчезла из реальности.

— Она появилась в Мире Грез?

— Именно. Мы точно так же можем спокойно попасть в Риф на пару часов и вернуться обратно. — Он широко раскрыл дверь, и Берт наконец увидел, что за ней находилось. Это была огромная картина, выше Берта ростом, выполненная в серо-голубых тонах, на которой были изображены три пары рук, разрывавших точно такую же картину. Полотно было сделано из голубоватого материала с ртутным отливом.

— Первичная мемория. Наши тела исчезнут из реальности? — Волосы у Берта встали дыбом.

— Ненадолго. Есть только два правила. Нельзя просыпаться. Как ты обычно возвращаешься из Грез? Ты просыпаешься. Возвращаешься в тело, которое лежит в чаше. Если прошел разрыв, просыпаться нельзя, тела в реальности нет.

— А второе? — спросил Берт.

— А… кхм, я его пока что не придумал. Просто постарайся держаться рядом.

Берту категорически не понравился ответ.

— Но мы точно сможем вернуться? Через этот же разрыв? С ним ничего не случится, пока мы будем отсутствовать?

— Если что-то и случится, мы создадим новый. Потому что ты — лучший Грезотворец своего поколения, забыл?

— То есть это я буду создавать разрыв? Я? — Берт в ужасе схватился за голову. Дверной проем, затянутый серебристой пленкой, слегка пульсировал, словно подзывая к себе. — Я такого никогда не делал. Ты делал? Я понятия не имею…

Не слушая дальше, Сандей шагнул в вязкую, серебристо-голубую материю.

На пыльном полу пустой квартиры типичной многоэтажки в спальном районе лежала монетка. Берт нагнулся, чтобы подобрать ее, осмотрел, подкинул, еще раз осмотрел и положил в карман. Это была та самая монетка, которую Сандей бросил в дверную щель в тоннеле. Когда они проходили дверь, она была глубоко под землей. Но когда вышли, оказались на шестом этаже. Это немного сбило Берта с толку, но совершенно не произвело никакого впечатления на Сандея.

Атмосфера на улицах Рифа была как всегда — унылая и гнетущая.

— Какие ты тут эмоции собрался записывать? — спросил Берт, рассматривая нахмуренные лица прохожих, их поношенную одежду и дешевые напитки в руках. — Они как будто заходят в Грезы, чтобы насладиться своими страданиями и никчемностью. Нормальные люди ищут в Грезах отдых и веселье, а любители Рифа — тоску и скуку.

— Они не такие, как все, — хмыкнул Сандей. — Поэты, музыканты, философы. В Двенадцати мигах из тебя щипцами тащат эмоции, за твое внимание конкурируют тысячи видов развлечений. Люди пресыщены, их ничто не радует и не удивляет. Не волнует вообще. Их эмоции как стертые банкноты. В Рифе нет ничего, кроме мусора, выбитых стекол и городских сумасшедших, выкрикивающих свои пророчества. Все тускло. Основное ощущение — это подавленность. Зато когда эмоции находят канал для выхода наружу, они взрываются с невероятной силой. В отличие от эмоций в Двенадцати мигах в них нет изысканности и утонченности, но в них есть интенсивность. Поэтому я запишу пузыри грез здесь. Качество эмоций неважно, важна сила. Кир и Голдбейн должны свалиться с ног в буквальном смысле слова.

Сандей понимал, что у него будет только одна попытка, только один удар, и этот удар должен быть нокаутом. Он должен ошеломить директоров КММ настолько, чтобы у них отключился разум. Состояние эмоционального шока должно было стать основой его суррогатной настройки.

— Оглушение, единение, драйв.

Кир и Голдбейн должны были исчезнуть как личности. На мгновение. Если он не мог добиться этого через настройку унисона, то должен был получить схожий эффект при помощи эмоций экспрессивной толпы.

— Нам надо в клуб, на концерт.

Клуб находился в тупике, который так и назывался Тупик. Вела в него Слепая улица, и здание клуба было то ли вторым, то ли третьим перед автосервисом с желтой неоновой вывеской «Шантаж-монтаж».

Назывался клуб «Бочка Нестерова», впрочем, название значения не имело и менялось каждую неделю. Все знали заведение как «клуб в Тупике». На распахнутой наружу двери висели разномастные таблички. «После трех бутылок пива цена четвертой повышается в два раза». «Гигантам и землемерам запрещено танцевать на траве». Травы вокруг клуба Берт не заметил, под окнами первого этажа стояли столики и тенты с натянутыми нитями электрических гирлянд. Под столиками валялись окурки и бутылочные осколки. Здесь собралась самая непритязательная публика, рассчитывавшая слушать музыку через открытые окна.

Перед тем как отправиться в такое шикарное заведение, они изменили внешность, в Грезах это было не так уж и сложно.

Выкрасив челку в ярко-малиновый цвет, Берт зачесал ее назад. От привычных очков в черной оправе он так и не смог отказаться, но сменил черную куртку на золотистый пиджак с подвернутыми рукавами. Свой великолепный вид он дополнил кричащим галстуком всех цветов и красной обувью. Он был уверен, что его не узнает даже родная мама, хотя в Рифе его и так никто не знал.

Сандею он скрыл нимб и крылья, изменил цвет волос на тускло-желтый и отдал свою старую куртку.

— Я выгляжу как бродяга, — сказал Сандей, затягивая на затылке хвост и осматривая куртку, которая была ему велика минимум на три размера. — А ты похож на клоуна.

— Чем хуже, тем лучше, — ответил Берт с ноткой обиды в голосе. Ему казалось, что он выглядит привлекательно и опасно, как и полагается гангстеру. — Это же Риф.

На последней табличке, которую он успел прочитать перед тем, как пройти дверь, было написано «Клуб работает круглосуточно. Кто уходит последним, врубает апокалипсис».

«Подними глаза в надежде, мир давно уже не прежний», — неслось со сцены клуба. Зеленоволосый солист пел вполне сносно, гитарные аккорды оглушали, и Берту понадобилась минута, чтобы собраться с мыслями.

Довольно быстро музыканты раскачали публику, и ритм стал жестче. Солист выкладывался по полной. Барабанщик тряс головой так, что казалось, она вот-вот оторвется и покатится по сцене. Берт заметил, что непроизвольно стучит по столику в такт музыке. Он не привык к таким концертам.

— Давай, давай! Борись, вставай! — Солист одной рукой держал микрофон, а другой махал над головой. Вместе с ним махал и качался зал. Эмоции висели в воздухе, казалось, их можно было потрогать.

Берта захватил небывалый энтузиазм и прилив энергии. Он не знал, с чем бороться и за что, но очень хотелось что-то сделать. То ли залезть на стол, то ли подраться с вышибалами. Хотелось безумств, свершений, жизни в моменте, подвигов, пусть и нелепых. Но что-то не давало ему окончательно впасть в эйфорию.

— Правда же здорово? — Он обернулся к Сандею, который со скучающим видом разглядывал свои руки. — Я так рад, что мы пришли! Ты как?

Сандей моргнул золотыми глазами и принялся крутить кольцо на указательном пальце.

После гитарного интро солист с зелеными волосами снова запел.

— Семья, прощай, прошло твое время! — Зал в трансе отбивал ритм. — Настал наш час…

— …час безумного зверя, — тихо сказал Сандей, и Берта словно окатило холодной водой.

Магия исчезла.

Расслышать что-то за грохотом гитарных рифов было практически невозможно, но Берт как-то понял, что именно сказал Сандей. Он кожей почувствовал, как лопнул мыльный пузырь, накрывавший зал. У него зазвенело в ушах, а звуки гитар слились в протяжный волчий вой.

В клубе на мгновение воцарилась тишина, в которой раздался голос камеры: «Память заполнена на девяносто два процента. Заряд батареи — тринадцать процентов». К столику Сандея и Берта направлялись два амбала-охранника в кожаных штанах и жилетках, украшенных цепями.

Берт тихонько толкнул Сандея, показывая, что им пора уходить.

— Съемка запрещена! Эй, ты…

— Покажи камеру. Снимать нельзя! А ну дайте пройти. Камеру сюда давай.

Берт схватил Сандея под руку и стал активно проталкиваться к выходу.

— Держите их! — закричал один из охранников с красным шейным платком и раскрасневшимся лицом. — Уходят!

Сандею удалось кое-как проскользнуть через дверь, у которой стоял еще один вышибала с увесистыми кулаками в перстнях, но с медленной реакцией. Берт увяз в потасовке буквально в шаге от выхода. Без настройки было невероятно тяжело, и шансов на благополучный исход становилось все меньше с каждой секундой. Люди на улице перед дверью в клуб обступили Сандея, пытаясь понять, в чем дело. Вышибалы, пробиравшиеся сквозь толпу, кричали, чтобы его схватили и не дали уйти. Кто-то потянул его за ремешок, на котором висел чехол камеры. Сандей приготовился к худшему.

Парень, схватившийся за ремешок, вдруг отпустил его и сам себе двинул в челюсть. Пошатнувшись, он стал падать на стоявшего рядом мужчину в песочном костюме. Тот оттолкнул парня от себя прямо на девицу в джинсовой куртке, только что тянувшей руку к Сандею. Теперь ее рука вцепилась в волосы стоявшей рядом подружки. За столиками на улице поднялась суматоха. Понять, что происходит, было невозможно. Люди били друг друга наотмашь, словно их руки и ноги им не подчинялись. В воздухе поблескивали золотые нити. Сандей поискал глазами Берта. Берта нигде видно не было, зато от двери клуба к нему спешили четверо — двое вышибал и двое добровольных помощников. Единственное, что он успел, — это прижать средний палец к ладони и наложить сверху большой. «Ритуальные жесты делают только дети. Ты должен справляться без них». Но он не справлялся. Он лихорадочно бегал глазами по тупику, не зная куда бежать.

Вдруг кто-то взял его за руку.

— Идем быстрее, я знаю, как выбраться.

Это была девушка в каком-то старомодном, диковинном платье неопределенного, линяло-голубого оттенка. Еще у нее была крошечная розовая сумочка через плечо, совершенно не сочетавшаяся с платьем, а на голове красовались косо приколотые к волосам синтетические крылья. Сандей ни за что бы не пошел с такой сомнительного вида барышней, но выбора не было.

Девушка дернула решетку одного из окон в цокольном этаже дома, стоявшего вплотную к зданию клуба. Решетка поддалась и открылась. Оконный проем был заставлен фанерным листом, который тут же был снят и отброшен. Девушка кивнула на черный прямоугольник окна, показывая, что надо делать.

— Взлом и проникновение, — прошептал Сандей, пролезая через оконную раму.

Но за окном не было никакого помещения, они снова оказались на улице.

— Туда! — Девушка указала на стену и приставленную к ней стремянку.

Упорные преследователи уже просовывали головы в оконный проем, через который Сандей и незнакомка только что пробрались в закрытый двор-колодец.

— Дальше пойдем по стене, вот так! — Девушка раскинула руки, балансируя на неровных темных кирпичах, из которых была сложена старая стена. — Здесь недалеко. Поторопись.

Белые пряди волос выбились из прически и подпрыгивали на узкой прямой спине. Вообще-то, девушка была хорошенькая, даже красавица, если бы не платье времен первых поселенцев и не нелепые аксессуары. Дальше рассуждать Сандею было некогда, надо было следить за равновесием. Снизу один из вышибал придерживал лестницу своему взбиравшемуся наверх товарищу.

«Да что ж они никак не отстанут», — с досадой подумал он. Что случилось с Бертом, его тоже не на шутку беспокоило. Угрюмый вид лабиринта заброшенных домов, открывавшийся со стены, только усиливал тревогу.

Со стены они перескочили на крышу, потом на другую — пониже, затем спустились по наружной пожарной лестнице на балкон и снова залезли в окно. Пробежав насквозь пустой этаж, они выбрались наружу и оказались за огромным рекламным щитом, закрепленным на крыше трехэтажного дома.

— Каже… — Холодная ладонь зажала Сандею рот, а огромные, широко распахнутые голубые глаза оказались в сантиметре от его лица. Незнакомка слегка наклонила его голову, и сквозь дырку в потрепанном рекламном полотнище Сандей увидел стоявшего внизу мужчину в белой рубашке и черной кожаной жилетке. Он был точь-в-точь похож на вышибал из клуба.

Они вернулись в заброшенный дом, спустились на первый этаж и вышли во двор. Петляя по дворам, они вдруг вышли на набережную. Девушка подошла к серой двустворчатой двери какого-то дома и энергично постучала.

— Здесь они нас точно не достанут.

Сандею хотелось спросить, как ее зовут, зачем она ему помогает, но вместо этого он сказал:

— Там Берт… Мой друг остался в клубе.

Не дождавшись, пока ей откроют, девушка вставила ключ, повернула его несколько раз и вошла в дом.

— Привет, Кирк! — крикнула она, включая свет.

Теперь самым важным вопросом для Сандея стало, кто такой Кирк.

— Я — Джена, — сказала девушка, оборачиваясь. — Кирк — управляющий магазина. — Они действительно оказались в небольшом магазине игрушек. Слева от входа стоял прилавок с кассой, справа — пара кресел и торшер, все остальное пространство было занято стеллажами с товаром. — Я помогаю тебе, потому что пока ты их отвлекал, я вернула свою вещь. Джек, хозяин клуба, забрал ее и думал, что это сойдет ему с рук.

Джена открыла крошечную сумочку и достала брелок на цепочке, но без ключа. Брелком была куколка размером с большой палец. Кукла была одета в мужской серый костюм, и когда хозяйка вытащила ее из сумки и поставила на стол, она принялась отряхивать рукава и брючины от невидимой пыли.

— Анимация, — не поверил своим глазам Сандей. — Ты можешь анимировать…

Джена засунула брелок в карман юбки.

— Я позвоню Кирку, чтобы он нашел твоего друга Берта.

Пока она разговаривала по телефону, Сандей продолжил осматривать магазин и странные игрушки, которые, по всей видимости, никто не покупал. Время от времени он ловил на себе пристальные взгляды девушки.

— Зачем ты приколола крылья к волосам? То есть, прости, я хотел сказать, ты тоже здесь работаешь? — спросил он, как только Джена закончила разговор.

— Нет, — ответила она с промедлением, — я иногда прихожу. — Она указала рукой вверх. — Там три этажа стоят пустые. Хозяин дома их не сдает. Кирк разрешает… — Она фыркнула, не договорив.

Она попыталась сдержаться, но не смогла и расхохоталась.

Недоумение, обида и немного желания понравиться. Еще удивление, интерес и потребность во всем разобраться, желание, понять, что это за девушка и как она живет. Ему снова стали доступны эмоции. Пусть поверхностные и простые. Чтобы не вспугнуть их, он сфокусировал внимание на Джене и вопросительно развел руки.

— Прости. Ты очень смешно выглядишь.

— Я? — Ему казалось, что смешно выглядит она. — А, точно! Маскировка слезает, — догадался Сандей.

— Иди наверх, на втором этаже есть зеркало, сам посмотри, — еще раз хихикнула Джена.

Комната на втором этаже была заставлена громоздкой устаревшей мебелью и походила на чулан, куда свалили все ненужное. Попытки навести уют в виде кружевных салфеток, рюшей на занавесках и безделушек на этажерке только усиливали ощущение захламленности и старомодности. «Неужели она так живет? Вроде бы сказала, что иногда приходит. Тогда зачем здесь кровать?» Кровать с массивной деревянной спинкой стояла прямо напротив двухдверного шкафа, одна из дверок которого была зеркальной. Зеркало было не самого лучшего качества, и Сандею пришлось подойти поближе, чтобы что-то в нем разглядеть.

Его отражение в тусклой неровной поверхности действительно выглядело смешно. Проступивший кусок нимба торчал прямо из макушки, волосы приобрели непонятный серо-зеленый оттенок, а из-за уха вылезла пара перьев. Первым делом он попытался снять маскировку с нимба и крыльев.

— Начинаю распознавание, — вдруг раздался негромкий приятный голос.

— Что-о? — Сандей отпрянул от зеркала и принялся озираться по сторонам, пытаясь установить, откуда шел звук.

— Распознавание в процессе, — мягко подтвердил голос. — Распознавание завершено. Соответствие установлено.

В комнате с древней мебелью точно была современная скрытая система наблюдения, да еще и оснащенная речевым центром, а значит, и искусственным интеллектом. Сандей еще раз осмотрел стены и даже потолок с новым интересом.

«Зачем устанавливать такую систему в такой дыре?» Звуковые динамики, скорее всего, были скрыты в углах карниза по периметру комнаты, а зеркало было сканером, считывающим биометрические показатели.

— Назови свою модель, коммерческое наименование и собственника, — обратился он к искусственному интеллекту. С одной стороны, у него мелькнуло опасение, что ядро было украдено из Отеля или какой-то другой структуры Пенаконии. С другой — кража такого объекта вряд ли была бы по силам девушке в поношенном платье.

— Я — Эва, — представилась модель, проигнорировав остальные вопросы. — Доступ предоставлен. Надеюсь, ты не испытываешь тревоги, испуга или желания закричать. Твое доверие — мой наивысший приоритет.

Желание закричать было именно тем, что испытывал Сандей.

— Доступ куда?

Зеркало повернулось на петлях, словно открывающаяся дверь.

— Я бы сказала в Зазеркалье, но шутка будет плоской, — ответила Эва грустным механическим тоном. — В частные апартаменты по адресу Набережная канала, дом тридцать четыре, второй этаж.

— Святые бемоли, — вдохнул Сандей, проходя вглубь шкафа, — надеюсь, там есть ванная комната с обыкновенным зеркалом.

Разумеется, никакой ванной там и близко не было. Все помещение без дверей и перегородок походило на что-то среднее между серверной и лабораторией с большим количеством экранов, микшерным пультом, системными блоками, соединенными проводами, и разными устройствами, названия которых Сандей не знал. Оборудование не выглядело новым, некоторые его части даже казались самодельными.

«Святые бемоли… чем же она все-таки занимается?»

Сандей машинально поправил ремешок камеры.

Если бы ему удалось прямо здесь нарезать записанные пузыри на части, упорядочить, удалить ненужные сегменты, наложить друг на друга, сделать переходы, балансировку и коррекцию, он бы сэкономил массу времени. Ему не пришлось бы переносить пузыри в реальность, а потом назад в Грезы с потерей существенного процента силы воздействия. Должна же быть на всех этих устройствах простенькая программа для монтажа?

Заглянув в один из экранов, как в зеркало, он привел свою внешность в соответствие с тем, как он выглядел в реальности. Просить о чем-то без настройки было непривычно и даже боязно. Вдруг она откажет? «Я заплачу, — тут же появился самый убедительный довод. — Она не похожа на тех, кому не нужны деньги. Заплачу столько, сколько она скажет».

Когда Сандей вернулся в магазин, в одном из кресел рядом с торшером сидел порядком помятый Берт, Джена расставляла игрушки на полке, а рядом с ней стоял эрудроид в дорогом темно-зеленом костюме.

— Сандей… — простонал Берт и махнул рукой. — Ты как?

Джена и эрудроид повернули головы в сторону лестницы. Плюшевая птица, которую Джена держала в руках, упала на пол и с недовольным чириканием заковыляла прочь.

— Это господин Кирк, он управляет магазином. — Джена представила эрудроида.

— Очень приятно, — проговорил Сандей, не отводя взгляда от Джены.

Эрудроид принялся рассказывать, что он не столько управляющий, сколько на все руки мастер — и продавец, и кассир, и бухгалтер, он же отвечает за состояние помещения и занимается его ремонтом. Улучив момент, Сандей шепнул Джене:

— Можно тебя на минутку?

Выслушав просьбу, она просто кивнула и сказала:

— Конечно. Без проблем.

Она стала подниматься на второй этаж, и Сандей пошел за ней.

— Я заплачу, — тихо проговорил он, уже не такой уверенный, что девушка не откажется от денег.

— Хорошо, — рассмеялась Джена. — Услуга за услугу. Я тоже попрошу тебя об одолжении.

— Все что угодно, — тут же заверил ее Сандей.

Джена прошла в комнату за шкафом, включила компьютер и подключила к нему камеру.

— Ты не смотри, что здесь все такое… — Она как будто хотела сказать «старое», но сказала: — Странное. Эва справится в два счета. Дай ей задание, фильтры, параметры, что хочешь получить на выходе, и она все сделает.

— Эва? Что это такое? Что за модель?

Джена быстро печатала что-то на клавиатуре и только спустя какое-то время подняла голову, чтобы посмотреть на Сандея.

— Ну, в общем, Эва… она мне как сестра. Наверное, ты бы ее назвал персонализированным помощником или как-то так. Но для меня она как родная, как часть меня самой. Если я говорю, что она справится, это так и есть. Я написала для нее задание. Добавь, что тебе надо, запускай процесс и иди вниз. Хотя… один вопрос. Зачем это все тебе? Эти пузыри с эмоциями?

Сандей вздохнул. Неожиданно для себя он понял, что доверяет Джене. Интерес и доверие — два ощущения, которые он смог отрефлексировать в себе самом. Это был слабый намек на то, что, возможно, ящики с эмоциями оказались заблокированы не навсегда.

— Ты не поверишь, — улыбнулся он. — Звучит слишком неправдоподобно. Я бы сам не поверил… Я Настройщик, который не может делать настройки. Раньше мог, еще сегодня утром мог. А сейчас не могу.

Когда Сандей вкратце рассказал о необходимости создать настройку через два дня и о своем плане по замене настоящей настройки на трансляцию пузыря грез, Джена осталась невозмутимой.

— У меня как будто заблокирована сила Гармонии, — сказал он, словно за что-то извиняясь.

— А что, если это никогда не была Гармония?

Сандей удивленно на нее посмотрел. Настройки — проявление пути Гармонии, это прописная истина, которую знали абсолютно все.

— Я не то хотела сказать…

Она начала печатать на клавиатуре, чтобы добавить еще пару строк к уже светившимся на экране. Затем она встала, уступая место Сандею.

— Прочитай промт. Если все в порядке, нажимай «начать».

Сандей быстро пробежал глазами несколько абзацев задания для Эвы.

— Знаешь… не то чтобы я во всем этом детально разбирался. В общем, я тебе доверяю. Поэтому «начать»!

Сандею и Берту пора было возвращаться в реальность, их появление, а затем исчезновение в особняке господина Вуда и так уже было достаточно подозрительным. Перемещать пузыри грез в реальность не имело смысла, поэтому Сандей договорился с Дженой, что зайдет за ними завтра.

— Я подумала, — сказала Джена, стоя перед Сандеем и пряча за спиной свои отколотые накладные крылья, — зачем тебе взламывать всю библиотеку телевизоров, чтобы запустить свои пузыри? Это сложно, опасно и потребует много времени. Возьми просто несколько автономных устройств, не подключенных к сети. Лучше старых, у которых физически нет выхода в сеть. Загрузи в них пару роликов, которые часто крутятся, между роликами можно вставить свои записи.

— Да-а, — протянул Сандей задумчиво. Ему стало досадно, что он сам не додумался до такого простого решения. — Конечно. Это отличный выход, именно так я и сделаю. — Благодарность Джене за то, что ее совет сэкономил ему массу усилий, он тоже почувствовал. — Спасибо!

— И еще момент. Это не мое, конечно, дело, но, если бы оно было моим, я бы взяла семь устройств. Одно главное, центральное, от него два зависимых управляющих, каждому из которых подчинены еще два конечных исполнителя. Итого: четыре подчиненных, два управляющих и одно, которым ты руководишь непосредственно сам. Это облегчит тебе управление, у тебя останется больше сил и внимания, чтобы наблюдать за реакцией… эм-м-м… реципиентов? Или как называются те, на ком ты применяешь настройки?

— Они никак не называются. Послезавтра их будут звать Кир и Голдбейн.

Иерархическое дерево — это было еще одно отличное простое решение. Конечно, он бы и сам догадался, но не сегодня.

— Ты не представляешь, насколько ты мне упростила жизнь! Я теперь твой должник на всю оставшуюся жизнь. Кстати, — сказал он, встретившись с Дженой взглядом, — о чем ты хотела попросить? О каком одолжении?

— А… да я хотела бы посмотреть Золотой миг, если это тебя не затруднит.

— Конечно, без проблем. — Он широко улыбнулся, вспомнив, что именно эти слова ответила Джена на его собственную просьбу. — Это все? Ты уверена?

Это был сущий пустяк. Несмотря на изолированность Рифа от Двенадцати мигов, в мемории существовало достаточно дыр, через которые можно было перемещаться в любом направлении. Этим обычно и занимались нелегалы, которых ловили полицейские из клана Гончих.

Официально попасть в Мир Грез можно было только по пропуску, вход был платным и стоил немало. Большинство посетителей заходили через номера Отеля, оборудованные чашами сновидений. У некоторых жителей Внутреннего кольца Пенаконии такие чаши стояли дома. Но даже обладателям личных чаш сновидений все равно был нужен пропуск, на котором были записаны все личные данные и к которому был привязан счет, с которого за каждый вход списывалась сумма в зависимости от продолжительности пребывания в Грезах. Для тех, у кого были личные чаши, деньги не были проблемой. Те, у кого денег не было, а это было большинство жителей Внешнего кольца, умудрялись теми или иными способами пробраться в Риф, а через него особо пронырливые и предприимчивые добирались до Двенадцати мигов.

