Быть человеком (гет)

На штурвале трофейного катера лежала рука Теда. Одна, вторую Венечка примотал ему крепко-накрепко, чтоб не было соблазна шевелить. Это сказывалось на скорости, и в другое время я бы ему аплодировала, но сейчас хотелось самой выжать газ до упора. Хотя пилот и так делал всё, что мог. Когда капитан перед вылетом хотел заменить его на Винни, латинос так зыркнул, что тот отступился и просто молча сел на соседнее кресло.

Каждую секунду, что они теряли из-за этого, по большей части молчаливого, спора, я грызла пальцы и едва удерживалась, чтобы на них не ОРАТЬ. Впрочем, с момента глухого далекого взрыва, докатившегося даже до наших подземелий, этих секунд, складывающихся в минуты, уже набежало немало. Слишком много.

Когда всё наконец решилось, я привычно устроилась сзади — и коротко стриженая полуседая макушка с фуражкой над подголовником вместо длинноволосой медной резанула неожиданно остро. Венечка остался готовить медотсек и встречать нас в боевой готовности.

В кабине я изо всех сил запрещала себе надеяться. Раз за разом нажимала кнопочку на комме и говорила туда: десятый, двадцатый, сотый (?!) раз…

— Дэн, прием… Дэн, ты там?.. Дэн, ответь…

В ответ на меня из эфира скалилась тишина, а всякий раз, разворачивая меню в вирт-окне комма, я натыкалась на историю переписки с этим контактом. «Здравствуй.» Месяц жизни, эпоха существования, время, разделившее для меня всё на «до» и «после» — в одном коротеньком слове. Это всё, что мне останется.

На этой мысли всякий раз грозила подкатить истерика, поэтому я сцепляла зубы (на пальце), открывала меню вызова, расцепляла зубы и повторяла-повторяла-повторяла:

— Дэн, прием…

Динамик молчал. И я тоже столько всего не сказала! Для чего, зачем были эти дурацкие игры в тайны? От прочих — да, но раз уж я ЗНАЛА, нужно было просто подойти и поговорить. Нужно было остаться в том коридоре (но тогда погиб бы Стас Федотыч!!! — взвывало что-то во мне). Нужно было… а теперь я снова ничего не успела.

Я отрываю очередной заусенец с мясом, активирую комм и тихо, упорно говорю в него:

— Дэн, отзовись, пожалуйста…

И ни на что не надеюсь.

* * *

Флайер нашелся почти сразу. Вернее — тот обугленный металлолом, что от него остался, и отдельные куски, разлетевшиеся под деревья. На самых дальних от эпицентра частях сохранились лохмотья черно-синей краски. Не салатовой.

— Это Балфер? — уточнила я у Теда, когда снова смогла дышать, цапая его, осматривавшего место крушения, за здоровую руку. Суррогат ощутился сразу, и широкую лапищу я тут же выпустила.

— Он самый, — с мрачным удовлетворением кивнул пилот.

Я на всякий случай сунулась проверить в кабину. Ну, лучше б я этого не делала, конечно, подобные зрелища так и не стали для меня безразличной рутиной, вынудив бросить медуху. Но зато убедилась, что пиратский адмирал окончательно и бесповоротно мертв. И кремирован, не отходя от кассы. Как там сказал Стас Федотыч — «собаке собачья смерть»? Где подписаться?

— А где наш? — тоже для порядка заглядывая в кабину, спросил капитан. Он трепетать не стал — наверное, и не к такому привык.

— Вокруг ничего больше не дымило, — поспешно заговорил Тед, возвращаясь к катеру. — Может, он всё-таки нормально приземлился?

От понимания, что непрооперированной надеждой маюсь не я одна, капельку полегчало. Я в бесчисленный раз подняла браслет к губам:

— Дэн, прием!..

Безрезультатно. Стас Федотыч только вздохнул, не спеша примыкать к нашему лагерю. Катер снова взлетел.

Но совсем ненадолго. Когда Тед, едва набрав высоту, тут же клюнул носом вниз, я чуть из ремней не выкрутилась, силясь рассмотреть что-то впереди через лобовое над плечом пилота. Здесь не было прозрачного купола, поэтому удалось это только в конце дуги, что Тед заложил перед посадкой. Наш «кузнечик» был почти цел, спружинив об упругие ветки гигантских мхов. Да, без стекол, да, помятый и покоцанный, но целый!

И пустой.

