После тебя начинается сон (гет)

Рон ждал его у бокового окна на четвертом уровне.

Не у кабинета. Не у стола Кингсли. Не в коридоре, где любой разговор сразу становился сценой просто потому, что мимо шли люди. У окна — там, где стекло выходило во внутренний двор, уже почти темный, с мокрым камнем, мутным отражением фонарей и редкими тенями тех, кто еще не ушел из Министерства.

Хорошее место для плохого разговора.

Драко увидел его еще из конца галереи.

Рон стоял, опираясь ладонью о подоконник, второй рукой сжимая сложенную бумагу. Не нервно; скорее так, как держат вещь, о которой уже забыли. Руке просто нужно было за что-то держаться, пока мысли ушли дальше.

Он услышал шаги и повернул голову.

На секунду оба просто посмотрели друг на друга.

Старое раздражение было на месте. Оно никуда не делось — только ушло глубже, стало фоном. Да, это ты. Да, я по-прежнему тебя не выношу. Да, сейчас дело в другом.

— Уизли, — сказал Драко.

— Малфой.

Тон вышел ровным у обоих. Почти деловым. Именно поэтому в галерее сразу стало теснее.

Драко остановился в двух шагах, не ближе. За стеклом дрожал дождь. Вечер размазывал внутренний двор в серо-черную акварель. В дальнем коридоре хлопнула дверь и почти сразу стихла.

— Кингсли сказал, у тебя ко мне дело не рабочее.

Рон перевел взгляд на стекло, потом обратно на него.

— Да.

— Тогда говори.

Рон усмехнулся без тепла.

— У тебя, как всегда, потрясающий талант звучать так, будто ты уже знаешь, что разговор тебе не понравится.

— У меня, как всегда, потрясающий опыт.

Тень усмешки у Рона исчезла.

— Ладно. Тогда без разогрева.

Он выпрямился, убрал ладонь с подоконника и посмотрел прямо.

— С ней что-то происходит.

Это прозвучало не как вопрос и даже не как обвинение. Просто первая правда, с которой уже нельзя было спорить.

Драко не ответил сразу. Здесь начиналась территория, где любое слово либо слишком много, либо недостаточно.

— Да, — сказал он наконец.

Рон коротко кивнул. Словно ждал именно этого и все равно услышал тяжелее, чем хотел.

— И ты в курсе больше, чем мы.

Драко перевел взгляд на темное стекло. В нем отражалось его собственное лицо — бледное, вытянутое фонарным светом, почти чужое. Чуть левее, в том же стекле, стоял Рон. Два силуэта рядом, но не вместе. Почти точная картина того, чем они сейчас были по отношению к Гермионе: оба у границы, оба по-разному отрезаны, оба слишком упрямы, чтобы уйти.

— Да, — сказал Драко.

Рон выдохнул через нос.

— Хорошо.

Это «хорошо» ударило сильнее, чем злость. В нем не было вызова или требования объясниться — только принятие факта, который ему не нравился, но уже стал слишком очевидным для спора.

Рон посмотрел на бумагу в своей руке, развернул ее и тут же сложил обратно. Никакой нужды в ней не было. Просто рукам тоже требовалась работа.

— Я не пришел выяснять, что у тебя с ней.

Драко чуть качнул головой.

— Правильно. Это сэкономит время нам обоим.

— Не строй из себя умнее, чем сейчас нужно, Малфой.

— А ты не строй из себя спокойнее.

Рон поднял глаза. В них не было вспышки. Только усталость, которую злость уже не маскировала.

— Вот именно, — сказал он. — Я не спокойный. Но мне впервые важнее не это.

Пауза.

Дождь на стекле собирался в тонкие дорожки и тянул вниз их отражения, ломая лица.

— После войны, — сказал Рон тише, — я слишком долго думал, что главная проблема в том, что она никого не подпускает. Потом — что проблема во мне. Потом — что, может, если переждать, она сама выйдет и скажет, где у нее болит. Все это оказалось херней.