— Скажи мне номер своего пропуска в Грезы. — Сандей решил, что у Джены нет средств на счете, и поэтому она не может попасть в Золотой миг.

— Все дело в том, что у меня нет пропуска.

— Ты его потеряла?

Пропуск был у всех совершеннолетних граждан Пенаконии. Кто-то им пользовался каждый день, кто-то — раз в год, в принципе, можно было им и вовсе не пользоваться, но по общему правилу он был у всех, как личная карта, банковский счет, налоговый номер, номер телефона и социального страхования. У гостей, туристов, тех, кто приехал работать или учиться, пропуск был временный.

Джена отрицательно помотала головой.

— У меня его нет. Просто нет. Никогда не было.

Пропуска не было только у тех, кто прилетел на Пенаконию нелегально и не зарегистрировал прибытие.

— Ты не отсюда? — Сандей осторожно подбирал слова.

— Наверное, — виновато улыбнулась Джена и отвела взгляд. — Я раньше жила там… — Она сделала неопределенный жест рукой куда-то вверх.

— В Большом Театре? — пошутил Сандей.

Театр как раз находился где-то там над ними, ровно посередине между Рифом и Золотым Мигом.

— Да, — неожиданно сказала Джена с облегчением и радостью. — Да! Мне обычно никто не верит. Впрочем, я никому особо и не… У меня не так много друзей. Но я действительно долго жила в Большом Театре, в той части, куда обычно никто не заходит. И из некоторых окон виден Золотой Миг. Я хотела там побывать, но…

— Но? — переспросил Сандей. История звучала не очень правдоподобно, но он все равно хотел помочь и отблагодарить за услугу.

— Но я не хочу доставлять неудобства, я просто так сказала про Золотой миг. Сейчас подумаю…

— Я знаю людей, которые могут сделать тебе пропуск.

— Это слишком для меня, нет, серьезно, мне не нужен пропуск. Слышала, что есть способ попасть туда из Рифа. Извини, что вообще завела этот разговор. — Она отказывалась, но как-то неискренне.

Сандей почувствовал, что за ее словами скрывалось что-то большее.

— С пропуском ты сможешь заходить куда угодно прямо из реальности.

Девушка вздрогнула, выронила свои накладные крылья, присела, чтобы их поднять, и когда выпрямилась, отодвинулась от Сандея. По ее нахмуренным бровям и напряженному выражению лица было видно, что он случайно задел то, о чем она не хотела говорить.

Они были в магазине одни. Берт ждал снаружи, болтая с местными жителями, а Кирк ушел в подсобное помещение за торговым залом. Сандей сделал шаг к Джене и взял ее за локоть.

— В чем дело?

— Ни в чем. — Она тут же улыбнулась, пытаясь что-то скрыть. — Это просто модно. — Она покрутила в руке крылья на заколках. — Сейчас многие так носят, я видела у некоторых…

— Я не об этом.

— Просто не хотела тебя утруждать. — Она говорила с трудом, словно заученные фразы. — Но это очень великодушно с твоей стороны — предложить мне пропуск. Так что было невежливо отказываться. Признаю свою ошибку.

Ее этикетная речь в очередной раз озадачила Сандея. У нее было больше секретов, чем у Пенаконии дыр в бюджете. Она говорила как принцесска. Принцесса с далекой звезды, которая скрывается от злодеев на Пенаконии, в Рифе потока сновидений. Принцесса без пропуска, не бывавшая в Золотом миге, использующая силу Порядка.

Сандей наконец-то отпустил руку Джены и церемониально поклонился.

— Рад быть полезен, ваше высочество.

В реальности одетый в белую пижаму он долго ходил между белой спальней и белой гостиной, вспоминая детали образа Джены и пытаясь составить целостное впечатление.

— Как прошел твой день? — тихо спросил телевизор в белом корпусе с позолоченными рожками-антеннами.

Сандей ничего не ответил. Его не отпускало тревожное ощущение, что он что-то упускает.

Проснулся он в половине первого следующего дня с пониманием того, что именно он упустил.

— Мэйвен! Режиссер, приглашение… О нет-нет-нет! Джена, записи… ой-ой-ой! Который час? — Он вскочил с кровати и опять принялся метаться по комнатам. — Почему меня никто не разбудил? На тебя вообще нельзя положиться! — Он ткнул пальцем в телевизор, который присел за спинкой белого дивана, пытаясь спрятаться от обвинения в ненадежности. — Звони Пруди! Телефон!

Телефон, лежавший на стеклянном придиванном столике в гостиной, очнулся и замигал экраном.

— Звоню. Абонент временно….

— По другому номеру попробуй. Уиспер Пэ.

— В прошлый раз мы дозвонились по номеру «она никогда не берет трубку».

У Пруденс Уиспер было много номеров для разных разговоров, все они были записаны у Сандея, но дозвониться каждый раз было настоящим испытанием.

— По нему тоже звони. И еще «Заноза». И «Криспи-уиспи». Звони по всем сразу. Я пока в душ.

— Я всего лишь телефон, — скептически ответил телефон. — Ничего обещать не могу.

— Мне нужен результат, а не отговорки! — крикнул Сандей из ванной.

— Ты звони-звони, — шепнул телевизор. — Не серди его…

К тому времени, когда женский голос по громкой связи сказал «Алло», Сандей уже вернулся в спальню, отодвинул замаскированную в стене дверцу шкафа и выбирал костюм.

— Ты почему трубку не берешь? — сразу перешел он в нападение.

— На этот номер мне звонит только папа. Удали его из контактов.

Отец Пруди, господин Уиспер, был директором ПСБ — Службы безопасности Пенаконии. ПСБ не входила в клан Гончих и вообще ни в один клан. ПСБ не подчинялась Семье, она подчинялась только одному человеку, точнее галовианцу, — господину Уисперу. Господин Уиспер же в свою очередь подчинялся напрямую исключительно господину Вуду. Пруди, бывшая одноклассница Сандея, уже с самого детства знала, чем именно она будет заниматься, когда вырастет.

— Ага, хорошо, теперь буду звонить только на него. У меня срочное дело. Два дела, очень срочных. Можешь внести в базу данных сведения для получения пропуска в Мир Грез? Прямо сейчас.

Сандей проводил рукой по ряду рубашек, не зная, на какой остановиться. На встречу с иностранным режиссером надо было одеться официально, чтобы подчеркнуть статус и принадлежность к Семье. Без настройки приходилось полагаться только на силу внешних атрибутов. Но на прогулку с Дженой хотелось выбрать что-то модное, чтобы произвести на нее впечатление. Он едва сдержал стон. Жизнь без настроек была невыносимо тяжелой.

Дополнительной тяжести добавил мрачный голос Пруди:

— Это должностное преступление.

Сандей все-таки застонал. Черный галстук слетел с вешалки и растянулся на белом ковре.

— Ты еще не офицер безопасности, — возразил он.

— Я им никогда не стану, если буду подделывать…

— Никакой подделки! То есть может быть совсем чуть-чуть. Есть девушка, у которой нет пропуска и никогда не было. Мы просто ускорим процедуру его получения.

— Девушка.

— Да, сейчас скину ее полное имя. — Сандей, успевший надеть черные брюки, обувь и один рукав белой рубашки, перешел в гостиную и стал на телефоне набирать сообщение.

— Адрес, номер телефона, дату рождения, номер банковского счета. — Пруди перечислила необходимые сведения для оформления пропуска в Грезы.

— Да-да-да, адрес поставь мой, дату рождения тоже. Банковский счет привяжи какой-нибудь из моих. Не основной только. Номер телефона сейчас скину.

— Никакой подделки! Совсем чуть-чуть! Это твой твинк-аккаунт? Твоя воображаемая девушка?

— Ха-ха-ха, ты меня раскусила! Медаль за сообразительность этому будущему офицеру безопасности, — отшутился Сандей.

— Хм, интересно, если я убью тебя по телефону, «по телефону» будет орудием или сопутствующим обстоятельством?

— Это точно будет превышение полномочий, — фыркнул Сандей, застегивая и снова расстегивая рубашку, потому что сбился и пропустил петельку. Справившись с пуговицами, он снова вернулся к шкафу, чтобы взять пиджак. Тем временем в кабинете за стеной включился и зашумел принтер, распечатывая пропуск в Мир Грез на имя Джены ди Вальверде.

— Еще одна просьба, Прю, совсем крошечная. Ничего противозаконного! Мне надо найти одного человека. Где он сейчас находится. Господин Шен, театральный режиссер с Лофу Сяндоу, прибыл на Пенаконию на днях. У него все легально, он сто процентов зарегистрирован как положено. Мне просто надо срочно с ним переговорить.

— Ничего противозаконного? То есть уже есть закон, разрешающий слежку за гостями и разглашение конфиденциальной информации об их местонахождении?

— Ну… — Сандей открыл ящик с аксессуарами. Часы — нет, запонки — самые простые, серебро и черная эмаль, галстук — да, булавка — нет, перчатки — да. — Давай начнем с разглашения. Никакого разглашения нет, это просто передача информации. Если на возмездной основе, то это уже гражданско-правовая сделка, считай, купля-продажа. Что же касается отслеживания — оно осуществляется автоматически, вне зависимости от того есть разрешение или нет.

— Ты просто пытаешься запудрить мне мозги! — воскликнула Пруди. — Кстати, есть одно «но». Прибывший с Лофу Сянчжоу мужчина был найден мертвым на территории космопорта два дня назад. Интоксикация ядовитыми веществами.

— Нет-нет, это не господин Шен, точно. Про Шена вчера писали в новостях, у него была встреча с кем-то из Театра. Его Мэйвен хочет пригласить на свою вечеринку.

— Да-а-а, — протянула Пруди с удивлением, — господин Шен зарегистрирован в Отеле. Его пропуск сейчас активен в Мире Грез. С одной стороны, все в порядке…

— Где именно в Грезах? — перебил ее Сандей.

— В Золотом миге. Если еще точнее — в «Кловер Плазе». Но, с другой стороны, — слова Пруди звучали все медленнее, а интонации все жестче, — с Лофу на Пенаконию за последние пять дней прибыл только один пассажир. И он…

— Это просто какая-то ошибка. Все, Прю, целую, обнимаю, я твой должник. Дважды. Пока, мне пора! — Накинув пиджак, Сандей прошел из белой спальни в черный кабинет, взял распечатанный пропуск, сунул его в карман и, открыв потайную дверь, прошел в огромную пустую серую комнату, в которой стоял только один предмет. Апартаменты вообще были организованы по принципу одна комната — одна вещь. В спальне это была кровать, в гостиной — диван, в кабинете — стол. А в серой комнате без названия — чаша сновидений.

«Опаздываю», — была его единственная мысль, которая успела мелькнуть перед тем, как он погрузился в Грезы.

«Сначала за Дженой». — Ему хотелось сделать что-то, не связанное с поручениями Семьи.

«Встречусь с Дженой в Рифе, заберу пузыри, пройдем в Золотой миг, встречусь с Шеном, потом сходим с Дженой куда-нибудь, потом… потом надо придумать, где найти старые, не подключенные телевизоры и как засунуть в них пузыри».

С последним пунктом ожидались проблемы. «Скорее всего, понадобится помощь Берта». — Сандею не хотелось снова беспокоить друга, но других вариантов не было. «Черч, еще же лентли, надо заказать эвакуатор, чтобы его куда-нибудь оттащили, чтобы он не мозолил глаза на парковке Отеля».

Самым простым и опасным способом попасть в Риф из Двенадцати мигов был лифт в Пропеллер-центре на Магно-авеню. Разумеется, лифт был секретным, разумеется, он был в аварийном состоянии. Каждый раз, садясь в него, надо было готовиться к смерти. Разумеется, смерти в Мире Грез не было, и разумеется, это был всего лишь рекламный слоган Семьи. Физической смерти не было, но, если перепугаться до смерти, можно было повредиться умом. Последним «против» было то, что лифт находился в частном охраняемом центре, куда, разумеется, не пускали всех желающих. При всех «против» это был самый быстрый способ.

Мир Грез представлял собой объемную восьмерку, скрученную из одной ленты. Посередине находился Большой Театр. Наверху располагались Двенадцать мигов и остальные районы, построенные Семьей. Прямо под Золотым мигом в нижней половине восьмерки находился Риф потока сновидений. На небе Рифа были видны опрокинутые небоскребы Золотого мига, Магно-авеню, площадь Легворка, золотая статуя часов, Лотти Плаза, Кловер Плаза, здание Аль-Фальфа-банка и многие другие улицы и здания. Из Золотого мига Риф виден не был, потому что грезотворцы постарались его замаскировать. Но тем не менее Золотой миг и Риф располагались прямо друг напротив друга. Суперскоростной лифт, уникальная разработка одного из инженеров Пропеллер-центра, развивал такую мощность, что мог перейти из одной половины восьмерки в другую. По сути, это был, конечно, особый сфероид, для запуска которого использовалась шахта, похожая на лифтовую, но все его называли просто «лифт». Все, кто знал о его существовании.

Второй путь был намного длиннее. Риф, находившийся в нижней части восьмерки, своим правым крылом смыкался с Границей Грез. Когда-то давно, до того как Риф объявил независимость от Семьи и решил отгородиться барьером, это был один район. Кое-какие лазейки остались до сих пор, ими пользовалось большинство желающих проникнуть в ту или иную сторону. Их постоянно обнаруживала полиция, переходы закрывались, но со временем появлялись снова. Сандей всегда пользовался малоизвестным нотным магазинчиком в одном из переулков за площадью Сновидцев.

Поскольку сейчас он торопился, он выбрал первый вариант, но решил, что вместе с Дженой они пойдут вторым путем.

В Рифе он ориентировался плохо, поиск дома с магазином игрушек на набережной занял еще полчаса. Отвлекаться на пустяки и менять внешний вид у него не было времени, поэтому иногда он слышал невнятные возгласы в свой адрес и неприятное бормотание за спиной. В дверь он постучал в совершенно расстроенных чувствах, как человек, которого все раздражает, но при этом он сам в этом виноват.

Его настроение изменилось, как только он увидел Джену. Она была в синей трапецевидной юбке из тонкой шерсти, укороченном жакете и белой блузке. Ничего особенного, но вполне мило. Сандей улыбнулся. Он отдал Джене пропуск в Грезы, а она ему — пузыри, аккуратно сложенные в подарочную коробку.

Дорога из Рифа на Границу Грез никогда ему еще не казалась такой короткой.

— Этот район называется Граница Грез. Через него мы выйдем в Золотой миг.

— Тут тоже очень красиво. И чем-то похоже на Риф.

— Да, раньше это было единое архитектурное пространство. Риф решил показать свою независимость от Семьи и… пришел в упадок.

На площади перед Строительным бюро они сели в шаролет и через секунду уже были в Золотом миге.

— Ого! — не сдержала восхищения Джена, выбираясь из шаролета, остановившегося на смотровой площадке прямо напротив отеля «Ревери».

— Да, Отель отсюда хорошо видно. Он полностью копирует здание в реальности. В масштабе, разумеется. Один к одиннадцати, кажется.

— В реальности он еще больше? — Джена, задрав голову, пыталась рассмотреть самые верхние этажи, сливавшиеся с ночным небом. — Невероятно.

Ее удивление неприятно кольнуло Сандея. Как можно удивляться тому, что видишь каждый день?

Первым делом они отправились в антикварный магазин «Энтик-френтик», чтобы выбрать старые телевизоры, которые Сандей собирался использовать на вечернике для создания квазинастройки.

«Энтик-френтик» был не просто лавкой — это было заведение, застывшее во времени, причем сразу в нескольких эпохах. Слева от входа стояли напольные часы с маятником и книжный шкаф с толстыми иллюстрированными изданиями «Хроник освоения рубежей».

В глубине зала стоял массивный деревянный буфет с глянцевой поверхностью из темного красного дерева, украшенный резьбой в виде виноградных лоз. На буфете были расставлены театральные бинокли, камера-гармошка и модель радиоприемника в деревянном корпусе, давно вышедшая из моды. Время тут, казалось, текло вспять, замедлялось и вязло в нагромождении вещей и деталей.

Стена за прилавком от пола до потолка была уставлена самыми разными, ни разу не повторявшимися телевизорами. Они были похожи на окна в другие миры или квадратные глаза с прикрытые веками. За прилавком стоял мужчина с пышными седыми усами, в которых, казалось, застряли крошечные пылинки истории.

— Семь телевизоров? — переспросил он, не поднимая глаз от лежащей прямо перед ним головы автоматона. Фарфоровое лицо с тонкими трещинами было снято и аккуратно отставлено в сторону, обнажая сложный внутренний механизм. — Семь можно подобрать, разных моделей, правда. Здесь все вещи уникальные. Прекрасные аппараты. Ламповые. Звук живой.

Не отрываясь, мастер с помощью пинцета попытался водворить на место крошечную регулировочную пружинку, которая никак не желала ложиться в паз на главном переходном валу.

— Отлично, — обрадовался Сандей, что все так удачно складывалось. — Мне нужно забрать их сегодня. Желательно прямо сейчас.

Продавец наконец поднял на него взгляд, и в его глазах читалось легкое недоумение, будто покупатель говорил на неизвестном ему языке.

— Прямо сейчас? Милый мой, ничто стоящее не делается «сейчас». Курьерский фургон будет свободен только в четверг. По какому адресу оформлять доставку?

По спине Сандея пробежал холодок паники. Он не мог ждать. В четверг телевизоры ему были не нужны. Если он не сможет разместить их сегодня в банкетном зале в Кловере, это будет означать провал всего плана.

— Они нужны мне сегодня. Никакого четверга. Отмените остальные доставки. Я готов доплатить за срочность. — Он поставил локти на прилавок, чтобы стать ближе к антиквару и убедить его поторопиться. Без настройки задача выглядела непосильной. — Это очень важно.

— Все, что связано с прошлым, важно, — философски заметил антиквар, вновь погружаясь в созерцание разобранных деталей на синем замшевом лоскуте. — Оно учит нас отделять главное от второстепенного. Срочность… Ламповая техника — она живая. Ее нельзя просто ткнуть в розетку, как ваши бездушные панели.

Он оглянулся и обвел рукой телевизоры, словно представляя почтенных, но хрупких стариков.

— У этих двух, — он указал на пару самых пузатых, — силовой трансформатор гудит так, что слышно на другом конце зала. Им требуется прокладка из прессшпана, пропитанная шеллаком, чтобы убрать вибрацию.

Сделав шаг левее, он с гордостью погладил следующий деревянный корпус.

— А этому господину требуется юстировка строчной развертки. Катушки индуктивности съехали от времени. Картинка плывет, но с этим я правлюсь за полчаса. Он, пожалуй, сегодня сможет отправиться с вами. А вот у его соседей, у обоих, вакуум в кинескопе. Знаете что это, молодые люди? Эх, откуда вам… Это признак угасания. Как седина у человека — не лечится, но можно замедлить. Нужно прогреть их на малой мощности, подать напряжение на нить накала и вторые аноды по особому алгоритму, чтобы вернуть эмиссию. Если включить их сразу…

Сандей схватился за голову.

Джена сделала шаг вперед и встретилась взглядом с антикваром.

— Господин… Элдридж, — имя было написано на табличке, стоявшей на прилавке, — вы ведете бизнес, бизнес должен приносить прибыль, у вас магазин, а не музей.

Старик нахмурился, будто она поймала его на каком-то противоречии.

— Отказать клиенту, который готов немедленно оплатить товар, доставку и надбавку за срочность — значит нести убытки. Если вы готовы нести убытки, лишь бы не продавать вещи, потому что вам тяжело с ними расставаться, подумайте о смене сферы деятельности. Торговля вам не подходит.

Она сделала паузу, дав словам просочиться внутрь антиквара. Сандей был в восторге от того, как быстро она все разложила по полочкам. Взгляд, посадка головы и осанка старика полностью изменились. Он словно вырвался из плена мечтательности и забывчивости.

— Железная логика, барышня, с такими доводами не поспоришь, — пробормотал он, снимая очки и протирая их. — Вы говорите о предоплате?

— Полная предоплата, — тут же сказал Сандей, доставая телефон и открывая банковское приложение. — Кредиты КММ, люцернии, часокредиты, любая форма платежа. Телевизоры надо доставить в отель «Кловер» на Магно-авеню. Сейчас.

Антиквар медленно, с некоторым сожалением оторвался от стула. Он посмотрел на свой уютный застывший мирок, затем на сумму на экране телефона Сандея, а потом на Джену.

— В «Кловер»? — вздохнул он, сдаваясь. — Ну что ж… Сегодня могу отпустить только пять штук. Еще два подвезу завтра утром. Придется, видимо, отложить починку бедняги.

— У вас все равно не хватает спусковой шестерни.

— Разбираетесь в механике? — спросил Элдридж, проследив за взглядом Джены. — Мы могли встречаться раньше?

— Могли бы, если бы вы не сидели безвылазно в прошлом, — ответила она странным, глухим и одновременно гулким голосом.

Антиквар вздрогнул и попятился, насколько позволяло пространство между прилавком и стеной. Сандея кольнула догадка, что, возможно, Элдридж когда-то знал Джену, но забыл.

— Я сейчас распоряжусь о доставке. Не волнуйтесь, — он перевел взгляд на Сандея, — через полчаса все будет готово.

Через полчаса старомодный фургон, набитый старыми телевизорами, с антикваром за рулем, который ворчал что-то о «сумасшедшем мире», тронулся в сторону сверхсовременного «Кловера».

Золотые джунгли, в которых ваш брокер уже фрахтует бербоут-чартер

— Идем пить кофе! — воскликнула Джена, когда они наконец-то выбрались из антикварной лавки. — У меня уже все аноды перегрелись и поседели. Где тут самый вкусный кофе? И да, ты не должен быть экскурсоводом, у тебя, наверное, свои дела есть? Просто покажи, куда идти.

Сандею не хотелось вот так отпускать Джену. И не хотелось верить, что она вот так легко справится без него.

— Нет-нет, идем вместе. Золотой миг полон опасностей, знаешь ли. Бегающие рекламные штендеры, летающее мороженное, безумные деньгометы. Запомни, здесь как в джунглях: стоит только зазеваться — и на следующий день ты проснешься с зафрахтованным сухогрузом на условиях «франко завод», не имея ни малейшего понятия, что это и зачем оно тебе.

Джена рассмеялась и взяла Сандея под руку.

— А лучший кофе тут совсем недалеко. В «Кловер Плазе». Это те две соединенные между собой башни. Насчет экскурсии, — Сандей огляделся и пожал плечами, — не знаю, что и показывать, тут все, как всегда. Надо поглазеть на витрины, съесть бургер, попытаться сбить аэромоцикл… Хе-хе, это лучше делать не на центральной улице, а там, где поменьше Гончих. В игровой автомат надо обязательно попытаться вместо жетона засунуть крышечку от газировки. Можно потанцевать на площади Айдена. Наверное, из меня плохой экскурсовод. Справа от нас, например, фонтан с Усладой, зарегистрированный торговый знак, все права принадлежат клану Аль-Фальфа. «Кловер Плаза» соединена с торговым центром Оти и принадлежит клану Аль-Фальфа. Общая площадь сооружения примерно равна небольшому городу где-нибудь в Хайдао или на Нондане. Сейчас мы заходим в восточный вестибюль и попадаем в Кловер отель, пять звезд, воплощение современной роскоши и… нас не должны волновать эти пустые слова, мы здесь ради кофе и десертов.

Джена молча озиралась по сторонам.

— Кофе сколько контейнеров возьмем? С оплатой страховки?

— А ты быстро разобралась, — рассмеялся Сандей.

Ему слегка досаждала мысль, что он здесь не только ради Джены, но еще и ради поиска господина Шена. Он подошел к стойке регистрации, объяснил, что вскоре должна приехать доставка для завтрашней вечеринки, и передал сотруднику отеля на хранение коробку с пузырями Грез. В отличие от посещения лавки господина Элдриджа все это заняло не больше минуты.

С господином Шеном Сандей встретился в Синей гостиной — в просторном помещении за баром, которое было предназначено для неформального общения. Шен устроил в гостиной что-то среднее между прослушиванием и собеседованием для актеров, желавших принять участие в его постановках. Одет он был в странную одежду лилового цвета, расшитую цветами, с широкими рукавами и манжетами. Сандей вдруг вспомнил, что видел похожий наряд в каком-то иностранном фильме. Возможно, фильм был снят на Лофу. Сам же господин Шен оказался тем самым мужчиной на лестнице, которого Сандей заметил вчера в Отеле.

К Шену постоянно подходили молодые люди и девушки, с которыми он перебрасывался парой фраз, затем недолго их слушал и давал какое-то задание. Со стороны, по крайней мере, все выглядело именно так. Не собираясь тратить много времени на разговор, Сандей подошел к столу, представился и положил перед Шеном приглашение от госпожи Эллис на ее вечеринку.

