Мы авроры. Не герои (джен)

События предыдущей части:

12-летний Арктурус Блэк застаёт отца за убийством матери, и в приступе горя у него происходит магический выброс Адского пламени. Его изолируют в специальной камере, многократно оглушая и заливая водой в попытках затушить прорывающийся огонь. По итогу у Арктуруса развиваются панические атаки, из-за которых он с трудом может принимать душ. Его переводят в Дурмстранг, где он зарабатывает репутацию грязного молчаливого психа и кличку "Зверёныш". Знакомится с Адамом Дункель-харом, которого он называет Уродом.

______________________________________________________________

Арктурус ненавидел Урода иррациональным чувством, что поселилось зудящим грибком под кожей.

Он ненавидел его чёрные волосы. Его правильное лицо. Ненавидел даже имя — за то, что оно красивое и звучное. Не то что Арктурус — будто кто-то набил рот мелкой галькой и пытается прокашляться.

Очень хотелось не замечать его вовсе, чтобы Урод сделался одним из безликих пятен в толпе. Смотреть на него было всё равно что глядеть в искаженное зеркало, которое показывает то, что уже не вернуть — жизнь и статус, которые некогда были у самого Арктуруса.

Хотя сейчас в нём вряд ли признали бы наследника одной из древнейших магических семей Британии. Арктурус чувствовал, как всё больше дичает, срастается с прозвищем, которым его наградили. Он сутулился, движения приобрели дерганную резкость, сбитые костяшки не заживали, а пальцы покрылись заусенцами от бесконечных отработок. Темные круги под глазами стали такой же частью лица, как нос или губы — Арктурус уже не помнил, когда последний раз спал нормально, а не урывками, перемежаемыми тревожащими кошмарами. Наверное, ещё когда над его кроватью висел зелено-серебристый полог.

Он повернулся к окну рядом с его партой. В стекле отражался исхудавший незнакомец с диковатым взглядом и грязными волосами.

Арктурус мысленно вздохнул, понимая, что приближается пора очередной битвы с душем, и опустил взгляд на парту. На ней стоял таз с маленькими черепашками, которых следовало превратить в шкатулки. Они шевелили лапками и смешно ползали друг по другу.

Он посадил одну на ладонь. Задание было легким, он знал, что справится. Так зачем зазря тревожить несчастное животное?

В классе кипела работа. Со всех сторон доносились бормотания заклинаний, ученики махали палочками, сосредоточенно нахмурив брови. Результат выходил посредственным. Даже Урод, который единственный сумел трансфигурировать уже две шкатулки, в Хогвартсе получил бы от силы «Выше ожидаемого». И не от того, что профессор Дамблдор был излишне строг — а потому что на его уроках студенты показывали гораздо более высокий класс.

В начале первого курса молодой профессор знатно шокировал учеников, когда внезапно стал объяснять им… технику дирижирования.

— Магия трансфигурации похожа на музыку, — улыбался Дамблдор недоуменным первокурсникам. — Недостаточно правильно взмахнуть палочкой и произнести длинное заклинание — а некоторые могут состоять из целых предложений. Важно попасть каждым слогом или словом в нужное движение и не сбиться с ритма.

В первые три месяца в его классе ученики не сотворили ни одного заклинания. Когда на чарах уже вовсю летали перья и танцевали чернильницы, Дамблдор учил их распевать странные песенки и махать палочками в такт тикающему метроному.

— Раз-и-два-и-три-и. Би-би-ди, бо-би-ди, бу-у-у. Мистер Поттер, не спешите, вы не дотянули «бу-у-у» до конца заключительной доли.

Дамблдор придумывал всё более нелепые распевки и вместо трансфигурации рассказывал им теорию сольфеджио. Чистокровные дети крутили пальцами у висков и готовились жаловаться родителям.

Но когда профессор наконец дал им первое заклинание, оно получилось с первой попытки у всего класса. И пусть некоторые иголки вышли кривоватыми, но каждую из них можно было использовать по назначению. Что Дамблдор и предложил им проверить, прочитав восторженную речь о важности развития мелкой моторики.

Воспоминания отдались в душе приятным теплом. Интересно, как там дела у профессора? Какими чудачествами он сейчас удивляет второкурсников?

Арктурус поймал себя на том, что бессознательно шевелит губами.

— Би-би-ди, бо-би-ди, бу-у-у… — выдохнул он знакомый мотив.