Драко ничего не сказал. Рон произнес это тем тоном, который не просит отклика.

— Сейчас я вижу другое, — продолжил он. — Она как будто уже живет частично где-то еще. И это место, похоже, включает тебя, но не включает нас.

Наконец это было сказано прямо.

В этом не было ни ревности, ни бывшей любви, ни мужского соперничества. Только отстранение — то самое, которое невозможно оспорить, потому что оно уже случилось.

Драко на мгновение почти забыл о необходимости держать лицо безупречным. Потом оперся плечом о холодную каменную стену рядом с окном.

— Да, — сказал он. — Похоже на то.

Рон посмотрел на него долго.

— Ты понимаешь, насколько отвратительно для меня сейчас разговаривать об этом с тобой?

— Да.

— Хорошо.

Тот же тон. Та же тяжесть. Никакого желания облегчить.

Рон подошел ближе к стеклу и встал почти вплотную к нему. Ладонь снова легла на подоконник. В отражении он выглядел старше, чем был. Усталость и мокрый свет всегда добавляют людям возраста.

— Я не хочу знать детали, если она не хочет, чтобы я знал, — сказал он. — Но я хочу понять одно. Это что-то, с чем она может не справиться?

Вопрос был поставлен правильно.

Он спросил не о степени опасности и не о том, собирается ли Драко ее спасать. Вопрос оказался точнее и страшнее:

может не справиться.

Драко долго молчал.

Перед ним был уже не Рон, а подвал из ее сна: трещина на потолке, цепь, стол, палочка. Если сейчас выбрать удобную форму ответа, он сделает ровно то, чему его учили слишком хорошо: возьмет безопасную ложь и положит ее поверх правды.

— Да, — сказал он.

Рон закрыл глаза.

Только на секунду.

Потом открыл и кивнул сам себе, будто поставил отметку напротив худшего варианта, который и так держал в уме.

— Ладно.

На этот раз в слове слышалось уже не принятие, а решение жить дальше с тем, что принято.

— Это связано с тем, что произошло на войне?

Драко задержался с ответом: вопрос подошел слишком близко к границе, которую он не имел права пересекать за нее.

Рон заметил молчание.

И понял.

— Ясно.

— Не все, — сказал Драко.

— Но достаточно, чтобы стало ясно: я спрашиваю туда, куда не имею доступа.

Он сказал это без обиды. Просто как человек, который наконец увидел дверной проем и не стал ломиться в него лбом только потому, что когда-то имел право проходить без стука.

Драко посмотрел на него внимательнее.

Рон всегда существовал в его внутреннем мире либо как раздражающий шум, либо как живая часть той старой троицы, рядом с которой Драко автоматически становился хуже, язвительнее, жестче. Сейчас перед ним стоял не мальчишка из школы и не бывший, пришедший мериться правом на Гермиону.

Перед ним стоял человек, который впервые говорил о ней не через себя.

И от этого разговор становился тяжелее.

— Ты чего хочешь? — спросил Драко.

Рон коротко усмехнулся.

— Прекрасный вопрос.

Он снова посмотрел в стекло.

— Наверное, не остаться последним идиотом в комнате. Не пропустить опять момент, когда надо было быть не гордым, а полезным. Не свести все к тебе только потому, что так проще. Выбирай, что из этого звучит менее жалко.

Драко молчал.

Рон повернул голову.

— И еще я хочу понять одну вещь. Ты рядом потому, что уже внутри этого? Или потому, что решил, будто теперь обязан быть рядом?

Очень точный вопрос.

Опасно точный.

Драко почувствовал, как внутри все собирается плотнее.

— Я не выбирал оказаться внутри, — сказал он. — Но да. Я уже внутри.

Рон выдержал его взгляд.

— Это честно.

— Ненадолго.

— Неважно.

Снова стекло. Отражение. Дождь. Два человека, которым не хотелось стоять вместе, но приходилось.