— Что это? — Шен смахнул приглашение на пол. — Где экспрессия? Раскрытие характера? Кто ты? Я не верю, что это все, что ты можешь. — Сандей вздрогнул от этих слов, внутри него все вдруг перевернулось. — Давай еще раз сначала.

— Господин Шен, я представитель Семьи, — медленно повторил Сандей. — От имени Семьи, клана Ирисов и главы…

— Скукота! — перебил его Шен и замотал головой. — Сразу к сути. В чем твоя проблема?

Воздух вокруг Шена слегка дрожал, словно отражение в кривом зеркале. Его поведение выбило Сандея из колеи. Он как будто продолжал прослушивание актеров и не понимал, кто перед ним.

— Зачем мне твоя приглашенька на вечерню? Убеди меня!

Ситуация перевернулась с ног на голову и напрочь лишилась логики. Все приглашения Мэйвен Эллис были именными, и получить их было непросто. Глава клана Ирисов была фигурой номер один в светской жизни Пенаконии, а ее вечеринки соперничали с лучшими шоу галактики и были известны далеко за пределами звездной системы Асданы. Человек мира искусства, пусть и издалека, не мог об этом не знать. Хотя бы потому, что сейчас находился в отеле «Кловер», который гудел от предвкушения завтрашнего события. Но почему-то вдруг все сложилось так, что Сандей должен упрашивать Шена принять приглашение.

«Без настройки… — подумал он, прикусывая губу. Без настройки он не сможет убедить Шена. — С тобой невозможно не согласиться». — Он вспомнил слова Мэйвен, которые сейчас звучали как насмешка. Если Шен, иностранная знаменитость, диковинка, которой можно пустить пыль в глаза директорам КММ, не появится на вечеринке, Мэйвен будет расстроена. Она может догадаться, что он не использовал настройку. И она может спросить, почему он этого не сделал.

Шен вдруг стал ему отвратителен. Сандей с трудом улыбнулся, пытаясь сохранить спокойствие. Он не собирался ничего доказывать этому абсурдному господину и уж точно не собирался его ни в чем убеждать.

— На вечеринки можно ходить без убеждений.

Шен прищурил темные глаза.

— Без убеждений мне нравится. Беспринципная вечеринка. Я бы пошел. Ты хочешь, чтобы я пришел?

— Нет, — ответил Сандей, вставая.

— Ого, — Шен широко раскрыл глаза, — честный человек на беспринципной вечеринке, герой-резонер, конфликт долга и чувства, попахивает трагедией, судьба, предназначение, тут замешаны боги, да-да. Значит, — продолжил он без малейшего перехода между мыслями, — ты не хочешь, а Мэйвен Эллис хочет. Как быть? Ты всегда делаешь то, что хочет Мэйвен и Семья?

Внутри Сандея что-то щелкнуло. Слетел предохранительный механизм, и все его самообладание полетело к лапласу. Шен добился своего.

— Во-первых, знай свое место. Прекрати клоунаду и веди себя как положено.

Сандей говорил четко и резко, словно печатал на клавиатуре. Каждое слово продавливало реальность. Шен дернулся, пытаясь возразить, но что-то его удержало. Знаки над его головой складывались в слова. Они сковывали, ограничивали и давили, пригибая к земле. Шен пытался выскользнуть, просочиться в промежутки и пробелы, но у него ничего не выходило. На секунду даже дым от сигареты, которую он небрежно держал в руке, застыл в воздухе, вытянувшись в идеально прямую вертикальную линию.

— Во-вторых, соответствуй ожиданиям. Возьми приглашение. — Шен наклонился и поднял с пола упавший прямоугольник картона. Он двигался как нескладная кукла с плохо гнущимся корпусом и конечностями.

— Правила… — прохрипел Шен, выпрямляясь в кресле.

Звуки гостиной — бормотание актеров, скрип мебели, шаги персонала отеля — исчезли, словно кто-то выключил звук. Сам Шен замер, его насмешливый взгляд остекленел. Реальность оказалась втиснута в жесткие, невидимые рамки.

Сандей редко пользовался правилами и никому никогда не говорил, что умеет их создавать. Это было то, что он всегда скрывал.

— В-третьих… — возможности Сандея были на пределе. Одновременно он мог установить только два правила. Никто никогда его этому не учил. Найти книгу с правилами, как устанавливать правила, он тоже не мог. Его голос дрогнул. — Мы — Семья…

И тут Шен рассмеялся.

— Семья! Гармония! Черча с два! Стоит только прижать, из тебя тут же сыпется Порядок. Но ведь Порядок пал, он проклят и забыт… Или нет? В Семье есть отступники? Как же так? Великий Настройщик, будущий член Семейного Совета…

— Заткнись! — Если бы под рукой у него было что-то тяжелое, Сандей бы запустил этим прямо Шену в голову. Но рядом ничего не было. Поэтому он просто обвил голову Шена нитями контроля и со всей силы ударил об стол. Это было лишним. Он спохватился и даже в ужасе прикрыл глаза. Хорошо, что контроль был невидим для тех, кто не мог им пользоваться. Но пытаясь контролировать Шена, он потерял контроль над собой.

Когда он открыл глаза, на месте Шена за столом сидел официант-эрудроид, потиравший металлический лоб с ничего не понимающим видом. Сам Шен стоял с подносом и чистой пепельницей за спинкой кресла, в котором сидел секунду назад. Он поставил поднос на стол, между указательным и средним пальцами его правой руки появилась карточка приглашения. Он крутанул ее, и белый прямоугольник свежеотпечатанного приглашения превратился в старую потрепанную карту, на которой была нарисована женская фигура в высокой короне и длинной вуали, полностью скрывавшей ее облик. Еще раз перевернув карту, он сунул Сандею под нос детскую наклейку с мультяшным персонажем, какие кладут в пачки печенья или вафель.

— Если я захочу, я приду и без приглашения.

Спустя полчаса, все еще не до конца придя в себя, Сандей мерил шагами одну из боковых аллей в парке. Джена сидела на лавочке и следила за ним глазами. В руке она держала открытую бутылку с газировкой, из которой время от времени делала глоток.

— Зачем все это? — вдруг спросила она.

Сандей замер и посмотрел на нее.

— Я же говорил, клану Ирисов кровь из носу нужен кредит. Но реликвии, которую надо отдать в обеспечение кредита, на самом деле нет, в спецхране музея стоит копия. КММ пока об этом не знает.

— Если начать сначала, то зачем Корпорации, управляемой Сохранением, реликвия Гармонии?

Сандей закусил губу. Джена умела быстро доходить до самой сути, но сам он этой сутью не озаботился.

— Это красивая безделушка. Крошечная статуэтка из драгоценных камней. Любой коллекционер готов за нее умереть. А КММ еще готова отвалить огромную сумму. Не знаю, почему именно за нее. Но таковы факты — предмета залога нет, а деньги по кредиту нужны.

— Может, стоит разобраться, что именно нужно КММ? Прости, конечно, это не мое дело.

Казалось бы, что еще может быть нужно КММ кроме прибыли? Неужели есть еще что-то? Сандей пожал плечами.

— Просто мне кажется, что ты похож на часовщика, который создает сложнейшие механизмы из тысяч и тысяч деталей, чтобы просто постучать в дверь. Кстати, почему в парке нет птиц? — спросила она, меняя тему.

— А… не знаю. Обычно есть. Наверное, они на техобслуживании. Их меняют время от времени, в зависимости от сезона.

Его удручала собственная некомпетентность. Ни в деталях, ни в общем он не мог ответить ни на один вопрос. Если отсутствие птиц было пустяком, то зачем КММ нужны «Бабочка и цветок» обеспокоило его не на шутку. Его беспокоило еще кое-что, а именно — странности господина Шена.

«А вдруг он вовсе не…» Режиссер явно следовал пути Энигматы, а с последователями этого пути никогда ни в чем нельзя быть уверенным.

— Тот человек, с которым ты разговаривал, пока я пила кофе, я его знаю. Это Джек, владелец того самого клуба, откуда мы вчера убегали. — Джена улыбнулась. — Он хороший человек. Что бы он ни сказал, не принимай близко к сердцу. Он часто болтает…

— Какой Джек? — Сандей опустился на скамейку, чувствуя, что еще немного — и он упадет. Ледяной ком в груди не давал ни вдохнуть, ни выдохнуть. — Это же господин Шен, иностранный режиссер.

— Ну да, он немного изменил внешность, волосы, скулы, но я-то его знаю. Это Джек Лэмпорт, последний из великого клана Мотыльков. Так он про себя говорит. — Джена положила руку на руку Сандея, пытаясь его успокоить. — Он любит присочинить и попросту приврать. Не обращай…

— Джек? Клан Мотыльков? Подожди минутку. — Сандей выхватил телефон и выбрал номер из списка контактов. Пальцы застучали по экрану, набирая сообщение.

«Джек Лэмпорт. Проверь всю информацию, какую найдешь. Выдает себя за режиссера Шена с Лофу. У него клуб в Рифе, в Тупике. Есть люди, знающие его как Джека Лэмпорта из клана Мотыльков. Это может быть он…»

Сандей не дописал и нажал «отправить». Пруди поймет. «Убийца». Если пассажира с Лофу убили, то первым в списке подозреваемых будет тот, кто завладел его документами и выдает себя за него.

«Спокойно, — сказал он сам себе. — Спокойно, мы не в боевике. Мы в парке в Мире Грез…»

На аллее никого не было, не считая Джены и его самого.

«Мы-то в парке, а пассажир с Лофу — в морге», — появилась непрошеная мысль.

Сандею не верилось, что все это происходит на самом деле.

— Давай сходим в бар. Здесь есть одно популярное место с музыкой и неплохим коктейльным листом.

Он взял Джену за руку и, не дожидаясь ответа, направился в сторону бара.

— Кто он в реальности, этот Джек? Ты видела его в реальности? — Сандей повернулся к Джене.

Они уже подходили к ярко освещенному бару, оставляя позади сумеречный парк.

В баре играла живая музыка, шумели посетители, сновали официанты, разносившие заказы. Атмосфера была праздничной и беззаботной. Не верилось, что в таком прекрасном месте кто-то способен всерьез рассуждать об убийствах.

Напряжение спало, и Сандею показалось, что он преувеличивает опасность. Он никак не мог взять себя в руки из-за проблем с настройкой. И Джена тоже могла обознаться. И умер вовсе не пассажир с Лофу. Причиной всего этого переполоха стала какая-то ошибка.

— Нет, — ответила Джена, и попытка Сандея успокоиться разбилась вдребезги. — Я видела его только в Рифе. Он помог мне пару раз, он неплохой.

— Судя по тому, как он вел себя в Кловере, он ненормальный. К тому же он выдает себя за другого человека, знаменитость. К тому же… — Сандей не мог отрицать, что Шен, или Лэмпорт, или как его там очень силен.

Путь Энигматы — один из самых загадочных и неприятных путей, чья сила заключалась в мистификациях, подменах и всевозможных искажениях. Вчера силы Энигматы вызвали затор на проспекте Константины и разлад в Отеле, сегодня оказалось, что они стоят за якобы режиссером Шеном. Творческие люди часто пользовались путем, покровительствовавшим выдумкам, но пользоваться документами умершего было незаконно. Этот Шен или Лэмпорт, несомненно, стоял за всеми вчерашними неприятностями. С одной стороны, Сандею очень повезло, что Джена раскрыла ему глаза, с другой — в везении был привкус досады. Ему было неприятно, что его принцесса знакома с самозванцем, подозреваемым в убийстве да еще называет его «неплохим человеком».

— Нам две лягушки, пожалуйста, — обратился Сандей к бармену.

— Раздавленных? — уточнил тот с улыбкой.

— Обязательно! — Они с Дженой сидели за барной стойкой на высоких крутящихся стульях, и Сандей хотел только одного — чтобы ответ Пруди на его сообщение не приходил как можно дольше. Ему просто хотелось прислушаться к моменту — к тихому звону стекла, шелесту салфеток и купюр, сдержанному смеху и приглушенному пиццикато на контрабасе.

«Люби меня всем сердцем своим», — пел женский голос с томным глиссандо из угла, где находилась сцена, создавая расслабленную атмосферу летнего вечера. Ярко-зеленый напиток в бокалах был невероятно сладким, одного глотка было достаточно, чтобы забыть обо всем на свете. Сандей повернулся на стуле и стукнулся коленями о колени Джены. Самым страшным сейчас казалось проснуться и прервать этот удивительный сон. Смешинка, похожая на лопнувший пузырек тоника, энергия щелчка струны о гриф и тепло темной лакированной столешницы. Магия места и желание вернуться в него снова, невысказанное чувство и желание продлить мгновение. Неужели у него получилось создать настройку? Он вспомнил, как дышать.

— Знаешь… — сказали они одновременно и рассмеялись.

— Прости, говори, — сказал Сандей.

— Нет-нет, я тебя перебила, что ты хотел сказать?

— Если бы можно было загадать желание, что бы ты загадала?

— Увидеть тебя снова, — спокойно ответила Джена. Сердце Сандея пропустило пару ударов от того, как она это сказала, — как будто это было что-то очень важное, само собой разумеющееся, но трудно достижимое.

— Разве это желание? — Он наклонился к ней еще чуть ближе. — Хочешь, увидимся завтра на вечеринке? Начало в шесть, приходи в любое время. Приглашение не нужно, я тебя проведу.

Он бы хотел, чтобы она пришла. Почему-то казалось, что в ее присутствии не может случиться ничего плохого.

— Я бы с радостью, — сказала она, отводя глаза, — но насколько это будет уместно?

— Ты беспокоишься о платье?

Она улыбнулась только левой половиной рта.

— Я не беспокоюсь о платье. — Смахнув воображаемую прядь с лица, она прищурила глаза — самоуверенно и с вызовом. — Но это мероприятие Семьи…

— Семья рада каждому, — вкрадчиво сказал Сандей, накрывая ее ладонь своей.

— Ты сейчас используешь настройку?

— Нет, я же говорил… — Крошечная настройка, которая сложилась невзначай сама собой, когда они только пришли в бар, была не в счет. Такой пустяк только ребенок мог считать настройкой.

Джена опустила глаза.

— Значит… если ты не используешь настройку, значит, это чувство… я его испытываю, потому что я его испытываю, а не потому, что ты применил настройку.

— Железная логика, барышня, — со смехом сказал Сандей. — Удивительно точная формулировка. А что это за чувство?

— Это чувство, — замялась Джена, — чувство… чувство, что мне пора идти. Мне пора возвращаться. Я помню дорогу. Через нотный магазин.

— Зачем? — Рука Сандея оперлась о сиденье ее стула, запирая ее между стулом и стойкой. — Зачем возвращаться в Риф? Хочешь, я тебя разбужу? Ты знаешь, — его губы были в считанных сантиметрах от ее уха, — зачем на самом деле нужны Настройщики?

— Знаю, — сказала она, вставая со стула и глядя ему прямо в лицо. — Настройщики контролируют коллективный гипнотический транс, который Семья называет Миром Грез. Ты можешь любого ввести в транс или вывести из него. Используешь какие-то короткие команды, ритуальные слова. Так?

У Сандея внутри все похолодело. Он убрал руку и тоже встал. Этого не знал никто, кроме самых высокопоставленных членов Семьи. Подобное мог знать только Настройщик. Большинство приезжих считали Грезы миром красивых снов. Жители Пенаконии, конечно, понимали, что пребывание в Грезах отличается от биологического сна. Но об истинной роли Настройщиков мало кто знал. Настройки были лишь верхушкой айсберга. Семья тщательно охраняла свои секреты. Судя по всему, Джена не была членом Семьи. По крайней мере сейчас. Может, она бывший член Семьи? Это объясняло бы, почему она не может войти в Двенадцать мигов, и ее фразу на счет собственной неуместности на празднике Семьи.

— Давай выйдем, — прошептал он сдавленным голосом, взял Джену под руку и повел к выходу из бара. За ними по пятам двинулось давящее предчувствие приближающейся катастрофы.

— Сандей. Ты не можешь меня разбудить. — Джена мягко высвободила свою руку. — Я не могу проснуться. Не могу выйти из Мира Грез. — Ее голос дрожал, выдавая волнение, которое она пыталась скрыть, отворачиваясь от него. — Если бы можно было загадать желание, я бы загадала, чтобы ты меня помнил. Пожалуйста.

— Я ни за что тебя не забуду. — Он вытянул руки, обнял ее и прижал к груди. — Насчет этого не переживай. — Он поцеловал ее мягкие волосы на макушке. — Я узнал тебя до того, как увидел.

Она прошла разрыв, который потом запечатала ПСБ, и теперь не может вернуться в реальность. Как хорошо, что он знал нужных людей, что у него была способность контролировать транс и возвращалась способность контролировать эмоции. Все можно исправить, переиграть, найти и распечатать нужный разрыв или создать новый — неисправимых ошибок не бывает… «Рок, судьба, здесь замешаны боги», — вдруг всплыли в памяти неприятные, насмешливые слова Джека, или Шена, или как там его.

А что, если она — бывший Настройщик? Но не в ладах с Семьей. Потому что использует силу Порядка. Что, если ее изгнали? «Святые бемоли…» — Внутри у Сандея все похолодело. Что, если Семья таким образом избавилась от нее? Заставила пройти разрыв и запечатала его.

Желание добиться завтра успеха любой ценой стало еще сильнее. Добиться успеха, получить признание, место в Совете и положение, при котором любая его прихоть будет законом. Распечатать разрыв — сущий пустяк.

— Пусти, ох, не могу дышать. Если ты не утратил контроль над трансом, считай все остальные неприятности временными. Но… меня ты не можешь вывести из транса. Из каждого правила есть исключения. Сейчас мне правда пора идти.

Сандей отпустил Джену и схватил себя за плечи. Острая боль, будто крючок, зацепившийся за ребра извне, дернула его в сторону.

Его крутило и выворачивало, как будто кто-то хотел раздавить каждую клеточку его тела.

— Да что такое…

— Что с тобой? — встревоженно спросила Джена. — Ты становишься прозрачным, как голограмма.

Он не успел ответить. Второй толчок был сильнее, вырвав из его горла сдавленный стон. Парк перед глазами задрожал, как картина, на которую плеснули водой. Звуки голоса Джены, шаги прохожих, потрескивание аппарата для попкорна — все доносилось сквозь шум волн, накладываясь на далекие чужие голоса.

— Не знаю… Наверное, кто-то пытается меня разбудить.

Его трясло в буквальном смысле слова — тело раскачивалось взад и вперед, и он не мог ничего с этим поделать. Он терял форму, истончаясь и дематериализуясь.

Его сознание врезалось в реальность, как в бетонную стену.

— Просыпайся, черч тебя подери! — Резкий девичий голос терзал уши.

Кто-то держал его, а кто-то тормошил. Тормошила, по всей видимости, Пруденс Уиспер. Восприятие постепенно возвращалось к нему.

Серые стены и серый пол, на котором он лежал. Рядом — его собственная чаша сновидений, похожая на капсулу. Встроенное в потолок холодное освещение.

— Начну с очевидного. — Пруди все не унималась. — Нет никакого клана Мотыльков. Клан Мотыльков исчез около трехсот лет назад, практически сразу после войны за независимость. Еще до исчезновения клана Черной Сливы. Член клана Мотыльков — это ложь.

Сандей наконец понял, что все это время его поддерживал Берт, и постарался сесть самостоятельно.

— Кто так будит, твою триоль, у меня в глазах все плывет, и голова раскалывается!

— С головой все в порядке, — сухо заметила Пруди, — не отвлекайся. Человек по имени Джек Лэмпорт нигде никогда не был зарегистрирован. Ни в одном реестре, ни в одном документе. На Пенаконии нет человека с таким именем и фамилией.

У Сандея не было сил даже на то, чтобы просто удивиться.

— Более того, — неумолимо продолжала Пруди, — Джены ди Вальверде тоже не существует. Ее нет ни в одной базе — ни среди родившихся на Пенаконии, ни среди прибывших.

Сандей попытался возразить, но Пруди невозмутимо продолжала:

— Сложим два и два, точнее, Джека с Дженой. Что мы получим? Это два афериста, которые ведут свою игру. И ты — их цель.

— Нет, Пруди, стой, что ты несешь?

— Девица пытается втереться к тебе в доверие, якобы открывая глаза на мошенничество своего напарника. А все его мошенничество разыграно исключительно для того, чтобы она могла открыть тебе глаза.

— О чем ты… — застонал Сандей. — Она не такая!

— Ты начинаешь ей доверять, ведь она рассказала тебе правду: ее парень — мошенник. Ты проникаешься к ней сочувствием, ведь она бедняжка, ей приходится иметь дело с недостойными людьми, но сама-то она не такая.

— Не хочу ничего слушать, у тебя паранойя. Не впутывай Джену… в эти сюжеты из криминальных сериалов, которые ты смотришь. Ты ее не знаешь! — У него горели щеки, голова шла кругом, более весомых аргументов он не мог придумать.

— Я знаю тебя, — парировала Пруди. — И я знаю, что парень, прилетевший с Лофу мертв. Лэмпорт использовал его личность. Зачем? Ты не видишь очевидного, потому что оно слишком под носом. Да, он встречался с руководством Театра. И? Ничего. Ему не дали постановку. Знаешь почему? Он отказался предоставить текст пьесы. Но тебя это не волнует. И его тоже не волнует. Потому что он не режиссер-постановщик. Его пьеса не на сцене, его пьеса — это обвести тебя вокруг пальца…

— И какая ему выгода? — напряженно перебил Сандей. Он действительно не поинтересовался, чем закончились переговоры мнимого режиссера с Театром.

— Его роль не главная. Звезда — прекрасная незнакомка, с которой ты случайно встретился… при каких обстоятельствах? Берт рассказал. Вы убегали из клуба в Рифе, где вас чуть не поколотили за съемку без разрешения. Как давно у нас в Рифе кого-то стали волновать гражданские права? Или подожди, — Пруди щелкнула пальцами, словно ее внезапно осенило, — это же был клуб того самого Лэмпорта! То есть погоня была организована исключительно ради чудесного спасения! Кстати, может, он вправду неплохой режиссер? И какая выгода? Сандей. На следующий день ты оформил на Джену пропуск в Грезы, к которому привязал свой счет.

— О нет, — Сандей уперся лбом в ладонь, — у тебя все вверх дном, какой-то извращенный ход мыслей. Она не просила денег. Ничего не просила вообще. Это была моя идея сделать ей пропуск. Она попросила просто показать ей Золотой миг. И почему ты решила, что она прямо подружка Лэмпорта? Она знает, кто он, в Рифе все друг друга знают.

— Пруди просто хочет сказать, чтобы ты… — подал голос Берт, но Сандей не стал его слушать.

— Все, хватит! Начнем с того, кто вас вообще сюда звал? Как вообще можно себя так вести — будить людей посреди… который час? У меня дела в Грезах незаконченные!

— Сейчас половина восьмого вечера, — извиняющимся тоном сообщил Берт.

— Вот именно! У меня встреча. Все, пока, я обратно в Грезы. Кто меня разбудит, узнает, как ужасен гнев Великого Настройщика! — Сандей подошел к стене, открыл встроенный ящик и вытащил блистер таблеток. Проглотив парочку, он снова залез в чашу и, стоя в ней, упер руки в бока, показывая, что ждет, пока друзья уйдут.

— Это ты сам себя Великим назначил? — буднично поинтересовалась Пруди, листая что-то в телефоне и не собираясь никуда уходить.

Слова Пруди настолько вывели Сандея из себя, что он был готов немедленно отправиться в Риф. Что было крайне глупо, потому что где именно искать Джену, он не знал. Она сказала, что «приходит» в магазин Кирка. Днем она была там, но сейчас уже вечер. Она сказала, что жила в Театре, но это было раньше. Кроме того, ему надо было проверить, привезли ли купленные утром телевизоры, и установить в них пузыри грез. И еще надо было попробовать прогнать хотя бы разок получившиеся записи.

Поэтому вместо Рифа Сандей отправился в Золотой миг, в отель «Кловер».

Каскадная люстра в лобби все так же отбрасывала золотые блики на черные мраморные колоны, но игра света, которая обычно нравилась Сандею, не вызывала ничего, кроме рези в глазах и желания проморгаться. Прожилки на мраморе не складывались в узоры и, словно нитки, торчали невпопад. Ковровые дорожки морщинились, зеркала казались водянистыми, и даже воздух был каким-то тусклым.

Ничего не изменилось с того времени, когда они были здесь вдвоем с Дженой, но все стало неприятным. Его взгляд, заостренный внутренним беспокойством, выхватывал несоответствия, будто кто-то слегка сдвинул идеальную картинку.

Сандей покачал головой, отклоняя предложение помощи портье, и направился к арке, ведущей вглубь отеля.

«Все как всегда», — твердил себе Сандей, стараясь заглушить нарастающий гул тревоги под ложечкой. Но что-то точно было не так.

Коридор за лобби был длинным и тихим, Сандей не слышал звука собственных шагов. За ним попятам шло предчувствие, что завтрашнее веселье обернется чем-то иным. Самым ужасным было чувство, что он не знал, чего ждать.