Черепашка на ладони замерла, прислушиваясь. Арктурус почесал её торчащую головку и улыбнулся.

— Герр Блэк!

Резкий окрик над ухом выдернул Арктуруса из приятных воспоминаний в мерзкую реальность. Профессор стоял рядом его с партой. Немецкие слова хлестали по ушам, складываясь в гневную тираду:

— Прекращайте эти нелепые игры в глухонемого. Я знаю, что вы можете говорить и прекрасно меня понимаете.

— Он просто псих, профессор, что с него взять! — воскликнул один из мальчишек. — Мозги набекрень. Такие всегда лыбятся и завывают.

Одноклассник скорчил дебильную рожу — скосил глаза, вывалил язык и замычал. Профессор попытался сделать замечание, но его слова заглушил громкий гогот.

Арктурус стиснул челюсти. Хотелось швырнуть что-нибудь в гаденыша, но в руках была лишь неповинная черепашка. Взгляд сам собой скользнул к Уроду. Он не смеялся — просто глядел на Арктуруса с отстраненно скучающим выражением. Как на перевернутого на земле жука.

Так же, как смотрел на него отец. Как на непримечательное ничтожество.

От этого взгляда Арктуруса захлестнула волна такой лютой злости, что, казалось, кровь вскипела в жилах.

«Я сотру это выражение с твоей надменной рожи».

Заклинание легло на язык идеальным ритмом, палочка описала ровную фигуру — и вот уже в его руке лежала небольшая шкатулка для украшений.

Арктурус взял из таза следующую черепашку. И ещё, и ещё. Шкатулки выстраивались перед ним в ряд — деревянные и металлические, с одним отделением или несколькими. Последнюю он сделал музыкальной. При открытии из неё звучали первые ноты гимна Хогвартса.

Смех уже давно стих, на смену ему пришла оглушительная тишина. Преподаватель поднес одну из шкатулок к глазам и вертел, оглядывая со всех сторон.

— Идеальная работа!

Профессор принялся пояснять студентам, на что обратить внимание в его технике. Арктурус откинулся на стуле, скрестив руки на груди. Его взгляд был прикован к Уроду.

Тот смотрел в ответ — понял, что это был вызов лично ему. Но вместо злости на лице Урода читалось недоумение: как этот грязный звереныш мог оказаться лучше него?

Арктурус усмехнулся уголком рта.

«Это только начало. Посмотрим, как долго ты продержишься на своём пьедестале».

* * *

Учеба стала для Арктуруса наркотиком. Он ждал занятий с остервенелым нетерпением. В эти часы он мог не думать о мертвой маме, бросившем его отце и забывшей про него родне. Словно с лица ненадолго снимали мокрую вонючую тряпку, не дававшую дышать.

Мозг ворочался тяжело. Попытки его расшевелить напоминали полет на старой метле прошлого века. Сознание сопротивлялось давлению и едва удерживало направление мысли. Но Арктурус со злостью тормошил его и заставлял работать.

Магия откликалась лучше, чем голова, и даже стала как будто сильнее. Творя заклинания, он чувствовал под кожей тепло магического пламени, которое словно впиталось в его суть.

Практические задания на уроках начинались с одного и того же ритуала. Арктурус переводил взгляд вправо и встречался с внимательными черными глазами Урода. Они смотрели друг на друга три секунды и одновременно брали палочки в руки. И даже больше, чем удовлетворение от очередной победы, Арктурусу нравилось наблюдать, как старательно Урод делал вид, что ему плевать.

Пока однажды он не увидел в глазах Урода... веселье. Не насмешку сильного, а искренний задор, как у щенка перед игрой. Нестерпимо захотелось вмазать кулаком по этой довольной роже.

Арктурус понимал, что стоило, наоборот, игнорировать его. Прекратить выискивать Урода взглядом в любой толпе. Относиться к нему, как к пустому месту. Но вместо этого он лишь с большим остервенением вгрызался в учебники немецкого. Чтобы побеждать не только в заклинаниях, но и на устных ответах.

Первые попытки обернулись полным провалом. Арктурус путался с грамматикой и делал нелепые ошибки. Самыми позорными были моменты, когда он неправильно понимал вопрос и как идиот спорил, что дементора можно победить, переломав ему пальцы (он был уверен, что его спросили про гриндилоу).

Класс реагировал на каждую ошибку насмешками и улюлюканьем, но Арктурус заставлял себя игнорировать их. И упорно снова и снова поднимал руку, чтобы однажды ответить лучше, чем Урод.