Рон потер большим пальцем край бумаги, будто только сейчас окончательно вспомнил, что все еще держит ее.

— Я бы хотел тебя ударить, — сказал он спокойно.

— Это взаимно.

— Я знаю. Но сейчас не об этом.

— И на том спасибо.

— Не радуйся. — Угол рта у Рона чуть дернулся, но это не стало улыбкой. — Просто если начнем с этого, уйдем в старую ерунду. А у меня больше нет на нее сил.

Это было почти поразительно разумно.

Драко не стал говорить этого вслух.

Рон отвел глаза.

— Я не собираюсь спрашивать, что именно ты видел. И не хочу, чтобы ты рассказывал мне то, что она не сказала сама. Но если станет вопрос, где ей нужен кто-то из старой жизни, а не только тот, кто уже рядом по факту, ты не решишь за нее один.

Драко кивнул.

— Нет.

Рон смотрел еще секунду, проверяя, не звучит ли это ложью.

Видимо, не звучало.

— Хорошо.

Он отошел от окна и сунул бумагу обратно в карман.

— Тогда еще одно.

— Что?

— Если она снова исчезнет так, как исчезала раньше... — Рон запнулся, будто сам не хотел произносить это именно так. — Ты скажешь мне хотя бы достаточно.

Драко почувствовал почти автоматическое сопротивление.

Возможно, Рон имел право знать больше, чем знал сейчас. Но сама формулировка «скажи мне достаточно» уже звучала как шаг в чужую территорию, где и без того все было слишком хрупко.

Потом Драко понял: Рон просил не доступа. Он просил о другом — не оказаться окончательно снаружи.

— Если это будет вопрос жизни, а не только ее молчания, — сказал Драко, — да.

Рон очень медленно кивнул.

— Этого достаточно.

Разговор почти закончился.

И все же никто не уходил сразу. После такой честности всегда остается короткий слой неловкости: уже не вражда, но еще и не форма, в которой можно просто разойтись.

Рон первым нарушил паузу.

— Знаешь, что хуже всего?

— Даже не представляю.

— Что я, кажется, впервые за много лет разговариваю с тобой не как с проблемой.

Драко почти усмехнулся.

— Не льсти мне. Это просто масштаб бедствия.

— Конечно. Но звучит все равно мерзко.

Рон натянул куртку, уже почти не глядя на него.

— Ладно. Я сказал, что хотел.

— Это было заметно.

— Иди к черту, Малфой.

— С удовольствием.

Рон сделал шаг к выходу. Потом остановился, не оборачиваясь.

— Она всегда думала, что если станет слишком тяжелой, люди начнут отступать.

Он сказал это глухо, глядя куда-то в коридор.

— Не подтверждай ей это больше, чем уже подтверждали до тебя.

После этого он ушел.

Просто ушел.

Без громкого финала. Без хлопка дверью. Только шаги по коридору, быстро ставшие обычным звуком Министерства.

Драко остался у окна.

За стеклом дождь почти сошел на нет. Во дворе тускло отражались фонари. На темной поверхности окна было видно его собственное отражение — вытянутое, бледное, не особенно приятное — и пустое место рядом, где только что стоял Рон.

Она всегда думала, что если станет слишком тяжелой, люди начнут отступать.

Это касалось не одного Рона. И не только Гарри с Джинни.

Драко тоже оказался внутри этой правды.

Потому что во сне, у подвала, у той палочки, у стола, он уже почувствовал первый импульс отойти. Хотя бы внутренне. На полшага. В такую форму, где можно пережить увиденное без полного включения.

Он пока не отступил.

Но сама возможность отступления уже существовала — и этого было достаточно, чтобы стало мерзко.

Драко долго смотрел на стекло, пока не понял, что рука сама тянется к внутреннему карману, где лежал сложенный лист с заметками о Гермионе и роли свидетеля.

Он вытащил его, развернул и на полях дописал одну строку:

не превратить ее тяжесть в повод отойти красиво

Потом сложил обратно.

И только после этого ушел от окна.