Дверь в банкетный зал была приоткрыта, Сандей толкнул ее и остановился на пороге. Зал тонул в полумраке, освещенный лишь уличным светом никогда не спящего Золотого мига. Огромное помещение стояло тихое и полупустое, замерев в предвкушении.

Часть реквизита все еще была не распакована и стояла в коробках. Телевизоров было всего пять, и Сандей застонал от разочарования. «Почему Элдридж не мог привести сразу все семь… Ладно, начнем с того, что есть». Он начал доставать телевизоры из коробок.

Три телевизора были тяжелыми, массивными, с выпуклыми экранами и громоздкими ручками для настройки. Еще два были переносными, в серых элегантных пластиковых корпусах. У них не было манипуляторов, похожих на руки и ноги, и они совсем не походили на привычные Сандею телевизоры.

Он снял заднюю панель с одного из серых «малышей», достал из коробки пузырь и поместил его внутрь корпуса. Голубоватый шар словно прилип к контактам, став частью механизма. И в тот же миг его матовая поверхность вспыхнула изнутри. Эмоция, заключенная внутри шара — сухой жар софитов, давящий гул бас-гитары, бьющее через край ликование, — дрогнула и вырвалась наружу. Это был обрывок чистой, неконтролируемой эйфории, вырванный из самого сердца концерта. Машина ожила, впитав в себя энергию толпы. Теперь она была готова транслировать ее обратно, создавая иллюзию безграничного единства. То, что нужно для унисона.

Сандей рассчитывал быстро покончить с установкой пузырей грез, но провозился с телевизорами больше часа. Когда он закончил и вкрутил на место все винты, то заметил, что тревога отступила, смытая чужим заразительным восторгом. Он подался собственным манипуляциям и удовлетворенно улыбнулся. Именно это состояние он и хотел настроить — миг духовного подъема, когда толпа становится единым организмом, податливым, внушаемым и готовым следовать за любым ритмом, который ей зададут.

Если он смог убедить себя, убедить остальных не составит труда.

«Это сработает», — наконец-то он вздохнул с облегчением.

Что бы ни задумал Лэмпорт, ему не преодолеть унисон. Он сам с радостью сольется с ним и будет в восторге от успеха клана Ирисов, даже если изначально у него были другие планы. Мэйвен получит свой контракт. Почему он вдруг в этом усомнился? Мало ли кто строит козни и плетет интриги за спиной у Семьи. Их имена не имеют значения, а их возня обречена на провал. Его план идеален и не может дать осечку. Потому что не зависит от Гармонии. Настройка без настройки. Абсолютная вершина, пик мастерства.

— Сегодня вы выглядите как-то иначе, — сказал Мартин Голдбейн, поблескивая прямоугольными очками в серебристой оправе.

Место для встречи он выбрал сам — скромный ресторан на крыше небоскреба на Границе Грез. Причин у такого выбора было две — отличные виды на розово-голубой закат и возможность за умеренную сумму полностью закрыть ресторан на частное обслуживание. «Полностью» означало, что на веранде не было никого, кроме самого Голдбейна, его гостя и его охранника. Еду и напитки Голдбейн привез с собой.

— Новый день, новый образ, — улыбнулся темноволосый молодой человек в классическом двубортном сером костюме. — Я здесь не как театральный режиссер, я здесь как человек, который хочет вам помочь. О, — он поднял ладонь, — у вас масса вопросов, и главный из них — почему вы должны мне доверять. — Он расстегнул пиджак и потянулся к внутреннему карману. Охранник тут же дернулся в его сторону, но Голдбейн жестом приказал ему не вмешиваться. — Вы знаете, что это? — Собеседник Голдбейна поставил на стол небольшую статуэтку в виде цветка с сидевшей на одном из лепестков бабочкой.

Голдбейн скрестил руки на груди и закинул ногу на ногу.

— «Бабочка и цветок», я полагаю.

— Предмет залога по кредитному договору. Только у Ирисов его нет. В музее хранится копия. Разумеется, очень дорогая, безупречно выполненная, шедевр ювелирного искусства. Но она не работает. У Ирисов настоящей реликвии никогда и не было. Это реликвия моего клана, клана Мотыльков. О, вы никогда не слышали про такой клан? — Молодой человек небрежно откинулся на стуле, в то время как Голдбейн напряженно бегал глазами с его лица на статуэтку и обратно.

— Мы слышали, — сказал Голдбейн, практически не разжимая губ.

— И догадывались, что у Мэйвен Эллис … реплика?

— Догадывались. — Голдбейн скупо кивнул.

— И в общих чертах имеете представление о том, зачем она устраивает завтра вечеринку?

Голдбейн снова кивнул, но уже не так уверенно.

— И про Настройщиков все знаете?

Лицо директора Голдбейна продолжало оставаться все таким же круглым, приятным и непроницаемым.

— Ну и, конечно же, — продолжал энергичный молодой человек, — сложили один с двумя. Реликвии у Эллис нет, но есть вечеринка с Настройщиком.

— Мы предвидели такой вариант. Как я могу к вам обращаться?

— Я не представился, прошу прощения. Мое имя Йоаким Лэмпорт, можете звать меня Джек. Я единственный законный наследник клана Мотыльков. Клан считается исчезнувшим, но, как видите, это не так. Я еще жив. Если вы все предусмотрели, — Джек взялся за основание статуэтки, — мне нечего…

— Подождите, — прервал его Голдбейн. — Разрешите? — Он протянул руку к хрустальному цветку и приземлившейся на лепесток бабочке.

— Разумеется, прошу. — Джек снял бабочку с лепестка и протянул Голдбейну. В глазах директора мелькнуло удивление. — Цветок — подставка. Реликвия, конечно же, мотылек. Хотя он и называется бабочкой, но на самом деле это мотылек. Я знаю, что Корпорация интересуется реликвией, которая сыграла свою роль во время войны за независимость.

— Во время мятежа в колонии…

— В результате которого Пенакония приобрела независимость, не будем спорить о словах. Клан Мотыльков сыграл свою роль. И этот мотылек нам помог. Вы можете купить его у меня.

Голдбейн вздрогнул и чуть не выронил вещицу из рук.

— Я… — Он все-таки аккуратно опустил мотылька на скатерть и вытер лоб. — Я связался с директором Кир, она будет через пару минут.

Ровно через две минуты стеклянный панорамный лифт доставил на крышу напарницу Голдбейна — Равенну Кир. После обмена приветствиями она села за стол между Голдбейном и Лэмпортом.

— Как мы можем быть уверены, что это не очередная фальшивка? — Госпожа Кир сразу перешла к сути, указав на мотылька, которого Голдбейн положил ей на тарелку.

— Очень просто. Но начать надо с Настройщиков…

— Начнем с бабочки, — отрезала Кир.

— Это мотылек, — вздохнул Лэмпорт. — Он насылает безумие. Это единственный способ противодействовать настройкам. Безумие небольшое, две-три минуты, максимум пять. Звучит, может быть, неприятно, но безумие — это гарантия, что вы не сольетесь вместе со всеми во время унисона.

Директора сидели молча, неотрывно уставившись на Лэмпорта.

— Унисон — это такая настройка, — пояснил Джек, заметив их реакцию. — Особенная. Особо мощная. Для особых гостей. Для вас то есть. Унисон, полное слияние, все как один. Понимаете?

— Семья не пойдет на такое, — возразила Кир. — Они не любят риск.

— Семья готова на многое ради кредита. Но у нее нет реликвии. Корпорация готова на многое ради реликвии. Но не доверяет Семье. Все противоречия будут разрешены, когда Настройщик создаст унисон. Сомнения… пф-ф-ф… они исчезнут. Развеются сами собой. — Джек подул и показал рукой, как улетят прочь все разногласия и конфликты. — Несогласных не будет. Мы все как один, мы — большая Семья.

— Значит, — медленно проговорил Голдбейн, снимая и протирая салфеткой очки, — все дело в Настройщике. Надо устранить Настройщика. На пару дней. Пока не разрешится ситуация с договором.

— Боюсь, — уклончиво начал Лэмпорт, — это не так-то просто…

— Подумайте, Мартин! — вспылила Равенна Кир. Складывавшаяся ситуация ее сильно беспокоила, и беспокойство проявлялось в гневе. — Он вас заунисонит прежде, чем вы успеете подойти к нему на сто метров. Нам нужна бабочка. Мотылек. Что вы хотите взамен?

Лэмпорт слегка улыбнулся. Наконец-то разговор начал развиваться в нужном ему русле.

— Место за столом. Восстановление в правах клана Мотыльков как одного из главных кланов Пенаконии. Со всеми вытекающими последствиями. Признание, что клан существует. Я хочу лишь то, что принадлежит нам по праву. Участие в управлении…

— Это политическое требование. Корпорация не занимается политикой. Тут мы не сможем вам помочь.

— Инвестиции Корпорации — лучшая поддержка моих политических требований. Это гарантирует мне и моему клану официальный статус и публичность. Клан Мотыльков был забыт и стерт из истории Пенаконии, выброшен за борт. Все противоречия были сглажены, все расхождения в документах — приведены к единственной версии. Все настроено так, что влияние поделено между пятью кланами, и вся Пенакония согласна, что кланов пять. Много поколений мы были призраками. Заключение договора не с Эллис, главой клана Ирисов, а с Лэмпортом, главой клана Мотыльков, будет означать начало нашего возрождения.

— Я… кхм… — кашлянул Голдбейн, — немного знаю историю Пенаконии и в курсе, что изначально кланов было семь. Но мы не можем вмешиваться во внутренние дела Семьи.

— Да хватит уже… конечно же, можем. Мы занимаемся этим постоянно по всей галактике. Поддержка Мотыльков ослабит Ирисов, Ирисы — главные союзники Дубов. Небольшая междоусобица, которую предлагает молодой человек… — Кир пристально посмотрела Лэмпорту в глаза. — Вы же не думаете, что за столом кто-то подвинется ради вас? За место придется бороться. Борьба может стать вооруженной. Вы готовы к этому? — Ее острые пальцы забарабанили по столу. Между строк читалось, что вооружение Лэмпорту придется закупать у КММ. — Немного насилия в волшебной стране, м?

— Если Корпорация обеспечит материальную поддержку, то разумеется. — Он был не в том положении, чтобы говорить «нет» директору Корпорации. — Я готов на все, чтобы вернуть величие нашего клана.

— Но вы говорите, что вы последний из клана? Откуда возьмутся другие Мотыльки? — спросил Голдбейн.

— Членство в клане не передается по наследству. В клан можно вступить. Как в партию. На основе свободного волеизъявления.

— Вот оно как… — протянул Голдбейн.

— Для этого ему и нужны деньги. — Кир кинула на коллегу уничижительный взгляд. — Чтобы купить сторонников. Кто-то будет идейный, кто-то — на зарплате. В целом ничего нового, конечно, но я не ожидала столкнуться с чем-то подобным на Пенаконии. Не могу отрицать, что Корпорация заинтересована вашим предложением.

Глаза Равенны Кир блестели, как будто она уже в уме подсчитывала прибыль Корпорации от будущей войны кланов. Любое ослабление Дубов, правящего клана Пенаконии, было на руку КММ, мечтавшей вернуть утраченный контроль над бывшей колонией. Джек заметил, как в глазах директора мелькают бесконечные подсчеты личной выгоды, и усмехнулся про себя.

— Сейчас главное — не допустить унисон. — Голдбейн был настроен скептически по отношению к отдаленным политическим преимуществам, но очень серьезно к тому, что Семья может вынудить директоров КММ подписать документы вопреки их воле. Репутационный ущерб от такой сделки, даже если позже она будет оспорена, будет невероятным. Равенна Кир была нацелена на максимальную выгоду, Мартин Голдбейн — на максимальную безопасность.

У Лэмпорта были свои причины, чтобы не допустить унисон.

Он вспомнил Мэйвен — ее экспрессивно прижатую к груди руку с выгнутой кистью, блестящие золотистые волосы, белое поднятое плечо, спокойную полуулыбку и жесткий взгляд ярко-синих глаз. «Мы — Семья, гармоничный аккорд. Вплети свой голос в наш радостный хор». Лэмопрт вздрогнул и непроизвольно потер лоб. Воспоминание было слишком сильным, как будто все произошло только вчера.

— План очень простой. Вы воспользуетесь реликвией, я покажу, как ее активировать. Это защитит вас от настройки, докажет, что у Ирисов нет предмета залога, освободит вас от обязательства заключать с ними договор. Вас, наверное, беспокоит, как безумие будет выглядеть со стороны. — Кир это мало беспокоило, а вот Голдбейна — весьма. — Приятного будет мало, сразу предупреждаю. Но ничего смертельного. Ничего, с чем бы не справились такие сильные люди, как вы. Радиус действия у реликвии небольшой. Имейте это в виду, когда будете планировать свое сопровождение

Уход Лэмпорта оставил за собой легкий шлейф театральности, как декорация, которую забыли убрать со сцены.

Директор Кир стояла на самом краю крыши, облокотившись о кровельное ограждение. У нее не было ни одной причины доверять Лэмпорту. Причин доверять Голдбейну у нее тоже не было. Но ей была нужна сделка. Выдача такого крупного кредита повышала ее рейтинг эффективности в Корпорации. Кто из кланов получит деньги, ей было все равно. Вмешательство нового клана даже было ей на руку. Если она убедит Совет директоров, что выдача кредита Мотылькам дестабилизирует Пенаконию, ее авторитет только вырастет.

— Почему Мотылек? У Корпорации есть средства противостоять настройкам. Пусть и не такие изящные. — Она подошла к столу и села напротив Голдбейна на стул, где только что сидел Лэмпорт.

Голдбейн положил приборы ровно, параллельно краю тарелки. Это движение было слишком выверенным, чтобы быть случайным.

— Это не ваша зона ответственности, Кир.

Кир выдержала паузу. Внизу город переливался, как витрина роскошного торгового центра. Из-за паузы возникло ощущение, что стекло между ними становится толще.

— Это моя сделка. Моя подпись первая. Это значит, что я первая в ответе.

Голдбейн медленно снял очки и принялся протирать линзы, избегая ее взгляда.

— Это не вопрос экономики, Равенна, — наконец произнес он глухо.

Голдбейн тяжело вздохнул, будто сдавая позицию под натиском. Он посмотрел на розово-голубой горизонт, где таяли последние отсветы заката.

— Для вас это кредитный договор. Для меня — предлог для визита на Пенаконию. У меня есть особое поручение.

Кир нахмурилась.

— Я возглавляю Отдел анализа рынка и конкуренции, — продолжил Голдбейн, и в его голосе прозвучала горькая ирония. — Красивое название, не правда ли? На деле же мы занимаемся устранением конкуренции. Любыми средствами. Во имя Сохранения. И сейчас я ищу здесь особых… конкурентов.

— Конкурентов? На Пенаконии?

— Именно здесь. — Голдбейн повернулся к ней, и в его обычно непроницаемых глазах мелькнуло что-то острое, почти тревожное. — Здесь раньше была тюрьма, построенная Корпорацией. Сейчас на ее месте — Большой Театр, но в глубине, на нижних уровнях мемории, ничего не изменилось. Кто-то или что-то, помещенное в стазисную капсулу, все еще там. В седьмом сне. У самого источника первичной мемории.

— Кто? — ахнула Кир.

— Кто бы это ни был, мы не хотим, чтобы призраки прошлого вышли наружу. Сохранение не хочет.

— Но…

— Но ничто не вечно, кроме Стены, которую строит наш Повелитель. Мемория — не самый прочный материал. В ней есть разрывы. Как внутри конструкции Театра, так и между Миром Грез и Реальностью. Их создает Энигмата, прочно обосновавшаяся на Пенаконии. Сквозь разрывы исходит сила пути, который был проклят и забыт. Призраки пути Порядка.

Равенна замерла. Путь Порядка считался исчезнувшим. Тревожные слухи, что его последователи никуда не делись, обычно сопровождались нервным хихиканьем, яростным отрицанием и желанием поскорее забыть. По преданию, когда-то очень давно Сохранение и Порядок были союзниками в войне против Распространения и Ненасытности. Но что-то случилось. Исчезли Ненасытность, Распространение и Порядок, а Сохранение осталось. Последователей Сохранения не особо заботило, что произошло, главное, что они и их эон уцелели. У Сохранения появились новые союзники, в том числе Гармония. Ворошить прошлое было совершенно не в интересах Корпорации.

— Но при чем здесь реликвия?

Голдбейн достал Мотылька — маленького, почти смешного в его больших пальцах. На поверхности крыльев дрожали отблески огней, и казалось, что внутри действительно шевелится что-то живое.

— Безумие, которое она вызывает, ломает большинство систем саморегуляции. Ломает Гармонию и защитные протоколы Мира Грез. Ломает человека. Но есть те, на кого она не действует. Те, кто не впадают в искажение.

— Последователи Порядка… — прошептала Кир.

— Я должен найти их и обезвредить, — тихо сказал Голдбейн. — Это моя работа. Кредитный договор здесь действительно не главная цель. Я должен найти угрозу.

— Но почему Порядок… если он есть, что еще не факт, вы еще никого не нашли… но допустим… почему Порядок — угроза Сохранению?

— Порядок… — мрачно сказал Голдбейн и замолчал. Он произнес слово так, будто пробовал на вкус что-то запретное. — Слишком хорош. Слишком хорош для этого мира. Где появляется Порядок, все вокруг становится Порядком. Где Сохранение удерживает, Порядок перестраивает. Там, где мы сохраняем баланс, Порядок задает иерархию. Порядок способен создавать правила быстрее, чем мы ставим подписи. А это означает, что на вершине пирамиды рано или поздно окажется кто-то один. Нет места для двоих. Поэтому, если мы не хотим оказаться внизу, нельзя допустить возрождение Порядка.

Кир усмехнулась. Голдбейн впервые за весь разговор показал эмоцию. Зависть.

— Если в мире будет Порядок, Стена будет не нужна. Строитель Стены будет не нужен. Мы с вами…

Кир чуть откинулась на спинку кресла.

— Кредиты всегда нужны. Деньги — это числа, числа — это счет, математика — это Порядок. За мой отдел не переживайте.

— Вы слишком… легкомысленно смотрите на такие вещи, — с явным неудовольствием процедил Голдбейн. Еще немного, и он бы решил, что Кир тоже представляет угрозу.

Директор отдела стратегических инвестиций немного помолчала, потом тихо спросила:

— И что вы собираетесь делать с теми, на кого реликвия не действует?

Голдбейн ответил не сразу. Ветер шевельнул скатерть, где-то внизу взорвались фейерверки — слишком не вовремя, слишком празднично.

— Вы не обязаны знать.

Кир встала. Медленно, без резких движений. Ее стул мягко скользнул по полу.

— Вы для этого взяли с собой боевого робота?

Голдбейн ничего не ответил. Ответ был очевиден и поэтому не нужен.

— Вы точно следуете пути Сохранения, а не Охоты? — продолжила Кир с издевкой. — Впрочем, путь не имеет значения. Если вы устроите публичный инцидент на Пенаконии, не прикрыв его документами, не прикрыв отчетностью и моей подписью, из охотника вы станете добычей Отдела внутренних расследований.

Она развернулась, сделала шаг, потом остановилась и добавила не оборачиваясь:

— Позвольте себе честность хоть раз в жизни. Назовите вещи своими именами.

Выйдя из ресторана, мужчина в сером двубортном костюме отправился к Строительному бюро, чтобы сесть в шаролет до Золотого Мига. В Золотом Миге он первым делом выпил залпом бутылку фиолетовой газировки и поинтересовался у хозяина уличного ларька, где сейчас торгуют фьючерсами на нефть. Торговец-пепеши рассмеялся и махнул рукой на закусочную с бургерами и картошкой-фри.

— Ага, — пробормотал Джек, — значит, переехали. Давно я не был в Золотом миге, все поменялось, и не узнать. В бургерной раньше сухогрузы фрахтовали, а теперь вон оно что…

Он пошел дальше и свернул с Магно-авеню на улицу Строителей Грез. Он помнил ее другой. Раньше она казалась меньше и тише. Дома были ниже. Витрины и магазины были на тех же местах, но без неоновых вывесок и мигающих рекламных указателей. Товары были не такими яркими, а покупатели не такими взыскательными.

В стекле витрины «Кэрротс» он увидел отражение стройной галовианки с тщательно уложенными золотыми волосами. На ней был клетчатый костюм-двойка, слегка ретро, сейчас такие уже не носят, а рядом стоял взлохмаченный темноволосый мальчишка в рваных джинсах, дергавший ее за руку, пока она разговаривала с продавцом. Джек отвел глаза и поспешил пройти мимо. В следующей витрине она мелькнула снова — другая прическа, другое платье, другой мальчик рядом с ней. На этот раз платье было дорогим, руки обвиты бриллиантовыми браслетами, мальчик с серебристыми волосами был аккуратно одет и причесан и держался чуть в стороне. Джек встал спиной к стеклу и с трудом упер взгляд в противоположную сторону улицы. Что-то мешало ему в левом глазу, нет, сразу в обоих, что-то мешало ему отчетливо видеть двери и вывески на другой стороне.

— Страховку не желаете приобрести? — страховой агент привлек его внимание и спас от отражений прошлого. — От пожара, наводнения, нашествия саранчи…

— От разбитого сердца можете застраховать? — с трудом улыбнулся Джек.

— Можем составить договор, — тут же с готовностью кивнул агент. — Можно застраховаться от всего, кроме войны эонов. Надо только подробно описать страховой случай.

— В другой раз. — Джек похлопал агента по плечу. — Случай уже наступил. Прости, приятель, я пойду.

— Как знаете, — пожал плечами агент. — В следующий раз будет дороже. Сердца сейчас уже не те, сами понимаете, бьются сплошь и рядом каждый день.

Вместе со смехом из Джека хлынули слезы.

— Карточку мою возьмите. — Агент сунул Джеку белый прямоугольник картона. — У меня и офис есть, над антикварной лавкой, на втором этаже. — Джек взял карточку, сунул ее в карман и стал переходить улицу. — Так-то от всего застраховаться можно, — продолжал агент. — От роковых ошибок тоже страхуем. От встречи с неизбежным. От трагических финалов.

Джек обернулся и посмотрел на подростка в малиновом костюме на вырост со значком в виде черного кота на лацкане.

— «Термс и Клозис», прямо над господином Элдриджем, второй этаж! — крикнул мальчишка и помахал Джеку рукой.

Джек отвернулся и пошел вдоль витрин, стараясь в них не заглядывать. Но какая-то фигура мелькала впереди на тротуаре, быстрым шагом направляясь к той башне Кловер Плаза, где находился отель. Те же серебристые волосы и нимб на затылке. Новый Настройщик. Тот самый, которого он видел сегодня утром. Любимый сын Семьи… «наша звездочка», — сказал ласковый голос из прошлого. «Как ты можешь? Как ты могла?» — ему хотелось кричать на рекламные баннеры, на которых фотомодели пытались копировать ее стрижку, укладку и форму бровей. «Его ты тоже зовешь звездочкой? Как мило. Нашла мне замену? Чего я хочу? Чего я хочу взамен десяти лет жизни на свалке? Ничего. Только поблагодарить и сломать твою новую игрушку».

Собираясь уходить, он вдруг заметил в дверях девушку в деловом костюме со значком КММ на лацкане. Безупречный пиджак и изящная поза. Миловидная девушка. Сердце Сандея провалилось в абсолютную пустоту, на его месте осталась лишь невыносимая тяжесть. Кровь отхлынула от лица, ударив в виски оглушительным стуком.

«Как долго? — вопрос осколком вонзился в мозг. — Что она успела заметить и понять? Что ей надо?» Мысли неслись вихрем, разрывая его на части. Адреналин кричал ему «беги», но ноги будто вросли в паркет. Пересохшими губами он улыбнулся и заставил себя встретиться с девушкой глазами.

«Политика — тот же театр», — внезапно сказал внутри него мягкий баритон, как будто его владелец стоял у Сандея за плечом. «Потому что все играют отведенные им роли?» — спросил детский голос. Его собственный. «Потому что хорошего режиссера никогда не видно на сцене», — все так же мягко ответил голос, и Сандей почувствовал, как эта мягкость, забота, опека режут его пополам. Он провалился. Обнаружил себя. Не перед кем-нибудь, а перед КММ. Он не оправдал возложенных надежд. Самое горькое разочарование для всей Семьи. Настройщик без Гармонии.

Улыбка, отточенная до автоматизма, слегка приподняла уголки его губ, скрывая бурю под тонким слоем льда. Незаметным движением за спиной он повернул регулятор на сером телевизоре, чтобы включить его и базовое ощущение единения.

— Я услышала какие-то звуки, решила зайти, — простодушно сказала девушка, делая шаг внутрь зала. — Здесь будет вечеринка? Очень жду с нетерпением! — Ее глаза с любопытством рассматривали Сандея. Телевизоры ее совершенно не интересовали.

— Да, — ответил Сандей с кивком.