Пока кэп с пилотом удостоверялись в этом, я рыскала глазами вокруг — и не зря. Среди сплошной серо-бурой уныли, под который мимикрировал и комбез, углядела во мху рыжий сполох. И понеслась туда, отпихивая или обрывая ветки. За мной, не отставая, тяжело топали Тед и капитан.

Когда они добежали, я уже стояла в полушаге от распластанного тела на коленях, вцепившись зубами в запястье и не решаясь протянуть вторую руку, чтобы коснуться хоть где-нибудь. Что они остановились рядом, поняла только по Тедовому выдоху с присвистом. Стас Федотыч молчал — как-то по-особенному. У меня в голове сам собой листался медицинский атлас.

Открытые переломы ребер справа — всего, что должно бы их прикрывать, попросту нет. Открытый перелом правой плечевой кости со смещением — острый край белым торосом вздымался над изодранным комбезом. Закрытый перелом голени — тоже правой, судя по неправильному углу — обеих берцовых, большой и малой. Наверняка позвоночник — при таком-то ударе. Это не считая трех зияющих дыр от плазмы, отвечавших свистом на каждый вдох.

Он был в сознании, несмотря на всё это, но на меня не смотрел: глаза широко распахнуты и устремлены в степянское бледное небо, почти такие же сейчас по цвету, как оно.

— Дэн… — неверяще прошептала я.

Синеватые веки на миг закрылись, потом снова уставились мимо меня вверх.

— Ну и какого ляда ты не отвечаешь на вызовы?⁽¹⁾ — громом прогрохотал у меня над ухом капитан.

— Да какие вызовы, Станислав… — начала с истеричными нотками я, но сбилась, проследив направление указующего капитанского перста.

Комм был на левом запястье, невредим и сердито пульсировал красным глазком пропущенных. И это запястье зашевелилось, пальцы поползли друг к другу, сжимаясь в кулак.

— Я не хочу в мусоросжигатель⁽²⁾, — послышался слабый, но очень четкий шепот.

— Тебе нельзя говорить! — перебила я изумленное капитанское «Что?!».

Но опоздала: с влажным хлюпающим кашлем на белые губы плеснула кровь, по рукам и ногам покатились миоклонические судороги.

— Скорее, капитан!.. — закричала я, пытаясь приподнять отяжелевшее тело под мышки и молясь не наделать хуже.

Тот будто отмер, помянул чью-то мать, отодвинул меня, крякнул, поднимая Дэна, и поспешил к аэромашине.

* * *

Система докладывает об изменении внешнего давления и равномерном ускорении. Полет. Быстрый.

— Гони! — провибрировал перед этим голос капитана одновременно в ушную полость и в переломанные ребра напрямую.

И пилот гонит. Зачем гнать. Зачем вообще всё.

Глаза не открываются, перед ними всё сплошь красно от критических сообщений системы. Такие повреждения не чинят. С такими даже не всегда добивают — только при условии наличия в цифровой памяти секретных данных.

— Держись… Дэнечка, пожалуйста, пожалуйста, держись… — голос Нелли.

Искренность — 35%. Она тоже понимает, что такое не чинится. Но зачем-то просит держаться.

Ее руки поверх капитанского плеча что-то делают: тампон на одну из ран, на другую. Бессмысленно, неэффективно. Кровь всё равно практически не течет — на пережатие кровеносных сосудов ресурса системы еще хватило.

— Держись… — голос ее дрожит, система привычно анализирует: высокий уровень АКТГ, адреналин, пролактин, окситоцин.

С таким набором люди обычно активируют слезные железы. Неэффективно. Нелогично.

Держаться не за что. И это не приказ. Она — человек без права управления. Ее слова система может фильтровать как фоновый шум.

Система — может.

А Дэн — держится.

Хоть и не знает, за что. Хоть и не понимает, зачем.

Держится — за ее голос. Периодически теряет опору, ныряет из красной мигающей тьмы в тьму непроглядную. Снова выныривает. Снова хватается за слова-которые-не-могут-быть-приказом.

Вибрация. Толчок. Изменение положения в пространстве.

Голос Вениамина:

— В криокамеру, быстро! Я уже всё подготовил.

Мерное покачивание, дыхание капитана над головой. Поверхностное дыхание Нелли рядом. Хлопок откинутой крышки. Невесомое касание криогеля вокруг.

— Держись… Только держись! — откуда-то сверху.

Снова крышка — со щелчком вниз.

Миг обжигающего, непредставимого холода.

Тьма.

В ней — угасающим эхом — «Держись…». Голосом его человека.

«Статус: Выполня…»

1) Канонный суровый кэп.

Вернуться к тексту

2) Канонное стеклянное стекло.

Вернуться к тексту