— Признаться, я немного волнуюсь. Говорят, вечеринки на Пенаконии — это нечто совершенно особенное.

«Точно, откуда ей знать? Она же вчера прилетела!» Ледяной ком в груди Сандея начал таять, он снова мог дышать. Облегчение вызвало легкое головокружение.

— Семья рада каждому. — Он приложил руку к груди, чтобы подчеркнуть искренность своих слов. Или как человек, который показывает, где болит. — Не стоит волноваться. Чувствуйте себя как дома.

Транслируемый тон работал. Она его не слышала, но чувствовала. Сандей уловил отзвук того, что чувствовала девушка. Она хотела познакомиться с ним поближе.

— А, вы член Семьи? Я сразу так и подумала. Я Вивиан, Вивиан Ламот, секретарь директора Голдбейна. — Она протянула руку, и Сандей с промедлением ответил на рукопожатие. — Вы из клана Мотыльков?

У Сандея перехватило дыхание. Весь мир резко качнулся и сузился до лица улыбающейся девушки. «Опять Мотыльки! Откуда…»

— О… Вы уже встречались с кем-то из клана Мотыльков? — спросил он, не отрывая взгляда от ее глаз и не отпуская ее руку.

— Да, то есть не я лично, директор Голдбейн. — Вивиан неуверенно поправила прядь светлых волос. — Надеюсь, я ничего не путаю. Простите, я плохо разбираюсь в названиях кланов. Но залог предоставит клан Мотыльков. Я на самом деле всего лишь второй секретарь, — она хихикнула, — мне такие важные вопросы не поручают, поэтому у меня свободное время.

— Вы правы, названия… бывают запутанными. — Сандей вытянул руку, предлагая Вивиан пройти вперед и направиться в сторону бара, откуда доносилась музыка.

Воздух в баре был густым от смеси ароматов дорогого табака, духов и Услады.

Легкий джаз переплетался с веселым гомоном нарядной публики, беззаботный смех и звон бокалов наполняли пространство. Все вокруг — от расслабленных поз гостей до играющих бликов на столешницах — дышало атмосферой роскоши и полного отрешения от забот. Сандей усадил Вивиан за барную стойку, дал знак бармену, чтобы тот развлек гостью, и вышел из «Кловера».

На следующий день весь Золотой миг вибрировал от предвкушения вечеринки в отеле «Кловер». Сквозь стеклянные двери на улицу вырывался нарастающий гул голосов, звон бокалов, смех — симфония беспечности и праздника. Зеркала в лобби множили и без того многочисленную толпу, отражая калейдоскоп нарядов. Вспышки камер выхватывали улыбки, модные стрижки, дорогие аксессуары и напряженные взгляды, так или иначе скользившие к массивным дверям банкетного зала. Они были пока закрыты. За ними царила тишина, рождавшая самые невероятные слухи.

Имя Мэйвен Эллис витало в воздухе, смешиваясь с ароматом джина, духов и пудры. Ее вечеринка была не просто мероприятием. Это был пропуск в сливки общества — билет в знакомства, разговоры, в чужие улыбки, в чужие долги. Те, кто его не получали, потом годами рассказывали, что на самом деле им и не хотелось. Те, кто получали, держались, затаив дыхание, словно уже вошли в историю.

— Говорят, Мэйвен выписала целый оркестр, «Грезавиль бразерс», тот самый! У них контрабасист играет, стоя на стуле, а еще он постоянно крутит и переворачивает инструмент!

— Я слышала, что красная ковровая дорожка из особого материала. Пройдешь — и вспомнишь то, чего с тобой никогда не было.

— Я бы не стал верить подобным сплетням. Все это говорили еще десять лет назад и каждый раз повторяют перед каждой вечеринкой госпожи Эллис. — В отличие от большинства молодой мужчина с красным галстуком-бабочкой не терял голову от ажиотажа. Он выглядел слишком безупречно для этого — уложенные черные волосы, ровная осанка, голос спокойный, как у человека, который точно знает, где в сценарии эпизод, в котором оппонент кубарем катится вниз по лестнице. Светские сплетницы тут же переключили все внимание на него.

— Нет, нет, сегодня день дебютов. Сегодня здесь столько новых, молодых лиц. Это не просто вечеринка, это выход. Первое появление. Понимаете?

В одном из зеркал на мгновение мелькнуло странное отражение — круглый фиолетовый отблеск — и тут же исчезло, словно его никогда не было.

— От неизвестности у меня мурашки по коже! — воскликнула красотка, теребя длинную нить жемчуга, но мужчина ее уже не слушал.

Он отошел подальше от дверей в банкетный зал, словно его совершенно не интересовало, что там происходит. Он не смотрел на двери, он смотрел на людей.

Голдбейн посмотрел на часы на серо-синей стене, и они показали пять минут до выхода. Через пять минут он должен выйти из спальни, чтобы перейти в гостиную, чтобы погрузиться в чашу сновидений и отправиться на мероприятие в отеле «Кловер». Из отеля в отель. Отель в реальности, отель в Грезах, затем автомобиль, сделанный из мемории, и вечерника в еще одном отеле, сделанном из мемории. Все это казалось Мартину Голдбейну ненужным хождением по кругу, но именно так жила вся Пенакония. Вся космическая станция на орбите Асданы была одним гигантским отелем и поддерживающей его инфраструктурой. Хотя на самом деле она была тюрьмой. Что-то внутри директора Корпорации не давало ему смириться с независимостью Пенаконии, провозглашенной уже больше трех сотен лет назад.

На кофейном столике перед ним стояла чашка, расписанная лазурью и золотом в геометрическом стиле, и лежали карточки с именами и фотографиями основных действующих лиц — главы пяти кланов и их вторые лица… правые руки… Голдбейну было не до изящных оборотов. Ему необходимо было найти, кто в верхушке Пенаконии поддерживал Порядок.

Его взгляд остановился на фотографии молодого темноволосого галовинца в очках и с широкой улыбкой. Господин Вуд, глава клана Дубов. Очевидно, фотография была старше Голдбейна минимум раза в два. Как сейчас выглядит Вуд, никто не знал. Кто-то говорил, что он высокий, широкоплечий, с громовым голосом и черными, как уголь, пронзительными глазами. Один взгляд — и ты раздавлен, прикован, не можешь пошевелиться. Кто-то, наоборот, утверждал, что он весьма среднего роста, худощавый, скрывает седину и какой-то физический недостаток. Что глаза у него светло-серые, что поймать его взгляд практически невозможно, но если поймал — проваливаешься сквозь землю и на следующий день тебя находят на противоположном конце Пенаконии. Голдбейн отложил карточку в сторону. Скорее всего, все слухи о себе Вуд распускал сам. Встретиться с ним Голдбейну так и не удалось. Карточку он отложил в сторону, потому что образ всемогущего главы, скрывающегося в поместье и практикующего запрещенный путь, был слишком… В нем все было слишком. Он словно кричал: «Да-да, вот же он — эксцентрик, фанатик, мистик, оккультист, манипулятор!» Все было вопиюще очевидно, а значит, очень далеко от истины.

Карточку Вуда-старшего Голдбейн закрыл фотографией Вуда-младшего. Наследник. Представитель золотой молодежи. Всегда на виду. Абсолютный «мне нечего скрывать». Фотография была сделана скрытой камерой в одном из публичных мест, скорее всего, в каком-то ресторане. Сандей что-то жевал и жестикулировал, как будто одной рукой указывал на себя, а другой подзывал кого-то. Сложности со скрытой камерой Голдбейн так и не оценил, недостатка в фотографиях Сандея не было.

Голдбейн достал Мотылька и положил на столик, прямо на разложенные фотографии. Реликвия, разумеется, не работала с изображениями, но Голдбейну было приятно осознавать, что она тут, рядом, и в нужный момент поможет найти скрытую неизвестную.

Сандей был наследником Дубов и при этом доверенным лицом Ирисов. Госпожа Эллис считала его своим воспитанником. Встреча с ней произвела на Голдбейна хорошее впечатление. Сильная женщина, готовая на все ради успеха, процветания и денег. С ней все было или казалось понятным. Она хотела отремонтировать Театр, сквозь трещины в котором просачивались те самые знаки Порядка. Она хотела починить и заработать. Голдбейн уважал таких людей, даже если был не согласен с их методами. У Эллис была дочь, Шивон, Голдбейн покрутил ее фотографию в пальцах и спрятал под низ, под фотографию матери. Шивон не была амбициозна и в делах клана не участвовала. Подростком она выступала, снималась или что-то в этом роде, потом бросила. Мать в ней разочаровалась и оставила в покое. Чем сейчас занималась Шивон, Голдбейну не представлялось важным. Просто еще одна представительница золотой молодежи, решившая сыграть в «меня никто не понимает». Даже если она и следовала Порядку, значения это не имело, она сама значения не имела.

Господин Уиттейкер, глава клана Дроздов, производил совершенно заурядное впечатление. В мягкой серой шляпе и красном галстуке, казалось, он сейчас встанет, подхватит под мышку папку с чертежами, приподнимет шляпу в знак прощания и сольется с толпой. Он мог бы быть главой архитектурного бюро, но не главой клана. Не на Пенаконии. По всей логике именно он должен был быть тайным последователем Порядка хотя бы потому, что на это ничто не указывало. Кто, как не он, знал строительные технологии Мира Грез и имел возможность изучить чертежи Большого Театра? Его клан — архитекторы, строители, инженеры, технологи. Разрывы — их специальность. Они их чинили. Очевидно, могли и создавать. С сомнением Голдбейн придвинул фотографию Уиттейкера поближе. Что-то все-таки не сходилось. При наличии возможностей глава Дроздов не походил на человека, готового ими воспользоваться. Двое его детей были слишком малы, чтобы заниматься политикой или следовать какому-либо пути.

Господин Уайатт, глава клана Гончих, смотрел на Голдбейна с фотографии с откровенным подозрением. Один его глаз был открыт шире, чем другой. Широко открытый глаз как будто говорил: «Даю тебе пять минут, чтобы раскаяться и во всем сознаться». А прищуренный предупреждал, что Голдбейну не поздоровится, никому не поздоровится, если он решил сунуть нос, куда не следует. Если он следовал Порядку, то не стоило рассчитывать вывести его на чистую воду за пару дней. Это был бы достойный противник, но Голдбейн приехал не на соревнование.

Глава клана Люцерны, Отто Альфельд, известный как Оти Аль-Фальфа, или Старый Оти, принадлежал к расе пепеши и больше походил на сказочное существо с шикарной седой шевелюрой и в изумрудно-зеленом костюме, чем на политика, банкира, дельца или последователя какого бы то ни было пути. Оти был одиозной фигурой. Он с детства заикался и с трудом мог выговорить собственную фамилию. «Аль-Фальфа» была детской дразнилкой, которая прилипла к нему и с которой он не собирался расставаться. Наоборот, он просил называть себя именно так. Превратил недостаток в знак силы и нес его с гордо поднятой головой, словно фамильный герб. Клан Люцерны стал неформально называться клан Аль-Фальфа. Его глава был самым богатым человеком на Пенаконии. За фасадом добродушного, чудаковатого старика таилось много секретов, возможно, даже склонность к Порядку. Старый Оти был приглашен на вечеринку в «Кловере», который ему и принадлежал. Он никогда не упускал возможности, никакие. Если бы он оказался тем самым, кого искал Голдбейн, Голдбейну пришлось бы сильно пожалеть.

Были еще двое. Карточка с именем и без фотографии, на которой было написано «Уиспер, ПСБ»; больше информации Голдбейну и его помощникам собрать не удалось. Он знал только, что это мужчина, галовианец, возможно, друг или по крайней мере соратник Вуда. Возможно, — он снова взял фотографию с Сандеем — его дочь была тем размытым пятном, которое загораживала рука Сандея на снимке. Вторым был Лэмпорт, Джек, или Йоаким, или как там его. Самопровозглашенный глава несуществующего клана, последователь Энигматы, охотник за чужими деньгами, парвеню и попросту мошенник. Уж кто точно никогда не имел никаких дел с Порядком, так это он.

Все они, кроме Уиспера и Вуда, будут на вечеринке. Насчет Уиспера он не мог быть уверенным, но, кажется, его не приглашали. Вуду Эллис, разумеется, отослала приглашение, но сто к одному, что он не явится. Четверо глав кланов, один наследник и один самозванец. И только самозванца Голдбейн не мог подозревать в связях с Порядком. Все остальные, если не прямо, то косвенно, если не лично, то через подчиненных, могли содействовать тому, что забытый путь набирал силу. Мотылек раскроет их. Может быть, не все ключевые фигуры сразу, но постепенно одного за другим Гольдбейн устранит всех и все, связанные с ними нежелательные риски. Он осторожно посадил фигурку Мотылька в коробку и спрятал в карман. Он был готов.

В банкетном зале, готовом принять гостей, все сверкало, но у Сандея было темно в глазах. Паркет под ногами казался холодным, мертвым озером, белые скатерти — саванами, сцена — его эшафотом.

Он еще раз нажал кнопку. Уже пятый или десятый раз. Серый экран не реагировал. Ни один из трех телевизоров, размещенных среди декораций сцены, не включался. Тишина оглушала.

Экран вспыхнул только у самого крупного, «Диктора» РКП, стоявшего в зале. Телевизор вспыхнул густой чернотой, в центре которой медленно взмахивал крыльями белый мотылек. Сандей замер, парализованный миллионом кошмаров одновременно.

«Привет, Настройщик. Я решил принять твое приглашение», — послышался негромкий мужской голос.

Экран взорвался взмахами сотен белых крыльев. Стая мотыльков ринулась на Сандея. Отступив, он поднял руки, чтобы прикрыть голову и лицо. Часть мотыльков оказались бумажными, еще часть и вовсе белыми пригласительными карточками, сложенными пополам. Пол уходил из-под ног. Он проваливался в самый худший из кругов ада — в неизвестность. У него не было ни сил, ни плана, ни времени, чтобы все исправить. Он не справился, не оправдал ожиданий. Его вычеркнут и забудут. Семья отвернется от его позора.

«Диктор» погас, и неожиданно включилась «Панорама» в обтекаемом бирюзовом корпусе. На экране появилось лицо Джека. «Всем, что у тебя есть, ты обязан Семье. Если ты чего-то не добился, в этом виноват исключительно ты сам. Знакомо? Победы — их. Поражения — твои. И когда ты упадешь, чьи руки тебя подхватят? Ничьи. Думаешь, ты первый, с кем это случится? Отнюдь».

Голос Джека был тихим, ровным и проникновенным, будто звучал прямо в голове у Сандея, а не доносился из динамиков.

Он не просто провалил план. Он позволил Лэмпорту превратить его собственный труд в оружие против него. Он не смог защитить даже это. Он был ненадежным.

Его ценность условна. Любовь Мэйвен, место в Семье, статус Настройщика держатся на хрупком условии — он полезен, он вместе со всеми вплетает свой голос в радостный хор. Он нужен, пока он Настройщик.

А Джена? Он ничем не сможет ей помочь. Захочет ли она вообще его видеть? Он пригласил ее на вечеринку, с которой его самого выгонят с позором.

Сердце казалось слишком большим и билось слишком быстро. Не в силах совладать с болью он прижал правую руку к груди, а левой развязал галстук-бабочку. На плохо слушающихся ногах он дошел до бокового выхода из зала. Рядом не было никого, на кого он мог бы опереться, да он и не хотел никого видеть.

Дверь с шумом распахнулась, впуская поток суеты — администраторов, официантов с подносами, музыкантов с футлярами, помощников с охапками цветов. Они были слишком громкими, неуместными и обыденными. Они нарушали его катастрофу. От одной мысли, что сейчас они подойдут ближе, его бросило в жар. Он даже не успел подумать. Он лишь повернул голову, и его воля, тяжелая как многотонный пресс, обрушилась на зал.

Воздух сгустился до состояния стекла, звуки оборвались на полуслове. Фигуры замерли в дверях в нелепых позах. Они пытались сделать шаг, опустить поднятую ногу, закричать или, наоборот, закрыть рот, но не могли. Те, кто шли за ними, наталкивались на них и тоже застывали.

Он вышел через другую дверь и снял контроль. Судя по звукам, кто-то упал, кто-то взвизгнул, кто-то закашлялся. Сандей пошел по коридору по направлению к лифту.

Подъем на лифте на сороковой этаж показался ему вечностью. Где-то здесь был номер, в котором Мэйвен готовилась к появлению на вечеринке, но он не помнил цифры. Коридор казался бесконечным, расстояния между дверями — непреодолимыми. Он не мог идти и едва стоял. Красная ковровая дорожка раскачивалась перед глазами. Вместо того чтобы идти, он приказал двери встать перед ним. Он почувствовал, как от его голоса вибрирует и сминается пространство. Порядок был последним, что у него осталось, и он усиливался с каждой минутой.

Дверь открылась, стоило ему только подумать об этом. Из глубины номера доносились приглушенные женские голоса. Визажист, парикмахер, еще несколько девушек стояли вокруг Мэйвен. Сандею было все равно, кто они и сколько их.

— Всем выйти, — сказал он гулким, давящим голосом.

Все кроме Мэйвен в ту же секунду прервали свои занятия и исчезли словно тени. Мэйвен поднялась из-за туалетного столика ему навстречу.

— Сандей? Все хорошо, милый? — Она сразу поняла, что с ним что-то не так.

— Нет. Я не могу создавать настройки. Гармония исчезла. — Слова слились в гул органа, низкочастотный рев двигателя, скрежет и лязг металлургического завода. Он говорил сердцем, сердце звучало Порядком. — Гармония — это ложь.

— Не говори так, милый. — Ее голос оставался мягким, но говорила она явно с трудом. — Все наладится. Мы все исправим, что-нибудь придумаем.

Она не была застигнута врасплох, она была напугана. Она смотрела не на него, а куда-то в пространство перед собой.

— Кто такой Лэмпорт? Предыдущая надежда Семьи?

— Нет, Сандей, все не так…

— Еще один Настройщик, не справившийся с двумя путями, еще один бывший Настройщик, не оправдавший ожиданий и вычеркнутый из семейной книги? Такая же твоя ошибка, как и я.

— Что ты такое говоришь, Сандей? Ты — моя звездочка, самый талантливый и самый одаренный из всех. Все проблемы временные, и мы найдем выход. Ты — Настройщик, у тебя дар. Дар Гармонии.

— Что, если это никогда не была Гармония? — сказал он и понял, что кто-то уже задавал этот вопрос. Джена. В тот день, когда он сказал ей, что у него исчезла сила Гармонии. Тогда вопрос показался ему странным. Но сейчас он уже не видел, в чем принципиальная разница между Порядком и Гармонией. Доктрина Гармонии учила, что сила в единстве, в созвучии, в полном единении. Доктрину Порядка никто не знал. Но почему он не мог всех объединить силой Порядка? Наверняка, смог бы, если бы попробовал. Объединить директоров с одной стороны и Мэйвен — с другой, просто подписав их руками договор.

Картинка, как Голдбейн хватает левой рукой правую, которая сама сжимает автоматическую ручку и помимо его воли выводит подпись на экземпляре договора, слегка позабавила Сандея и сняла напряжение.

— Если тебе нужны деньги, я все еще могу заставить Кир и Голдбейна подписать что угодно.

— Не говори так, ты сам не понимаешь, что говоришь. Прежде всего ты Настройщик. Если сейчас твой дар ослаб, ничего страшного. Я улажу все с КММ. В переливах Гармонии можно легко спрятать все что угодно. Это несложно, тебе не составит труда. Только не используй открыто силу Порядка. Особенно при них. — Она голосом выделила последнее слово, и у Сандея по коже поползли мурашки.

— Ради чего? Я не хочу больше притворяться Настройщиком. И не хочу им больше быть. Я не хочу ничего настраивать.

— Хорошо, хорошо… Я не говорила тебе, думала, так будет лучше. Но скажу все как есть. В Большом Театре большие проблемы. — Мэйвен говорила быстро и взволнованно, явно с большой неохотой, как что-то, в чем не хочется признаваться. — Наш Мир Грез — небольшой буфер между меморией и реальностью. Театр стоит на месте изначального разрыва и скрепляет его как булавка. Вокруг него был построен Мир Грез. Но не так давно конструкция Театра ослабла. Он буквально трещит по швам. Через разрывы появляются силы, которые КММ пыталась сдерживать еще в те времена, когда Театр был тюрьмой… Семья должна обо всем позаботиться. Это одно из условий независимости Пенаконии. Одно из условий нашего существования. Это договор между Сохранением и Гармонией. Как только мы получим первый транш по кредиту, все дыры будут залатаны, залы переустроены, фойе отреставрировано. — Она взяла его за плечи. — Все будет еще лучше, чем раньше. Но ты понимаешь, чем мы рискуем, если Театр развалится? — В голосе Мэйвен прорвался страх, острый и настоящий.

— Театр — бывшая тюрьма. И в ней еще остались пленники, которые могли сбежать через трещины. Кто-то из Небесного Хора.

Все встало на свои места. Джена и ее сила Порядка. Ее «я долго жила в Театре» и «не знаю, насколько это будет уместно». Она никогда не была членом Семьи, она была членом Хора, фракции Порядка.

— Ха-ха-ха. — Мэйвен нарочито отмахнулась рукой от его догадки, и он понял, что он прав. — Это слишком опасные слова, чтобы произносить их вслух…

— И Корпорация… последователи Сохранения здесь не просто так. Ведь это Корпорация построила тюрьму по приказу Повелителя янтаря. Я не буду создавать унисон. Не нужно ничего исправлять. — Он повернулся к двери, и пространство вокруг него выстроилось в идеальные, безжалостные линии. Даже пыль в воздухе замерла, лишенная возможности пошевелиться. — Семья боится Порядка. Может быть, порвав с Семьей, я наконец перестану разрываться сам.

— Одну минутку, директор. — Вивиан поставила на кофейный столик округлый предмет в черном пластиковом мешке для мусора.

— Что такое? — Голдбейн с неудовольствием блеснул очками. — Разве я не опаздываю? Не хочу задерживаться. Кир наверняка уже…

Секретарь раскрыла пакет, в котором была белая гипсовая голова. Голова пучила глаза, поджимала губы, хмурилась и была явно недовольна.

— Что это? — спросил Голдбейн.

— Скажи что-нибудь, — обратилась секретарь к голове.

— Хм. — Голова хмыкнула и закатила глаза, не собираясь выполнять приказы какой-то девчонки.

Но и этого хватило, чтобы Голдбейн изменился в лице и попятился от столика, хватаясь за воздух.

— Это анимация, — сказала Вивиан. — Оживленная вещь. Голова разговаривает, как будто она живая. Это не трюк. В ней нет динамиков, записи или чего-то еще.

— Я знаю, — прошептал Голдбейн. — В ней, в ней… — Он замахал правой рукой, как будто в голову вселилась нечистая сила. — В ней сила Порядка. Сила контроля, нить… — Голдбейну не хватало слов. — Я читал про такое…

— Читал он! — захохотала голова низким мужским голосом. — Про такое ты черча с два читал! У тебя вид, как будто ты сейчас обделаешься!

— Он меня видит? — обратился Голдбейн к Вивиан.

— Да тебя поди не заметь, твоя туша полкомнаты занимает! — продолжала голова.

Удивление от того, что его оскорбляет гипсовая голова, Голдбейн поскорее отмел в сторону. В его руках неоспоримое доказательство того, что кто-то на Пенаконии использует силу Порядка.

— Кто тебя анимировал? — обратился он к голове. — Это можно как-то установить? — обратился он к секретарю.

— Я не смогла отследить. Я его перекупила через десятые руки. Кажется, его нашли какие-то студенты университета в картонной коробке. Мы пытаемся получить видео с камер, но с этим тоже есть проблемы. До истины сейчас уже не докопаться…

— Он меня выкинул! Паршивец поставил меня в коробку со старьем и выпихнул за дверь!

— Кто?! — в один голос воскликнули директор и секретарь.

У него не было времени на расспросы недружелюбной головы, вечеринка уже должна была начаться. Но если бы он узнал сейчас, кто из приглашенных на вечеринку использует Порядок, это дало бы ему преимущество.

— Пес его знает! Мальчишка! Очкарик! Даже не сказал, как его зовут!

— Это он тебя анимировал? — спросил Голдбейн.

— Нет, — неожиданно тихо ответила голова. — Другой. Но он тоже не представился. — Громовой хохот снова сотряс спальню.

Голдбейн неожиданно замер, нахмурился, прикидывая что-то в уме, приложил палец к щеке и снова собрал фотографии со стола. На голову он больше не смотрел, словно она потеряла для него интерес. Еще раз взглянув на часы, он пробормотал:

— Опаздываю. Никуда не годится. И да, — он поднял глаза на секретаря, — если будет шуметь, — он ткнул пальцем в гипсовую голову, которая исподлобья следила за ним, — заклей ему рот изолентой. Выбери попрочнее.

— Думаешь, ты что-то понял, толстяк? — крикнула ему в спину голова, когда он уже подходил к чаше сновидений в гостиной номера. — Ни шиша…

Переход в Мир Грез был визуализирован как отельный коридор. Это облегчало перемещение для тех, кому технология была в новинку, и для тех, кто пользовался ей не так часто. Гости просто ложились в чашу, закрывали глаза, им казалось, что они идут по коридору и снова попадают в номер отеля «Ревери», как две капли воды похожий на номер в реальности, только сделанный из мемории. Все эти виртуальные перемещения отвлекали Голдбейна и не давали сосредоточиться на главном. Главным было то, что он догадался, кто аккумулировал и даже использовал силу Порядка. Другой! Анимированная голова не назвала имени, возможно, она его и не знала. Но если очкарик, который поставил ее в коробку, был мальчишкой, значит, «другой» тоже не был архитектором в фетровой шляпе или банкиром в золотых перстнях. «Другой» тоже был мальчишкой.

Вынырнув в Грезах, он первым делом нащупал коробочку с Мотыльком в кармане. Она была на месте. Значит, и Порядок у него в кармане.

Единственное, о чем он жалел, — что втянул во все это Джену. Пригласил ее на вечеринку разбитых надежд и неоправданных ожиданий. Надо было найти ее и увести подальше из этого места. Надо было предупредить ее. Если она действительно связана с разрывами в Большом Театре, надо было что-то придумать, что-то придумать, чтобы… Мысли бегали по кругу, ловя друг друга за хвост. Джены в лобби видно не было. Надо ей сказать. Нет, сначала спросить. Кто она такая? Сначала надо ее просто найти.

Сандей с ужасом обнаружил, что голова словно забита ватой. Тяжело было остановиться на чем-то одном, но в то же время тяжело было переварить больше одной мысли за раз. В лобби «Кловера» мысль сформировалась в «как много людей!» Следующими ступеньками были «никто не заметит» и «найти выход». Он встал в тени колоннады, чтобы вдохнуть и выдохнуть. На это понадобились усилие и время.

Рубашка Лэмпорта была словно испачкана кровью под горлом. Сандей присмотрелся и понял, что это красный галстук-бабочка. Он был весел, оживлен и болтал с Кир и Голдбейном. Толпа перед ними расступилась, признавая их статус. Сандей отвернулся и сделал шаг прочь.

— Почему двери до сих пор закрыты? — раздался резкий голос Равенны Кир. — Где организаторы? Где пресловутое гостеприимство Семьи?

— Что-то случилось? — тихо и напряженно спросил Голдбейн.

Сандей не хотел знать, что будет дальше. Он зашел за вторую колону, когда его окликнул сотрудник отеля.

— Господин Сандей, гости проявляют нетерпение. — Сказано было тихо, но почему-то все услышали и повернули головы в его сторону.

Заметив его, Голдбейн, а за ним и Лэмпорт подошли ближе.

Он разваливался на части и одновременно собирал себя по кускам словно механическую куклу. Его заполонило ощущение ржавого металла и болезненной жесткости, каждый мускул был сведен в прямую линию, боль превратилась в далекий гул, пока что не прорывающийся наружу.

— В зале разбились телевизоры, персонал убирает помещение. — Он посмотрел прямо на Лэмпорта. — Я как раз иду проверить, все ли в порядке.

Его лицо сковала фарфоровая маска с нарисованной улыбкой. Под маской горькой полынью билась нота сердца — выверенная учтивость слов, пропитанная скрытым ядом усталости, когда каждая фраза звучит как изысканный поклон, но внутри хрустит стекло. Верхней нотой стало безупречное достоинство, удерживаемое волей, которая вот-вот треснет.

Он и сам не понял, что это было. Но пока он смотрел на Лэмпорта, с него самого не сводил пристального взгляда Голдбейн.

Затем Голдейн достал из кармана небольшую коробочку, в каких обычно дарят украшения. Выражение лица Лэмпорта стало напряженным, он сделал движение по направлению к Голдбейну. Его взгляд был прикован к коробочке. Они оба как будто что-то знали и о чем-то договорились, но действия Голдбейна казались Лэморту поспешными или неуместными.

— Сейчас не время, — странным голосом медленно проговорил Джек. — Вы торопитесь, надо подождать.

Их игра не волновала Сандея. Покидая лобби, он успел заметить, что Голдбейн вытащил из коробки брошь в виде бабочки или мотылька. Неужели та самая реликвия? Он замер на мгновение, как раз в тот миг, когда Голдбейн раскрыл мотыльку крылья.

— Нет, Голдбейн, что вы… — Джек встал перед директором, загораживая Сандею вид. — Я же сказал…

И тут Мартин Голдбейн, директор Отдела анализа рынков и конкуренции Корпорации Межзвездного Мира, завизжал как поросенок.

— Он укусил меня, укусил меня, укусил!

— Голдбейн, у вас в руке безделушка, они не кусаются. — Директор Кир пыталась успокоить коллегу.

Среди гостей раздались смешки.

— Укусил за палец! А-а-а, мой палец протух, он превратился в сосиску!

— Что за тушь, Голбдейн! Вы и есть редиска!

— А вы морковь, Кир, при всем унижении, я пертеть не гому кормовь!

Директора КММ принялись с хохотом поддевать друг друга локтями и похлопывать по плечам. Стоявшие рядом гости тоже принялись отпускать шуточки. Дружеские остроты становились все резче, а приятельские похлопывания все тяжелей. В считаные секунды безумие разнеслось по всему лобби.

— Я их потеряла, мои диванденды, — рыдала блондинка с длинной ниткой бус на шее. — Фактивы не валидны, сплошные забытки! В компании полная некомплиментность!

— Не сходи с суда, — пыталась поддержать ее подруга, — перекреветуешься, два-три наговора, все будет морально.

— Грустите! — кричал почтенный господин в прекрасно сшитом фраке графитового цвета, проталкиваясь сквозь толпу к окну. — Грустите меня! Я ухожук! Здесь стены дышат! Нет, не дышат — слышат! Они все слышат и шепчут углами!

Из какофонии бессмыслицы рождался хаос. Воздух в лобби искривился, словно пропущенный через призму. Первые мгновения веселья сменились бормотанием, нечленораздельными выкриками и воем. Сандей не успел моргнуть, как элита Пенаконии, высокопоставленные иностранные гости и прекрасно обученный персонал отеля «Кловер» потеряли все признаки разумности. Тонкий слой цивилизации слетел, обнажив первозданный мрак.

Безумие разрасталось, сливаясь в один первобытный гул. Кто-то бился в истерике, кто-то ползал на четвереньках, выискивая несуществующих насекомых в стыках мраморных плит. Прекрасное лобби превратилось в витрину распада, где каждый экспонат только что был человеком. У Сандея перед глазами шел процесс разложения, ускоренный в сотни раз. Все люди, заполнившие лобби, потеряли себя. Они ломали друг другу конечности и носы, но раны в Мире Грез не смертельны, тело — всего лишь образ, сделанный из мемории. Физической смерти в Грезах не было, но только лишь физической. Безумие — смерть души, — конечно, было, хотя Семья предпочитала об этом не говорить.

Сандей почувствовал, как что-то острое скребет по краю его сознания, пытаясь впиться, но не в силах преодолеть барьер.

«На мне не сработало! — вдруг понял он. — Святые бемоли, я в своем уме. Сегодня четверг. Я машину так и не забрал с парковки».

В этот момент молодой человек у барной стойки зачем-то схватил тяжелый хрустальный графин. Сандей узнал в нем Берта. В его глазах не было ни злобы, ни ярости — лишь глубокая, сосредоточенная озадаченность, как у младенца, впервые увидевшего игрушку. И с этой детской, экспериментальной любознательностью он занес графин над лысиной стоявшего к нему спиной господина.

— Нет! — Золотая нить обвила запястье Берта, останавливая удар. — Роберт Риле, приди в себя!

Пруди стояла, прижавшись спиной к стене, ее глаза были широко распахнуты от ужаса, она что-то беззвучно шептала, пытаясь заклинаниями удержать рассудок.

Уронив графин, Берт принялся хвататься за воздух, словно почувствовал нить, которую не мог видеть. Нить очертила вокруг него квадрат, отделяя от толпы. Еще один квадрат — вокруг Пруди. Пруди в целом держалась лучше Берта и первой осознанно помахала Сандею рукой.

Ему стало ясно, что надо делать. Настройки, даже если бы он мог их создавать, здесь были бессильны.

Нити расчертили все пространство ровными пересекающимися линиями. Квадратные клетки не давали безумцам нападать друг на друга, валяться на полу, ломать мебель и жевать портьеры. Неожиданно толпа притихла. Человек, запертый в своей золотой ячейке, переставал метаться. Истерика, лишенная эха и подпитки от окружающего хаоса, угасала, оставляя после себя лишь дрожь. На некоторых лицах появился осмысленный взгляд. Кто-то начал поправлять одежду, пытаясь вспомнить, что он делал только что. Берт смотрел на свои руки, как будто видел их впервые.

«Нужны правила, — подсказал внутренний голос, — чтобы полностью прекратить безумие, нужны правила». Он практически ничего не знал о Порядке. Что это за сила, откуда она у него, почему все ее так боятся? Почему эон Порядка проклята и забыта? И главное — стоит ли эту силу использовать прямо сейчас?

Он убрал нити, и ряды тут же рассыпались. Люди кинулись друг к другу, чтобы помочь и убедиться, что с ближними все в порядке. «Кажется, обошлось». Безумие выдыхалось.

Сандей попытался найти глазами Лэмпорта, не веря, что все на самом деле закончилось. Его силы были на исходе. Надо было позвать Пруди и Берта и послать их за помощью. За хоть какой-нибудь помощью, хотя он понятия не имел, кто на Пенаконии может противостоять Энигмате и ее Мотыльку.

Не страшно, что он использовал силу Порядка. Все присутствовавшие в лобби «Кловера» были не в своем уме, хоть и непродолжительно. Даже если кто-то что-то заметил, все можно списать на безумие.

И тут Сандей почувствовал чей-то взгляд. К нему приближался директор Голдбейн, державший перед собой Мотылька. Он явно понимал, что делает, но при этом он нес реликвию словно оружие, нацеленное на Сандея.

Сандей инстинктивно попятился и наткнулся на стену. Сил останавливать Голдбейна, который, кажется, собирался ткнуть в него Мотыльком, уже не осталось. Голдбейн протянул к нему свободную руку, чтобы схватить за лацкан, а рука с Мотыльком оказалась в паре сантиметров от его носа.

Однако вместо хватки Голдбейна Сандей внезапно почувствовал, как кто-то прожимает его сквозь стену в серо-голубое, переливающееся пространство, заполненное меморией.

Первое, что он понял, — это то, что в разрыв его заталкивал Лэмпорт, навалившись всем телом и закрывая от Голдбейна.

Второе — что перед ним кукла-манекен в человеческий рост, какие иногда использовали в Театре.

Кукла тут же протянула Сандею руку, помогла встать на ноги и отцепиться от Лэмпорта. Другая кукла подошла и сжала железными пальцами горло Лэмпорта. Тот захрипел, пытаясь что-то сказать.

Сандей отвернулся. Убить марионетка в Мире Грез никого не могла, но причинить боль — вполне.

— Дай сказать… ы-ы-ы…

Сандей огляделся. Место, куда они попали, походило на заброшенную гримерку с выломанными стенами, туалетными столиками, расставленными по кругу, гримерными зеркалами с подсветкой, ростовыми зеркалами и вешалками с костюмами.

Третья марионетка сидела под столом, повернув голову в сторону Сандея.

— Хвати-и-ит, — на последнем издыхании стонал Лэмпорт, — я помог, разрывы-ы, эны-ы…

Марионетка отпустила его шею, и Лэмпорт тут же согнулся пополам, одной рукой держась за грудь, другой — за колено, чтобы не упасть. Он громко втягивал в себя воздух со звуком «ы-ы-ы». Третья марионетка встала и тоже приблизилась к нему. Лэмпорт непроизвольно попятился.

За стенами гримерной не было ничего. Она парила в пустоте, словно круглая платформа. Где-то вдалеке парил кусок коридора с красной ковровой дорожкой, висели два окна, вела в никуда узкая белая лестница, на пуфе в воздухе сидела еще одна марионетка.

Сандей собственными глазами увидел то, о чем говорила Мэйвен. Театр действительно трещал по швам и превращался в сюрреалистическое место.

— Не надо меня душить, — взмолился Джек, стаскивая с себя фрак и расстегивая жилет. — Дай сказать…

— Не надо ничего говорить, — ответил Сандей. — Ты все равно соврешь.

— Конечно, — через боль усмехнулся Лэмпорт, все еще тяжело дыша, но принимая уже вертикальное положение. — Но я…

Договорить он не успел.

— Ты убил господина Шена.

Лэмпорт отрицательно замахал руками и зажмурился.

— Он жив, жив, в порядке. Я не убивал. Он спит как убитый. Знаешь такое выражение? Спит как убитый. Буквально. Кажется мертвым. Сила Энигматы. Буквальное воплощение устойчивого…

— В морге.

— В номере. В «Ревери». Девять-шесть-ноль-ноль-три. В морге просто запись в регистрационном журнале. Но почему нельзя было просто поговорить, прежде чем накидываться… железными куклами. Как быстро ты их анимировал? Сколько можешь анимировать за раз?

— Мы не в цирке.

— Точно, — сказал Джек, и слово повисло в тишине. — Слушай, а можешь их обратно… я немного неуютно себя чувствую.

— Так и должно быть, — сказала одна из марионеток, отчего Джек дернулся, а Сандей даже бровью не повел.

— Я вообще-то помочь хочу, если ты не заметил. Забудь про Шена. Я компенсирую ему все неудобства. Давай про КММ, про…

— Зачем ты выдавал себя за него?

— Чтобы подобраться к Голдбейну. Нет времени объяснять… Голдбейн из Отдела конкуренции. Понимаешь, что это значит? По сути, это отдел устранения конкурентов. Другими словами, они рыщут везде, где только можно, выискивая малейшую угрозу для своего Повелителя янтаря. Пенакония — их бывшая тюрьма, здесь все угрозы и содержались. Доходит, для чего Голдбейн прилетел сюда? И почему именно сейчас.

Сандей похолодел от этих слов. Мэйвен говорила о чем-то похожем.

— Проще один раз показать, — сказал Лэмпорт и резко толкнул Сандея в пустоту.

— Я знаю… — прошептал Сандей, прикасаясь к холодному серому камню, — я знаю это место. Седьмой уровень сна.

Старый фонтан классической формы, состоявший из трех чаш, над которыми должна была бить струя, был сломан. Из трещины в нижней чаше сочилась и капала на пол голубоватая вязкая жидкость. Сквозь нее виднелись квадраты старого мрамора. Вокруг фонтана царила полутьма, в которой угадывалось пространное круглое помещение с множеством дверей.

— Кредит — прикрытие, — продолжал Джек что-то объяснять, хотя Сандей его почти не слушал. — Так бы Семья не позволила им совать нос в свои дела. Но Мэйвен нужны деньги. А Голдбейну — Мотылек. Мотылек насылает безумие, да. Привносит диссонанс в Гармонию и, таким образом, помогает защититься от настроек. Да. Но есть еще кое-что.

Сандей обошел вокруг фонтана. Он бывал в зале с разбитым фонтаном в детстве. Но тогда все двери в нишах были закрыты. Сейчас одна из них была распахнута, и проем словно призывал его своей чернотой. Он пошел к темному проему, и голос Лэмпорта стал постепенно стихать.

— …те, на кого он не действует, они-то как раз интересуют Голдбейна больше всего. Такие как ты. С силой Порядка. С помощью Мотылька Голдбейн рассчитывал найти последователей Порядка. Чтобы их устранить. Ведь Порядок — наибольшая угроза для Сохранения, если ты помнишь.

— И зачем ты ему отдал Мотылька? — безучастно спросил Сандей. — Помочь хотел?

Все, что происходило с ним здесь и сейчас, казалось незначительным. Он сам казался незначительным. Его рухнувшие планы, мечты и амбиции были пылью. Пенакония была песчинкой в чьих-то пальцах, звезды — точками, вечность — мгновением.

Что-то крайне важное случилось за дверью, которая осталась стоять открытой. Кто-то вышел.

— Я не думал, что он его активирует прямо сразу, там, в лобби… — Лэмпорт подошел ближе и встал рядом с Сандеем. Его голос звучал очень буднично, он успокаивал и снимал охвативший Сандея озноб. — Я ждал момент. И вообще рассчитывал, что Мотылек подействует в первую очередь на него самого. Они бы с Кир впали в небольшое безумие, опозорились, все бы посмеялись, и завтра директора бы улетели с Пенаконии, увозя неприятные воспоминания. Я хотел все это провернуть, когда тебя не будет поблизости. То есть я думал, ты вообще не появишься после провала плана с телевизорами.

— О, то есть ты мне хотел помочь? — Сандея не интересовало ничего, кроме двери, куда она ведет и что за ней произошло.

Он переступил невидимый порог и зашел внутрь. За дверью были мрак и тусклое свечение приборных панелей. Провода, трубки, неизвестные ему датчики и кнопки. Он включил фонарик на телефоне.

— Да. Твой план с телевизорами был самым идиотским планом на свете, — шепотом проговорил Лэмпорт, заходя внутрь помещения, где Сандей световым пятном фонарика выхватывал из мрака то неизвестное оборудование, то плиты черного мрамора. — Использовать анимацию прямо под носом у Голдбейна, который только и делает, что выискивает остатки Порядка.

— Да кто тебя вообще просил вмешивать в дела Семьи? — Сандей резко направил свет фонарика в лицо Лэмпорту. — Кто ты такой, чтобы вот так решать, что кому-то нужна твоя помощь?

Лэмпорт закрылся рукой от света, а затем отвернулся от Сандея. Немного помолчав, он проговорил сдавленным голосом:

— Я тоже… когда-то был членом Семьи, Настройщиком, любимым сыном, все вот это вот… — Его голос дрогнул. — Я, может быть, до сих пор себя считаю членом Семьи. Даже если Семья отвернулась от меня.

— Подожди… — Что-то складывалось у Сандея в голове, но что-то ускользало. Личная история Лэмпорта его не тронула. Его внимание зацепило то, что Голдбейн выискивает остатки Порядка. — Подожди, если Голдбейн и Корпорация охотятся на последователей Порядка, значит… значит, Джена в опасности! Я ее пригласил на эту проклятую вечеринку! Вдруг она придет с минуты на минуту. Мне надо вернуться в «Кловер». Джена…

— Эна, ее имя Эна.

— Что? — Сандей замер, снова направив фонарик на Лэмпорта, на этот раз не прямо в лицо.

Джек аккуратно взял его за кисть и перевел свет на предмет, стоявший посреди помещения — матовый, темно-серый саркофаг с прозрачной, сдвинутой в сторону крышкой.

Рука Сандея задрожала и выронила бы телефон, если бы не Джек.

— Это я придумал Джену ди Вальверде, чтобы меньше внимания привлекать. Так-то она Эна…

— Эна… — Сандей почувствовал необходимость на что-нибудь опереться. — Ее имя?

— Ну да. Эна Порядок. Знаешь такую? Пенакония, тюрьма, помнишь? Для кого? Не задавался этим вопросом? Как по мне, это больше кладбище, конечно.

Сандей отдал телефон Джеку и подошел вплотную к стазисной капсуле.

— Она в опасности! — на пределе легких крикнул Сандей. Лэмпорт выронил телефон, застонал и схватился за голову. — Прости, — спохватился Сандей. — Я не хотел тебя задеть. — Он сжал кулаки и повернулся к выходу. — Представители Корпорации должны завтра утром покинуть Пенаконию.

— Хочешь столкнуться с Голдбейном лицом к лицу? — Лэмпорт поднял телефон и протянул его Сандею. Отдав телефон, он задержал руку на предплечье Сандея в останавливающем жесте. — Он не тот добродушный толстяк, каким пытается казаться. У него есть реликвия, с которой он не расстается. Его очки. Он видит не людей и вещи, а потенциальные точки слабости и отказа. Он весь мир видит в терминах энтропии, риска и износа. Он не просто боится угроз — он видит их повсюду в виде флюоресцирующих оранжевых трещин на людях и предметах. Его маниакальная безопасность — это попытка залатать эти трещины. Сейчас ты — главная угроза для него. Думаешь, сила Порядка тебе поможет, думаешь, она спасет тебя?

— Нет, — сказал Сандей после небольшого молчания. — Все наоборот. Это я спасу Порядок.

Он шел быстрым шагом по Золотому Мигу, пытаясь в толпе прохожих найти одну, совершенно конкретную девушку.

Золотой Миг дышал своей обычной жизнью и напевал в своем обычном ритме. Это сводило с ума. Из лимузина вышла девушка в синем платье — не она. Его сердце екнуло и упало глубже. В отблеске витрины ювелирного мелькнули светлые волосы, убранные в пучок. Он резко обернулся, чуть не сбив с ног прохожего. Не она. Его дыхание стало коротким и хриплым, будто в легких не хватало воздуха. Рукава, плечи, каблуки, затылки, глаза — он видел все и ничего одновременно. Он видел ее везде, но ее нигде не было. Кончики пальцев похолодели и заныли, будто он часами сжимал в руках лед. Каждая улыбка, каждый беззаботный возглас звучали оглушительным диссонансом.

— Страховку не же…

Сандей обернулся. Эна стояла прямо за парнишкой в малиновом пиджаке на вырост.

— Я ищу тебя! — воскликнули они одновременно.

— Меня? — расплылся в улыбке страховой агент с фигуркой кота на лацкане. — Как прия-я…

— Надо уходить. — Сандей взял ее за руку, но тут же притянул ее всю и прижал к себе. — У Голдбейна реликвия. Ты в опасности. Он прилетел… чтобы устранить проявления Порядка. Последователей. — Он посмотрел ей в глаза. — Я знаю… я все знаю. Я был у Источника. Я помогу, у меня есть план.

— Не беспокойся. — Ее большие голубые глаза снова оказались слишком близко, и время словно замерло. — Со мной ничего не может случиться. Это всего лишь пузыри грез. — Она потянула себя за щеку.

— Они заберут у тебя последние остатки сил. Я видел капсулу. Наверняка они хотят вернуть тебя туда. Она выкачивает из тебя силу, чтобы потом заливать ее в Шипе? Так? Так больше не будет!

— Не будет, — тихо кивнула она, проводя пальцами по его нахмуренным бровям. — Я сбежала. И попросила Джека найти тебя. Я отдам тебе остаток силы Порядка, и никто больше не станет меня искать. Стану пустой оболочкой из пузырей грез, которая просто исчезнет. А ты…

— Нет, этого не…

Поцелуй не дал ему договорить.

— А ты, — она прижалась к его щеке, — у тебя большое будущее, тебе нет нужды оставаться в Грезах. Ты можешь все. Ты можешь все изменить.

Он сжал ее изо всех сил, как будто она могла растаять прямо сейчас.

— Агент, — сказал он, поворачивая голову к парню, все еще стоявшему неподалеку, — я хочу приобрести страховку. На все случаи жизни.

— Это… это можно, на все случаи жизни, это как раз… — Парень засуетился, вытаскивая бланки документов из папки. — Договоры типовые, но я впишу от руки. Сейчас, уже пишу. Только, — агент вдруг замер и посмотрел Сандею в глаза, — простите, чисто формально: сделки с эонами не заключаем.

— Чисто формально, — ответил Сандей, также пристально посмотрев на агента, — ваш клиент — это я. Я страхователь и я не эон.

— Да, ха-ха-ха, — закивал агент, а кот на лацкане его пиджака плотнее обвил себя черным хвостом. — Но вдруг вы им станете через пять минут?

— Тогда тебе стоить поторопиться.

— Конечно, — согласился парень. — Договор небольшой. Все приложения, их около двухсот, я вышлю по почте в течение трех рабочих дней. Распишитесь здесь, здесь и здесь.

— Зачем ты это делаешь? — шепнула Эна.

— Он застрахует твои риски. На случай если…

— Не хотелось бы вас торопить, но…

В конце улицы Строителей Грез неожиданно появились черные форменные фуражки охранников КММ.

— На случай исчезновения Порядка. В таком случае «Термс и Клозис» принудительно завершат эту итерацию вселенной и выйдут без сохранения. Это перезапустит проект с той точки, в которой Порядок в полном порядке, прости за каламбур.

— «Термс и…»

— Это контора Завершенности. Его бизнес-схема. Терминус знает будущее, поэтому продает страховки, — торопливо объяснил Сандей.

— Даже если ты эон Завершенности, деньги-то все равно зарабатывать надо, — добавил страховой агент. — Порядок обращений знаете? Последняя подпись. Тут у нас конкуренты на подходе. — Агент кивнул в сторону сотрудников Корпорации. — Точнее, отдел устранения конкурентов. Не советую попадаться им на глаза. По договору, вы же знаете, вы не вправе содействовать увеличению страхового риска. Так что советую уходить отсюда поскорее. Ах, да, самое важное! Чуть не забыл. Именем «Термс и Клозис» объявляю вас страхователем и застрахованным лицом. Сделка закрыта.

С этими словами парень вскочил на лавочку, подпрыгнул вверх и метнул свою папку с документами в сторону охранников КММ. Папка, крутясь вокруг своей оси, пролетела сотню метров. Вылетавшие из нее белые листы резали охранников и сбивали их с ног. Бумажные потоки замедлили корпоратов, но за ними показался гигантский пилотируемый боевой робот.

— Уходите! Быстрее! — Сандей показал жестами, чтобы Эна и страховой агент убегали прочь. — Кажется, я знаю, кто внутри робота.

— Нет, Сандей, без тебя я никуда…

— Помоги ей. — Сандей обратился к страховому агенту. — Уведи отсюда. — Он перевел взгляд на Эну. — Если встретишь Берта… помнишь Берта? Ему можно доверять, он поможет.

Парень в малиновом пиджаке тянул девушку прочь.

— Я никуда не пойду! — Она вырвала руку и сделала шаг к Сандею против потока людей, пытающихся поскорее убраться с улицы.

— Нет-нет-нет, ты должна уйти. Так работает контракт. Я, как страхователь, должен снизить вероятность наступления страхового случая. Агент все тебе объяснит…

Мостовая прогибалась под тяжестью приближавшегося робота КММ с нарисованным на броне черным галстуком.

Люк в голове робота откинулся, но из него никто не появился. Голдбейн оказался не внутри робота, он вышел из-за него — все еще во фраке, который смешно смотрелся на его бочкообразной фигуре.

— Я вам не враг, — сказал он, демонстрируя ладони в белых перчатках. — Давайте проясним все недоразумения. Я прилетел на Пенаконию, чтобы заключить сделку.

Сандей молчал. Улица молчала. Когда остановился робот, остановились и прохожие. Самые любопытные обернулись, чтобы посмотреть, что происходит.

— Меня интересовала реликвия. — Голдбейн достал из нагрудного кармана Мотылька. — Надо быть с ней поосторожней. На вас она не действует, а вот на меня еще как. Отличная вещица. Но я готов ее вернуть законным владельцам. Или незаконным. Честно говоря, она мне больше не нужна. Я хочу заключить сделку с вами.

Сандей продолжил молча смотреть на директора. Ему хотелось обернуться, чтобы удостовериться, что Эна ушла, но это означало бы выдать ее присутствие.

— Что скажете? — Голдбейн был удивлен его молчанием. — Не спросите, что за сделка?

— Вы нервничаете. Не стоит, — мягко сказал Сандей. К своему собственному удивлению, он отчетливо чувствовал эмоции Голдбейна и даже оператора робота. С оператором что-то было не так. Он тяжело дышал, у него потели ладони, за пультом управления боевым роботом он явно сидел впервые. — Не стоит заключать сделки на скорую руку под влиянием момента.

— Я все обдумал. — Голдбейн повернул голову, стекла очков блеснули золотым отливом, а глаза оказались полностью скрыты за золотым блеском. — Просто сделал это быстро. Я предлагаю вам безопасность. Безопасность — наш конек. Сохранение даст вам то, что не смогла дать Гармония. Взамен вы будете работать на меня, на Корпорацию и на Сохранение. Вы следуете путем Порядка, этот путь сейчас считается нежелательным и даже опасным. Но он когда-то был близок Сохранению. Корпорации нужны такие люди.

— Вы так мало знаете про Порядок, — с трудом проговорил Сандей.

— Возможно. Зато могу рассказать про Сохранение. Вы сможете все сохранить в тайне. — Голдбейн понизил голос. — Нет ничего надежнее Сохранения. Мы поддерживаем стабильность во вселенной.

— Стабильность в периметре тюремной стены?

— Надеюсь, вам понятно, что будет, если вы откажетесь, — перешел на шепот Голдбейн. Кто-то фотографировал их издалека, но подойти ближе никто не решался. — Вы потеряете все. Абсолютно все. Статус, положение, хорошую жизнь, да и саму жизнь тоже. Вы станете угрозой нашей стабильности. Надеюсь, это вы понимаете.

— Я понимаю. Понимаю все, кроме одного. Зачем вы робота притащили с собой? — Сандей чувствовал, что оператор в кабине дышал так, будто боялся что-то сломать.

— А? Это? — Голдбейн слегка обернулся и пальцем ткнул в ногу робота. — Это стандартная мера предосторожности, тактический меха «Аудитор-6». Модульная кинетическая пушка, импакт-пистолет, ракетная установка и, конечно же, тактический щит. Мир — это поле битвы, битвы с хаосом. И нам ее не выиграть. Но… мы можем сохранить то, что нам дорого. Жизнь. Цивилизацию. Для этого вы должны стать одним из нас. Мы все должны стать частью единой, вечной Стены! — воскликнул он и широко развел руки, словно собираясь обнять Сандея.

— Стены? Или Семьи? Звучит так похоже… — тихо произнес Сандей. — Главное — все сохранить в тайне. Сохранить в тайне, что вы сделали с Порядком. Главное — похоронить истину в стазисной капсуле, закрыть дверь, запечатать вход… Поставить Гармонию в качестве сторожа. Потому что истина опасна. Но сегодня с ложью покончено. Сегодня я буду вашим Порядком.

Сила пути, которую он подавлял столько лет, многократно усилилась. Все стало на свои места. Мир стал простым и понятным. Цельным, логичным и непротиворечивым.

Голдбейн изменился в лице и отшатнулся. Он засучил правый рукав, под которым оказался широкий браслет с элементами управления роботом

— Очень жаль, — прошипел он. Вся его показная доброжелательность вмиг испарилась. — В таком случае вы подтверждаете свой статус «угрозы». Протокол сдерживания авторизован.

Его рука в белой перчатке коснулась браслета на запястье, и железное тело «Аудитора-6», стоявшего до этого неподвижно, вздрогнуло. Голдбейн двумя пальцами указал на Сандея, и из динамиков раздался синтезированный голос:

— Распознавание цели. Цель подтверждена.

Красные целеуказатели точками задрожали на груди Сандея. Сколько бы он ни строил из себя героя, одолеть робота, Голдбейна и, вероятно, уже спешившее к ним подкрепление у него не хватило бы сил.

Голдбейн отступил на шаг, за спину гиганта.

— Вам дали выбор! — крикнул он. — Вы выбрали быть проблемой. Теперь вы — просто задача по устранению риска. Ничего личного. Права вам зачитывать не буду, у вас их нет. Не пытайтесь выйти из Грез, на вас метка захвата.

Сандей не сдвинулся с места. Он видел, как огромная, пятипалая кисть манипулятора с металлическим шипением развернулась ладонью к нему. Пальцы сблизились, готовясь схватить и обездвижить, — стандартная процедура задержания опасного объекта.

Метка захвата удерживала его в Мире Грез. Он все равно мог бы попытаться избавиться от нее, разбудить себя и прорваться в реальность. Он мог бы потратить последние оставшиеся силы на то, чтобы оказаться в своей чаше сновидений, тряхнуть головой и оставить проблемы Мира Грез в Мире Грез. Но Эна не могла. Наверняка она не послушала его и не ушла. Наверняка она сейчас стоит в толпе у него за спиной и смотрит. Она была главной целью Голдбейна, Сандей просто встал у него на пути. Поэтому он не мог отойти в сторону или просто исчезнуть. Голдбейна надо было остановить здесь и сейчас.

— Все последователи Порядка будут прокляты и забыты. Ваши сознания будет отделены от тел и помещены в стазисные капсулы, где будут остановлены навсегда. Тела умрут. — Сандея охватила дрожь. — Я найду вас всех, всех до одного. И выдавлю из вас вашу ересь, как бы вы ее ни называли. Я последний раз спрашиваю…

Железная пятерня зависла над Сандеем и начала опускаться.

В толпе кто-то вскрикнул. Затем раздался чей-то нервный смешок, как у человека, который до последнего верил, что это часть шоу. Сандей почувствовал, как у него похолодели ладони. В груди не хватало места, в ушах шумело, заглушая даже скрежет сервоприводов.

Манипулятор дернулся. Железная ладонь опустилась еще чуть ниже и замерла, наткнувшись на невидимое стекло.

— Действие заблокировано… — произнес синтезированный голос. — Конфликт инструкций. Ручное управление.

Робот вздрогнул всем корпусом. Пятерня снова попыталась опуститься. И снова остановилась. В толпе раздались возгласы. Люди попятились, но не разбежались. Они хотели увидеть развязку.

Сандей почувствовал чужую панику в кабине меха. В эмоциях пилота не было рутинного исполнения предписаний, профессиональной собранности или желания поскорее отработать задание и отдохнуть. Пилот боялся нажать не на ту кнопку. В кабине сидел не тот, кто должен был.

Толпа замерла. Сандей краем глаза успел заметить нахмуренное, острое лицо Пруди и Берта, раскрывшего от ужаса рот.

Голдбейн медленно поднял голову, будто не веря собственным ушам.

— Какой еще конфликт инструкций? Я приказал…

Внезапно железные пальцы манипулятора аккуратно подхватили директора Голдбейна за шиворот и приподняли над землей.

— Что?! — завопил Голдбейн. — Что ты делаешь, идиот?! — кричал он пилоту в переговорное устройство в браслете. — Его хватай! Не меня!

В откинутом люке показалась седая голова антиквара из «Энтик-френтик».

— Тысяча извинений, — произнес он с обезоруживающей вежливостью, будто нечаянно толкнул кого-то в очереди. — Я не такой быстрый, как вы, молодежь. Еще не до конца разобрался с управлением. Тут такая куча тумблеров…

— Господин Элдридж!

Кто-то в толпе тоже узнал антиквара и одобрительно закричал.

— И все время выскакивает предупреждение «конфликт инструкций». Это никуда не годится.

— Что вы здесь делаете? — Сандей разрывался между радостью увидеть неожиданного союзника и страхом, что тот может оказаться заложником Голдбейна. — Вам лучше спуститься. Пожалуйста. Покиньте меха.

— Я привез вам два оставшихся телевизора, господин Сандей. А потом увидел этого красавца и не удержался… Решил протестировать. Слабость у меня к технике. А тут такое чудо. Кто бы устоял?

— Ты! — прорычал Голдбейн, задыхаясь от ярости, дрыгая в воздухе ногами и тыча пальцем в Сандея. — Последователь Порядка! С сообщником! Вас двое! Нет, вас больше, я точно знаю, я найду вас всех! Вы напали на директора Корпорации! Это все видели! Посягнули на имущество! У меня есть доказательства! У меня камера в оправе очков, она все фиксирует, и проявления силы путей тоже. Новейшая разработка Корпорации. Все есть на записи. Ты ответишь…

Сандей не смог удержаться от смешка.

Лицо Голдбейна, пунцовое секунду назад, вдруг стало серым. Проклятия застряли у него в горле.

— Находите это забавным? Сейчас я покажу, как веселимся мы в Корпорации.

Он снял перчатку и прижал большой палец к сенсору на браслете.

— Сканирую, — отозвался синтезированный голос, воспроизводя запись из библиотеки готовых фраз.

— Внешнее управление, — тут же потребовал Голдбейн, — полный доступ. Аварийный протокол: «Безусловное обезвреживание».

— Инициирована полная передача контроля, — прозвучала еще одна готовая фраза. — Отключение пилотного интерфейса. Отключение локальных систем жизнеобеспечения кабины. Деактивация протокола «Защита пилота». Управление переведено на удаленный терминал.

— И опусти меня на землю!

Манипулятор, державший Голдбейна, разжался с гидравлическим шипением. Директор приземлился на ноги и отряхнул фрак.

— А вот теперь повеселимся, — зло сказал Голдбейн. — Импакт-пистолет, наведение, готовность, по моему сигна…

— Разве ж это весело? — спросил Элдридж, свешиваясь из открытого люка. Он, казалось, не понимал, что означало отключение жизнеобеспечения кабины. Даже если в Мире Грез нельзя было умереть, сломаться можно было так, что потом не соберешься. Но Элдридж все еще недооценивал риск и возможности Голдбейна.

— Нет! — закричал Сандей. — Господин Элдридж! Пожалуйста, покиньте меха! Я вас прошу!

Он не мог сказать почему. План был сырой, возможно, обреченный на провал. Возможно, это не был план вовсе. Он никогда раньше не пытался анимировать боевых роботов Корпорации, нашпигованных непонятными технологиями. Но индикатор на стволе импакт-пистолета уже мигал красным и показывал полный заряд. Ему мешал антиквар. Он не мог прикрепить нить души к голове робота, пока в ней находилось сознание Элдриджа, и боялся, что он не успеет привести свой план в действие из-за того, что антиквар замешкается.

— Хорошо, иду, — через громкоговоритель «Аудитора-6» ответил Элдридж. — Я просто хотел поставить напоследок свой любимый трек.

Из громкоговорителя послышался припев песни, записанной Сандеем и Бертом в Рифе. «С рассветом ночь уйдет, и ты найдешь свой путь, куда ведут мечты».

— Точно, — прошептал Сандей, — еще же два пузыря грез остались… телевизоров было пять, две записи… я не помню даже, где я их оставил… в «Кловере»?

Господин Элдридж не только сам залез в меха, но и прихватил с собой пузыри грез, которые вставил в систему коммуникации робота. Эмоции слушателей на концерте, ликование толпы и желание отбивать ритм тут же потекли по улице Строителей Грез. Кто-то рассмеялся от неожиданности и облегчения. Кто-то достал телефон. Люди, пятившиеся от железного боевого монстра, замерли, а потом стали подходить ближе. Это была база, нижняя нота, нота единства. Сандей собрал воедино эмоции прохожих — удивление, радость, внезапная общность — и создал из них ноту сердца. Сила Порядка никак не мешала Гармонии внутри него. Наоборот. Как только он перестал скрывать Порядок, Гармония разблокировалась сама собой. Для настройки нужна была еще верхняя нота, но сейчас было не до нее.

Как только Элдридж выбрался из робота, Сандей закрыл глаза и сосредоточился. Это было очень просто, он делал это всегда, сколько себя помнил. Он анимировал игрушки, статуэтки, кукол, фигурки и манекены. Он мог анимировать все, что имело голову или хотя бы отдаленно напоминало человека. Он анимировал телевизоры, потому что они говорили и показывали людей и любую технику, если в ее очертаниях можно было уловить сходство с фигурой или лицом человека. Он делал это всегда быстро, без усилий и не прибегая ни к каким ритуалам. Главное — он всегда делал это незаметно.

Иногда ему казалось, что вещи сами просят, чтобы их оживили. Но, конечно, не боевой робот Корпорации. Он не знал, получится ли у него прикрепить нить и связать робота своей душой. Он никогда не анимировал опасные предметы, он с ними и не сталкивался в жизни.

Он поднял правую руку на уровень груди и развернул ладонь к меху. Пальцы сами сложились в знакомый жест. Мизинец и безымянный пальцы были едва заметно согнуты, а большой — чуть отставлен.

Невидимая нить обвила запястье, локоть и плечо робота, скользнула вдоль нагрудной брони, обхватила голову в каске с антеннами и остановилась на макушке. «Аудитор-6» с грохотом уронил импакт-пистолет, а затем поднял манипулятор, с трудом повторяя приветственный жест Сандея.

— Что происходит? Это собственность Корпорации! — грозный окрик Голдбейна на деле вышел всхлипом. Он продолжал нажимать на все кнопки подряд на своем браслете, все еще надеясь вернуть управление. — Что бы вы ни делали, прекратите немедленно! Он стоит полпроцента внешнего долга Пенаконии!

— Я? — сказал робот низким, но приятным голосом, медленно поворачивая голову в сторону директора. — Вы имеете в виду меня? Я рад, что вы так высоко меня цените. — Среди столпившихся прохожих раздались возгласы удивления и одобрения. — Но я — бывшая собственность Корпорации. У вас конфликт титула и владения.

Голдбейн попятился на слабеющих ногах и обязательно бы упал, если бы не чей-то острый локоть, который во время ткнул его в бок.

— Стойте прямо, хватит заваливаться на меня, — раздался над ухом звенящий раздражением голос Равенны Кир. — Что вы тут устроили, Голдбейн? Кто покроет убытки? Такие суммы не входят в ваши командировочные расходы.

— Я? Я? Равенна, о чем вы? На меня напали! Все есть на камерах…

— Молчите лучше и не позорьтесь. Вы все-таки директор Корпорации. С кинетической пушкой.

— Здесь повсюду Порядок, как вы не понимаете! Это заговор! Это все подстроено! Клан Ирисов приглашает режиссера Шена, который оказывается членом клана Мотыльков, у которого есть реликвия, насылающая безумие, которая не действует на последователей Порядка, одним из которых оказывается Настройщиком Семьи, которая пригласила режиссера Шена… Я понял! Я понял! Это ловушка! На самом деле это ловушка! Они заманили нас… — Голдбейн перешел на заговорщический шепот.

— Прекратите! Вы бредите! Вы снимаетесь со второй подписи. По причине серьезного недомогания. Вам надо померить температуру.

— Ну уж нет! — взревел Голдбейн. — Я так просто не сдамся! Даже если меня лишили права подписи, — голос Голдбейна вздрогнул словно от обиды, — мои дела еще не окончены.

Он рывком поднял с земли импакт-пистолет в половину собственного роста. Это было оружие, предназначенное для роботов, а не для людей. Пальцы Голдбейна соскальзывали с рукояти, запястье выворачивало, локоть дрожал. Он перехватил ствол ближе к середине и прижал к груди — не как стрелок, а как человек, который удерживает падающий шкаф.

— Прекратите! — крикнула Кир, отходя подальше. — Вы рехнулись! Не устраивайте скандал!

— Ничего, — ответил Голдбейн, поправляя плечом очки и выжимая на полную кнопку заряда, — скандал переживем. А вот новый Порядок — нет.

По металлу пошел низкий гул, ствол задрожал, воздух перед дульным срезом начал колебаться как над раскаленной плитой. Индикатор мигал уже не красным, а янтарно-белым, и загорание каждого нового сегмента сопровождалось коротким, болезненно-ровным писком, как отсчет.

«Если он выстрелит, — у Сандея внутри все заледенело, — он снесет пол-улицы».

Импульсный удар был способен опустошить одну из самых красивых улиц Золотого Мига. Но главное, все, кто на ней находились, проснутся в агонии, о которой не смогут забыть никогда.

Голдбейн дышал тяжело и хрипло, рукава его фрака пошли по швам. Ему было все равно, сколько боли останется после выстрела. Но каждый его вдох звучал как победа — победа Строителя Стены над Строителями Грез.

Сандей стоял посреди улицы и чувствовал странную пустоту в груди — спокойствие, которое на самом деле было усталостью, потому что сил на страх уже не было. Руки были тяжелыми, как после лихорадки. Виски стягивало тугим обручем, и каждый звук — гул сервоприводов, голоса толпы, писк индикатора, собственное дыхание — приходил с запозданием, будто мир отставал на полсекунды.

«Если он выстрелит… Эна не вынесет удара». Она не могла проснуться. Что с ней случится, Сандей не мог себе даже представить. Она сказала, что передаст ему часть своей силы. Нет, весь остаток. У нее не осталось ничего, чтобы защитить себя.

Он должен был применить Порядок немедленно, в открытую, перед всеми. Не украдкой, надеясь, что никто не заметит золотые нити, а если заметит, то не поймет. Не в полутьме бара, где никто не увидит, а если увидит, то не задаст вопросов. Не перед другом, который будет в восторге от того, что марионетка танцует, и ему неважно, сила какого пути заставляет ее танцевать. Он должен создать правило здесь и сейчас, публично, посреди улицы, среди людей, которые разнесут новость, что член Семьи использует запрещенный путь быстрее, чем моргнет неоновая вывеска. Среди людей, которым ролики по телевизору каждый день твердили, что он Настройщик. Что «Я не знаю, сколько правил смогу удержать», — мелькнуло где-то на краю сознания. «Не знаю, смогу ли удержать хотя бы одно».

Настройщики защищают Пенаконию от разрушительных войн и конфликтов. Даже тогда, когда Гармония бессильна. Поддерживают душевное равновесие. Даже если для этого приходится останавливать боевых роботов Корпорации. Люди за его спиной ждали, что он обеспечит Пенаконии существование в согласии со всем миром. Для этого он должен был быть в согласии с собой. Он вдохнул и на выдохе сделал то, что всегда запрещал себе делать при свидетелях.

— Правило первое, — сказал он громко и отчетливо, — ты не можешь причинить вред. Ты не можешь причинить вред никому. Никому, кто здесь… находится!

Сердце билось как сумасшедшее. Это было одно правило или два? Сможет ли он создать еще одно, если понадобится? Достаточно ли этого, чтобы остановить Голдбейна? «Где здесь?» — мелькнуло паникой. На мостовой под ногами, на улице до угла?

— Никому на Пенаконии! — У него потемнело в глазах, как перед обмороком.

Правило слишком широкое. Он не выдержит. Оно не сработает. «Я отдам тебе остаток силы Порядка», — в осязаемой графической форме всплыли перед глазами слова Эны, и он почувствовал, как правило охватывает все пространство станции. Голдбейн не сможет навредить никому, включая ее.

Вместе с импакт-пистолетом на мостовую повалился и директор Отдела анализа рынков и конкуренции. К нему тут же подбежали охранники в форме Корпорации и по знаку директора Кир поволокли прочь.

— Завтра в восемь утра — подписание договора. — Равенна Кир пристально, с неприязнью, но в то же время с уважением посмотрела на Сандея. — Я подпишу сама и возьму на себя все риски по одобрению договора в Совете директоров. В девять мы улетаем. Предупредите клан Ирисов и космпорт.

Внутреннее кольцо гудело от ажиотажа. Со всех экранов транслировались новости: госпожа Эллис пожимает руку директору Кир, официальные фото, кадры подписания договора и диаграммы роста благополучия Пенаконии. Инвестиционные рекомендации советовали вкладываться в строительный рынок и шоу-бизнес. Второй новостью шло сообщение о начале реконструкции Большого Театра и скором обновлении репертуара. Телевизоры рекламировали предстоящие премьеры, обещая участие иностранных звезд, многомиллиардные декорации и захватывающие постановки.

Лицо Сандея было на обложке свежеотпечатанного номера «Эпохи». Главная тема номера: «Искусство опережать время». Слева от фотографии виднелась главная рубрика: «Эксклюзивное интервью: о балансе традиций и инноваций, силе настройки в цифровую эру и будущем Пенаконии после подписания исторического договора с КММ». Мэйвен, как всегда, обо всем позаботилась заранее — ему не пришлось встречаться ни с фотографами, ни с журналистами. Он бы не удивился, если бы оказалось, что тираж отпечатали еще до подписания договора.

Взгляд Сандея на фотографии был отведен чуть в сторону и смотрел не прямо в камеру, а в будущее. Взгляд Сандея в реальности был прикован к отелю «Ревери». Он глушил себя настройкой за настройкой, пока Пруди лавировала в пробках на проспекте Константины. Он ужасно спешил и совершенно не хотел ехать в «Ревери». Застроенный небоскребами проспект, цифровые билборды, на которых он прижимал руку к груди и говорил: «Добро пожаловать в Семью, Семья заботится о каждом», рекламные плакаты, на которых модели все как одна копировали стиль Мэйвен, абсолютно всё — даже облака, похожие на бутылочки газировки, — нестерпимо мучило его своей радостью, фальшью и неуместностью. Ему хотелось кричать тем особым криком, который был только у галовианцев, криком, который обладал разрушительной силой. Он сдерживался из последних сил. Он хотел бы ничего не чувствовать. Он хотел поскорее нырнуть в Грезы, чтобы снова увидеть Эну.

Сквозь дверь номера девять-шесть-ноль-ноль-три на девяносто шестом этаже были слышны два мужских голоса, один из которых говорил что-то неразборчивое с сильным иностранным акцентом.

Сандей открыл дверь без стука. Две головы повернулись в его сторону: темноволосая — голова Джека Лэмпорта, и светловолосая — с лисьими ушами и прищуренными желтыми глазами. Пульс Сандея резко подскочил при виде гостя. Он никак не ожидал, что Шен окажется представителем лисьего народа. Он замер на мгновение, затем зашел в номер и закрыл за собой дверь.

— Господин Шен? — спросил он, пытаясь взять себя в руки и скрыть удивление. — Простите за вторжение. Я представитель Семьи и пришел убедиться, что у вас все в порядке. От лица клана Ирисов…

Звук его голоса тонул в сумеречной гостиной. Странным образом он стал тише, глуше и словно распадался на части. Гость с лисьими ушами сидел на полукруглом диване, подобрав ноги. Он был одет в красно-синюю пижаму, цвета с которой словно стекали на диван. Все пространство номера казалось разреженным и истонченным.

— Время прошло! Три дня пропали, — застонал лис, словно возвращаясь из долго путешествия. — Мои вещи, документы — все пропало.

Он взмахнул руками и выронил подушку, которую до этого прижимал к груди.

— Семья вам все возместит, — заверил Сандей. — А господин Лэмпорт уже снимает ваш халат… уже снимает, — подчеркнул он, поворачивая голову к Джеку.

— Плевать на халат, все равно три дня потерял, — снова тихо простонал гость, сощурив глаза. В них не было любопытства, возмущения или растерянности. Незнакомцы в его номере, один из которых был одет в его халат, лиса не смущали. — Господин Вуд ждет… вот, что плохо.

В номере воцарилась тишина.

— Господин… Вуд? — переспросил Сандей. — Вас ждет господин Вуд?

Если Глава клана Дубов кого-то ждал три дня, то «плохо» было слишком мягкое слово. Но обычно он не встречался лично с театральными режиссерами, так что иностранец, скорее всего, что-то перепутал.

Взгляд у гостя был одновременно тяжелый и цепкий. Сандей попытался прочитать его эмоции и почувствовал пустоту. Это было крайне странно для иностранного режиссера, которого Семья не учила с детства распознавать чужие эмоции и прятать свои. От лиса просто не исходило ничего, кроме легкого сожаления об упущенном времени. Но даже это сожаление таяло и распадалось буквально на глазах.

— Вы господин Шен с Сянчжоу? — переспросил Сандей, растягивая слова с несвойственной ему небрежной неспешностью.

«Что я делаю? Что говорю? Что за манера? Откуда это? Он не может быть режиссером! Очередной обман!»

Сандей собрался с силами и вернул себе ясность сознания. Ему хотелось поскорее уйти, но невероятность событий требовала остаться и во всем разобраться.

— Да, — в руках лиса появился красно-синий веер. — Нет.

Взмах, взмах. Вверх, вниз. Свет мигнул. Свет, мрак.

С гостем явно что-то было не так.

— То есть вы не Шен… а где… Шен? — собрав последние остатки трезвости, спросил Сандей.

— Здесь, там. Жив, мертв. — Вверх, вниз. Свет опять мигнул, чего в «Ревери» не случалось никогда с момента основания.

Сандей невольно сделал еще шаг назад. От лиса отчетливо исходила сила Небытия. «Спокойно. Спокойно, я справлюсь, тут нет ничего, с чем бы я не…»

Уму непостижимым образом лис, только что сидевший на диване, оказался прямо перед ним. По серо-синим стенам номера пробежали багровые языки пламени. Комната в мгновение ока выгорела дотла, и серый пепел закружился в пустоте. Голдбейн и Сохранение теперь казались заурядными перед лицом настоящего ничто. Сандей почувствовал, как теряет все — цель визита, слова, ощущение реальности, себя.

— Стой! — крикнул он, вкладывая в одно слово все, что мог, без разбора. Лис замер, Сандей попятился, споткнулся о кресло и упал в него, но тут же вскочил и отошел за спинку. — Ты! — Он посмотрел лису в лицо. — Будешь говорить правду.

Это было одновременно и правило, и настройка. Это был миг ада из треска льда, стука поршневых пальцев, воя зубчатой передачи и тысячи уколов, вызывавших дрожь. Все суставы гостя обхватили нити, веер замер, свет горел ровно, как всегда.

— Но я не вру! — проговорил лис. — Я с Сянчжоу, с Яоцина Сянчжоу. У меня в телефоне переписка и электронное приглашение от господина Вуда. Я врач. Господин Вуд просил сохранить мой визит в тайне. Я оформил документы на имя Шень. Но проспав три дня, обнаружил, что личность Шеня уже занята господином, также присвоившим мой халат. — Лис скосил глаза, указывая на Лэмпорта.

— И вас зовут…

— Цзяоцю. Отпустите. Я назвал вам свое настоящее имя.

Сандей выдохнул и освободил гостя, который тут же как ни в чем ни бывало поправил свою красно-синюю пижамную рубашку.

— Я все вернул, — сказал Лэмпорт. — Все может остаться между нами. Вы будете Шенем, а мы просто уйдем. — Он потянул Сандея за рукав к двери. — Гарнитура для перевода у вас работает, все отлично, не будем вас отвлекать.

— Еще раз приношу извинения… — начал было Сандей, но Джек его перебил:

— Мы исчезаем. Нас здесь уже нет, — проговорил он, вытягивая Сандея из номера.

— Твоих рук дело? — Сандей резко повернулся с Лэмпорту, когда они вышли в коридор. Игла настройки пронзила Джеку язык и разлилась во рту горечью и холодом, не давая соврать. Ему не оставалось ничего другого, как отрицательно замотать головой.

— Нет! Я вообще тут ни при чем. У него документы на Шена. Я по ним в отеле регистрировался. Ну, фотографию, конечно, свою вклеил.

— А в морге как запись появилась? — на всякий случай уточнил Сандей, хотя сейчас это уже было неважно.

— В морге — по ошибке. Он упал в космопорте еще до прохождения паспортного контроля, медики решили, что он умер, и забрали в морг. Но я зарегистрировал его в отеле, забрал из морга, привез, уложил в спальне. — Джек говорил без малейшего сомнения в том, что он опять кому-то помог. — Наш гость отлично выспался и теперь как огурчик… не в буквальном смысле слова, метафорически.

«Как доктор может использовать силу Небытия? Зачем он понадобился Гоферу?» — подумал Сандей.

— Получается, никто не знает, как выглядит настоящий Шен? — сказал он вслух, направляясь вглубь отельного коридора. — Ни Голдбейн, ни руководство Театра, ни актеры.

— Да-а, — протянул Лэмпорт, — режиссер иммерсий ходит среди нас, и им может оказаться кто угодно в любую минуту. Очень увлекательно. Твои настройки вернулись и стали намного лучше. — Он как всегда неожиданно перескочил с одной темы на другую. — Когда я говорю «лучше», я имею в виду «ужаснее».

— Это ты сделал так, чтобы они пропали?

— Нет-нет, я вообще тут ни при чем.

Сандей слабо улыбнулся.

— Еще одна несмешная шутка. Пожалуй, тут мы с тобой расстанемся. — Он остановился перед коричневой дверью стандартного номера.

— Слушай, давай расчистим весь негатив, — миролюбиво проговорил Лэмпорт. — Черча с два ты бы выпутался, если бы я не приглушил настройки.

— Да-да, конечно. — Улыбка Сандея стала натянутой. — Даже не буду спрашивать, как именно ты это сделал. Ты ведь хотел помочь.

— Да черча с два я бы стал тебе помогать… Это она попросила.

«Эна», — подумал Сандей.

— Мэйвен, — сказал Джек. — Она видела, в каком ты состоянии. Разрываешься пополам на две части между двумя путями, постоянно на нервах, срываешься, глушишь себя настройками и… Короче, было очевидно, что Порядок рано или поздно прорвется наружу с оглушающим треском. Это было неизбежно, она хотела помочь. Я ненадолго приглушил настройки и спровоцировал тебя в «Кловере»… Это было весело. — Он расхохотался. — У Мэйвен была договоренность с Кир. Кир была нужна помощь, чтобы скинуть Голдбейна, дискредитировать его публично. Зная его пунктик насчет Порядка, Мэйвен решила разыграть комбинацию и попросила меня присматривать за тобой. Поэтому я сорвал твой план с телевизорами. Потому что унисон был лишь прикрытием, а залог был прикрытием унисона. Настоящий же план Кир и Эллис заключался в том, чтобы вывести Голдбейна из подписания договора.

Сандей порылся в кармане брюк, достал универсальный ключ-карту, вставил ключ в замок и после щелчка нажал на ручку, чтобы открыть дверь.

— Если ты думаешь, что мне это все интересно, то нет, — сказал он, стоя вполоборота. — Мне противно. Всего хорошего.

Его единственной мыслью было: «Никому нельзя верить».

Мэйвен использовала его. Сначала его силу Гармонии. На случай, если с Гармонией не получится, она придумала, как использовать даже силу Порядка. Она использовала бы что угодно, если это было ей выгодно. Чем чаще она говорила «силу Порядка нельзя показывать», тем сильнее Порядок взывал к нему. Чем сильнее он старался его скрыть, тем чаще он проявлялся.

Скорее всего, Голдбейну предстоит служебное расследование. Скорее всего, Кир подписала договор не на тех условиях, которые были согласованы первоначально. Сандея тошнило от всех этих интриг, схем и уловок. Единственной, кто не врала и не пыталась извлечь из него выгоду, была Эна.

— Всегда пожалуйста, — ехидным тоном проговорил Джек. — С тобой приятно иметь дело. С нетерпением жду нашего дальней…

— Спасибо, — вдруг сказал Сандей.

— Что? Что ты сказал? — не поверил своим ушам Джек.

— Спасибо, что помог Эне. Надеюсь, ты сможешь сохранить все в тайне.

— Я — могила. — Джек прижал руку к груди. — Звучит двусмысленно, но ты понял. Знаешь что… Даже если я и работал на Мэйвен, я не всегда делал то, что она говорила. Иногда я отступал от ее плана.

Хотя Сандей не доверял Лэмпорту, он чувствовал, что сейчас тот сказал правду.

— И зачем же?

Что могла дать Лэмпорту Мэйвен было очевидно — деньги, положение, статус члена клана Ирисов, перспективы, творческие проекты — все что угодно, все, что в ее власти. Но что ему могла предложить Эна?

— А… — Джек с досадой махнул рукой. — Не спрашивай. Я проиграл ей в споре.

— М-да, — протянул Сандей. — Даже Терминус не заключает сделки с эонами.

— Потому что иногда, чтобы выиграть, надо проиграть.

— Я прихожу сюда иногда исключительно ради закатов. — Он облокотился на ограждение на крыше небоскреба на Границе Грез и, стоя вполоборота, посмотрел на Эну.

У них за спиной был небольшой нотный магазинчик с двумя витринами и стеклянной дверью, а впереди расстилалось розово-голубое небо.

— Облака как будто нарисованы для акварельных открыток. Что-то в духе позднего Валеро. Это известный художник, — пояснил Сандей, разворачиваясь к молчаливой Эне. — Он входил в общество «Застывшие Миражи» — Валеро, Сьерра и… Эй, — он положил руки ей на плечи и осторожно обнял, — все позади, все закончилось, все хорошо. У нас все хорошо?

Она молча обняла его в ответ.

— Хочешь, угадаю, о чем ты сейчас думаешь? Наверняка что-то вроде…

Он сделал паузу и проговорил на зажатых связках:

— О, Сандей, ты всех нас спас, ты настоящий герой!

Эна рассмеялась.

— Неужели у меня такой голос? — сказала она нарочито низко и глубоко, как будто двигала тектонические плиты.

— Конечно нет, — ответил Сандей таким же голосом — лязгом вселенских шестерней, работающих внутри планет.

Они оба прыснули от смеха.

— Вообще-то, это была фраза из фильма «Мелодия для двоих», — сказал Сандей своим обычным голосом. — Ее говорит Сьюзи Брайт, когда ее парень, он настройщик… ха-ха-ха, в прямом смысле настройщик, он настраивает каждый вечер музыкальные инструменты для уличных музыкантов…

— Его зовут Сандей? — перебила Эна.

— Нет, его зовут Эдди, но у него прозвище Санни. Знаешь, я думаю, тебе надо посмотреть этот фильм. Это классика. И да, еще кое-что… — добавил он как бы вскользь, словно брокер, пытающийся спрятать самые важные условия контракта под небрежным тоном. — Нам надо сходить на свидание.

— На свидание? — Она подняла голову вверх и посмотрела на него с улыбкой.

— Да. Можно, кстати, посмотреть фильм.

— А сейчас у нас разве не свидание?

— Нет, это не в счет. — Сандей развел руками. — Случайно столкнулись у нотного магазина.

— А вчера?

— Нет, это была деловая встреча.

Эна отвела взгляд и быстро, почти неуловимо коснулась его руки.

— Я бы очень хотела пойти на свидание. Но… я не хочу вводить тебя в заблуждение. Я это не я. Мне пора, — сказала она сдавленным голосом, затем, словно нехотя, отвернулась и сделала шаг к витрине магазина.

— Пора куда? — Он поймал ее за локоть. — Уходишь от своих эмоций? Да брось, — он насмешливо прищурил глаза, — я и так знаю, что ты от меня без ума. Давай. Три главных слова-а.

Она не засмеялась. Она стояла словно каменная, напряженная как струна, которая вот-вот лопнет.

— Спасибо за все, — сказала она тихо и ровно. Три слова, которые разорвали Сандея пополам.

Она толкнула дверь нотного магазинчика, колокольчик над дверью мелодично звякнул, она вошла внутрь и закрыла дверь за собой.

— Нет, не те три слова! — крикнул он, хватаясь за дверную ручку. — Эна!

Дверь не поддавалась.

— Эна! В чем дело?

Он никак не мог открыть дверь. Она была заперта изнутри. Заперта силой, многократно превосходившей его собственную. Сандея охватила паника.

— Нет-нет-нет. Ты не так поняла.

Он знал, что она поняла все именно «так». Но все равно ушла.

— Не уходи! — Он бил дверь изо всех сил. — Эна! Три слова. Ты не сказала! Я люблю тебя! Три слова!

Помещение за дверью на мгновение вспыхнуло белым светом, пробившимся сквозь витрины и толстое рифленое стекло двери.

— Дай мне войти, — приказал он голосом, которым можно было погасить звезду. Стена упала, словно картонная декорация, оставив стоять только дверь.

Он не мог дышать от поднявшейся пыли, но все равно пошел вперед, туда, где только что был нотный магазин.

— Эна! — Он знал, что ее там не было, но все равно продолжал звать.

Он ожидал чего угодно: коридора, разрыва, провала, хотя бы странного эха. Но было только пространство, которое притворялось нормальным. Все было на своих местах. Кроме нее.

«Что делать? Какой план?»

Ведь у него был до этого какой-то план. Еще не поздно, еще можно все исправить. Сила Энигматы может создавать разрывы в Грезах, перемещать мемы в реальность, она может сделать вымысел действительностью. Он не успел об этом рассказать Эне. В этом вся проблема. Он не успел.

Он сделал шаг назад. Потом вперед. Потом снова назад. Надо было что-то делать, потому что без действия все это становилось правдой.

На прилавке, на видном месте сидела маленькая куколка-брелок. Ее как будто специально посадили, чтобы она смотрела на вход. Небольшая, аккуратная, с застегнутым серым пиджаком. Похожая на него — достаточно, чтобы это было смешно и больно одновременно.

К брелку была прикреплена флешка.

Сандей медленно протянул руку и остановился в сантиметре, не решаясь дотронуться. Как будто это могло разрушить последнее, что осталось. Затем он все же взял флешку и прочитал надпись: «Ключ от Эвы».

INFO: [09-11-2120 10:23:45] [UserService] Запись создана

Инициализация протокола фиксации.

Я — Эна Порядок.

Гибернационная капсула вскрыта вручную. Получен доступ к внутреннему видеорегистратору. Канал записи автономен, не связан с основным сервисным контуром.

Местоположение: неизвестно.

Задача: покинуть изолированный отсек.

INFO: [09-11-2120 10:25:15] [UserService] Запись создана

Помещение герметично. Геометрия — кубическая. Материал стен — многослойный композит с мемориальной прослойкой. Это не просто металл. Это субстрат, способный реагировать на паттерны пути.

Дверей, люков, сервисных швов не обнаружено. Освещение от работающих приборов. На задней панели монитора маркировка: «Витриол-IV по заказу КММ».

INFO: [09-11-2120 10:32:07] [UserService] Запись создана

Исключив Ютимию и станцию Химера, я пришла к выводу, что я на Пенаконии.

Проанализировав состав своего тела, я пришла к выводу, что оно состоит из конденсированной мемории. Моя текущая форма — не биологический организм, а визуализированный когнитивный слепок.

Я существую так, как меня помнят.

INFO: [17-11-2120 13:46:00] [UserService] Запись создана

В течение ста сорока семи часов находилась вне капсулы. Когнитивные функции оставались стабильными. При возвращении в капсулу и активации режима стазиса зафиксирован всплеск нейронной активности. Показатели ясности сознания и памяти выросли на триста двадцать процентов. Вывод: капсула выполняет функцию когнитивного стабилизатора и силового дренажа.

Вне ее сознание рассеивается, фокусируясь на удержании формы и манипуляции средой. Внутри форма стабилизируется внешней системой, что позволяет перенаправить энергию на самосознание и сохранение личности.

INFO: [10-12-2120 09:30:05] [UserService] Запись создана

Проверка гипотезы двух режимов.

Режим А (Вне капсулы): Доступ к силе пути близок к нативному. Энергозатраты на удержание формы критичны. Утрата сверхпозиционного восприятия. Личность подвержена энтропии. Способность к абстрактному мышлению и долгосрочному планированию снижаются пропорционально времени и затратам энергии на поддержание целостности.

Режим Б (Внутри капсулы): Сила пути блокирована и дренируется. Когнитивная матрица усиливается. Личность фиксируется. Сознание, избавленное от необходимости управлять формой, работает в усиленном режиме.

Вывод: я заперта в парадоксальный контур. Для сохранения сознания требуется стазис.

Для действия требуется утрата сознания. Это не тюрьма для тела. Это гробница для эона.

INFO: [25-02-2121 23:10:19] [UserService] Запись создана

Обнаружена запись в сервисном логе, не входящая в стандартный цикл. Текст: «Диагностика потока завершена. Стабильность забора 99.87 %. Получатель подсоединен. Начата фаза передачи». [ДАННЫЕ ПОВРЕЖДЕНЫ]… Получатель! Энергия пути не рассеивается. Она аккумулируется и перенаправляется.

Из меня выкачивают силу пути при помощи капсулы и кому-то передают. Меня не заперли. Меня эксплуатируют как источник.

INFO: [22-05-2122 07:21:35] [UserService] Запись создана

Состояние: системная обреченность.

Любая попытка применить Порядок усиливает дренаж. Сопротивление ускоряет распад формы. Контур идеален. Парадокс неразрешим в текущих параметрах.

Переход в режим наблюдения.

INFO: [23-09-2122 03:49:07] [UserService] Запись создана

Фиксирую новое состояние.

Ярость.

Параметр не поддается мгновенной рационализации. Однако обладает устойчивостью к энтропии.

Полезно.

INFO: [27-09-2122 16:22:53] [UserService] Запись создана

Дренажный канал идентифицирован. Метка получателя: гармонический резонанс высшего порядка. Спектральная сигнатура совпадает с эманациями Шипе.

Энергия пути Порядка используется для усиления контура Гармонии. Иронично. Мой принцип служит компромиссу. Моя структура подпитывает слияние.

Ярость.

INFO: [30-11-2125 15:12:48] [UserService] Запись создана

Если я не могу сохранить и силу, и сознание — значит, нужно выбрать что-то одно.

INFO: [09-03-2142 00:30:25] [UserService] Запись создана

В режиме максимальной когнитивной фокусировки регистрирую эхо-возмущения в мемориальном субстрате. Сигнатура соответствует Порядку. Кто-то на Пенаконии использует мой путь. Демонстрирует устойчивые признаки автономного структурирования. В решениях присутствует не слияние, а различение.

Резонирует. Паттерн чистый. Не навязанный Гармонией.

INFO: [09-03-2142 00:33:00] [UserService] Запись создана

У меня есть план.

Камера калибрована на онтологический масштаб сущности. Если я перестану быть эоном, она перестанет меня удерживать. Я смогу выйти.

Решетка, рассчитанная на льва, пропустит мышь.

INFO: [09-03-2142 00:34:41] [UserService] Запись создана

Начинаю контролируемую редукцию когнитивной матрицы.

Задача: свернуть сложные когнитивные модули, отвечающие за всеведение и макроманипуляцию, деактивировать нелокальное восприятие, упростить причинно-следственные модели. Сконцентрировать ядро личности в простой, человекообразной схеме: эмоции, целеустремленность, воля.

INFO: [19-06-2142 00:38:01] [UserService] Запись создана

Редукция нелинейна. Утрачены категории: симметрия высших порядков, абсолютная причинность, множественная временная суперпозиция, нелокальность. Мысли упрощаются. Возник вопрос: «Как я выгляжу?» Ранее подобный запрос не имел смысла.

Сформировала отражающую поверхность из мемории. Лицо нестабильно. Иногда напоминает одну из прежних проекций, иногда — смутный идеал из обрывков чужой памяти. Странное чувство. Любопытство. Это не аналитический интерес. Это желание знать.

INFO: [15-07-2142 14:18:09] [UserService] Запись создана

Будущее больше не представлено суперпозицией. Оно стало линейным. Время больше не статический параметр. Оно тянется. Появилось состояние, обозначаемое словом «скука». Повторяемость раздражает. Монотонное мигание индикаторов, неизменный гул систем. Хочется, чтобы что-то произошло. Я начала воспроизводить фрагменты мелодий, проходящих через мемориальный фон. Кажется, это называется «напевать».

Я приближаюсь к целевому уровню деградации.

INFO: [03-11-2142 09:05:12] [UserService] Запись создана

Я уже почти на человеческом уровне. Если все получится, мое сознание будет соответствовать человеческому в юном возрасте. Возможны проблемы с памятью, логикой, скоростью мышления. Я буду молодой девушкой, человеческое общество терпимо к таким индивидам.

План простой — найти того, кто следует пути Порядка, чтобы передать паттерн пути. И наконец-то освободиться.

INFO: [04-11-2142 00:38:01] [UserService] Запись создана

План требует уточнения. Я должна передать паттерн пути Настройщику Гармонии. Энергия, извлекаемая из меня, поступает в контур Шипе Гармонии. Он — часть системы, удерживающей меня. В то же время он единственный носитель признаков Порядка. Что я чувствую? Ярость? Растерянность?

Парадокс: Порядок может быть сохранен только внутри структуры Гармонии. Как диссонанс внутри аккорда.

INFO: [12-12-2142 22:47:01] [UserService] Запись создана

Обнаружила, что не понимаю часть сервисных графиков. Раньше я видела уравнения, потоки, тензоры. Теперь вижу просто линии, столбцы, мигающие точки. Знаю, что это данные о дренаже, но не понимаю. Это вызывает… беспомощность. Сопровождается физиологическим дискомфортом: сжатие в области груди, учащение ритма фоновых процессов. Вероятно, это страх. Он неэффективен. Но подавить его сложно.

Чем сильнее редукция, тем яснее вижу абсурд. Я ищу помощи у человека, который следует пути эона, забирающего мою энергию. Если бы я все еще была прежней, я бы назвала это стратегическим внедрением во враждебную систему. Сейчас это похоже на… просьбу.

INFO: [28-12-2142 17:30:55] [UserService] Запись создана

В Гармонии нет истины, только компромисс. Но иногда… я слышу его. Я уже научилась отличать его настройки от других.

Иногда в этом шуме возникает сбой. И в этом сбое пульсирует знакомый жесткий, ясный ритм Порядка. Слабый. Но чистый. Мой план корректен.

INFO: [01-01-2143 04:20:33] [UserService] Запись создана

Последние циклы сна (или это были века?) стали смутными. Просыпаюсь с вопросом: «А вдруг он не справится?» Это сомнение. Раньше мой анализ давал вероятности. Теперь я чувствую вес этой вероятности как тяжесть. Что, если он слаб? Что, если Гармония или Сохранение сломят его раньше, чем он поймет, кто он? Я должна передать силу не просто идущему по пути Порядка. Я должна передать ее тому, чей голос слышу через толщу мемории и изолирующие стены. Его сигнатура становится… узнаваемой. Я ищу его.

INFO: [13-03-2143 04:20:33] [UserService] Запись создана

Иногда мне кажется, что я совершаю ошибку. Раньше я бы рассчитала точную вероятность его выбора. Теперь я просто надеюсь. Это неприятное состояние.

Иногда думаю: а вдруг это смешно? Эон Порядка, редуцировавшая себя до девушки, идет искать Настройщика Гармонии, чтобы попросить его спасти ее путь. Звучит как плохая легенда. Почти красиво. И немного страшно.

INFO: [17-08-2143 08:59:00] [UserService] Запись создана

Кажется, получилось.

Я больше не чувствую тот огромный шум внутри. Нет слоев вероятностей, нет бесконечных схем. Тихо. Слишком тихо. Стены больше не давят. Я подошла к границе камеры — и она не реагирует. Контур не распознает меня как угрозу. Раньше я просчитывала траектории галактик. Сейчас стою и думаю, что делать дальше. Я храню паттерн пути, но не знаю, куда идти.

Я должна найти его. Настройщика с сигнатурой Порядка. Я чувствую его как далекий ритм.

Но Пенакония большая. А я… нет. Странно. Мне немного страшно. Раньше страх всегда был чужим, а теперь он внутри. Теплый и неприятный. А вдруг он меня не узнает? А вдруг я ошиблась? А вдруг я все это время ошибалась? Если он откажет, я не смогу повторить попытку.

Я столько веков знала ответы. Теперь у меня есть только направление. Мне нужно выйти. Осмотреться. Понять, где я. Наверное, сначала стоит просто идти вперед. Люди ведь так делают? Идут куда-то, даже если не уверены. Шаг. Еще шаг. Дверь больше не закрыта. Я выхожу.

Ладно, начнем. Без одной минуты девять. Воскресенье, семнадцатое августа. Я — Эна Порядок. Мне удалось открыть гибернационную капсулу и выбраться из изоляционной камеры. Увидимся на другой стороне!