Который никогда не смеялся ни над одной из тупых шуток в адрес Арктуруса. Даже не улыбался.

А затем начало происходить странное.

Арктурус не мог заставить себя делать уроки в библиотеке или гостиной — не получалось отпустить внутреннюю тревогу, постоянное ожидание удара в спину. Поэтому он сбегал в один из старых классов, где компанию ему составляли лишь пауки.

Перед ним громоздились словари, учебник по трансфигурации и две монографии из списка дополнительной литературы. Гребанные немцы использовали другие термины, не те, к которым привык Арктурус, и ему приходилось мучительно продираться через каждый абзац.

— Привет.

Арктурус дёрнулся и вскинул палочку. Он так погрузился в чтение, что не услышал звук открывшейся двери и шагов.

Напротив стоял Урод и держал в руках стопку книг. Он спокойно взглянул на нацеленную ему в лицо палочку и даже не потянулся за своей.

— Я буду говорить медленно, — произнес он на немецком, четко артикулируя каждый звук.

Урод поставил книги на стол.

— Это точный перевод всех наших учебников на английский. Британское землячество должно было их тебе выдать. А это — зачарованный на перевод блокнот. Похожие в работе МКМ используют.

Арктурус открыл верхнюю книгу из стопки — английские слова легли бальзамом на измученное сознание.

— Сегодня на уроке, — продолжил Урод, — я понял, что ты пытался ответить. Про новую гипотезу о свойствах драконьей крови, над которой Фламель работает. И что если он окажется прав, то это перевернет наши представления о возможностях трансфигурации магической органики. Но ты так запутался в словах и терминах, что вышел бессвязный лепет.

— Зачем? — перебил его Арктурус.

Внутри смешались недоверие (это ловушка?), злость (намекает, что я тупой и сам не справлюсь?) и растерянность. И именно последнее чувство вышло вопросом наружу.

Урод неопределенно повел плечом.

— Я хочу соревноваться на равных. Если ты треть слов из темы не понимаешь — это не честный бой. А какой тогда в этом смысл?

* * *

Зельеварение давалось Арктурусу тяжелее всего. Едва работающий мозг с трудом удерживал в голове инструкции с параллельными этапами приготовления, а руки мелко тряслись от частого недосыпа.

Сегодняшний день грозился стать его самой большой неудачей. К общей спутанности сознания добавились тошнота и головокружение. Арктурус шатался и едва не падал в котел.

«Что со мной? — недоумевал он. — Я же сегодня проспал почти пять часов без единого кошмара».

Он взял в ладонь семь сосновых иголок. Их надо было добавлять по одной, с интервалом в семь секунд, не переставая помешивать зелье против часовой стрелки.

Пальцы дрогнули, и в котел полетело сразу четыре иглы. Зелье забурлило, выплюнув в воздух облако густого хвойного духа. Класс и без того был пропитан им до тошноты.

Прямо как гостиная в тот вечер, когда отец убивал маму.

Арктурус едва успел погасить огонь и рухнул на стул, тяжело опустив гудящую голову на руки. Зелье уже не спасти, будет очередной неуд. Сейчас главное — не грохнуться в обморок на глазах у всех. В груди набухало знакомое удушье: сердце зашлось болезненной дробью и будто увеличилось в размере, сдавив лёгкие.

Он едва услышал звонок с урока. Трясущимися руками смахнул вещи со стола в сумку — чернильница полетела мимо и разбилась о пол.

«Мне нужен воздух. Свежий воздух. Изгнать этот запах хвои».

Голова раскалывалась, перед глазами плыли темные круги, ноги подкашивались. Полу-ослепший от боли он плелся по коридору, держась за стенку.

— Эй, звереныш, чего такой неживой?

На пути возникло несколько силуэтов — четверо или пятеро, не разобрать. Арктурус хотел их обойти, но это значило бы отлипнуть от стены. Тогда он просто упадет на пол у их ног.

— Свалите, — попытался огрызнуться Арктурус, но даже от такого малого действия голова взорвалась болью. Он зажмурился, не сдержав тихого стона.

Собравшиеся мальчишки нашли это уморительным.

— Уже и скулит как зверь. А по команде можешь? Давай, звереныш, голос!

— Дай лапу!

— Фу, я бы побрезговал его коснуться.

Обычно они обходили его по широкой дуге, предпочитая бросать оскорбления издалека — уже усвоили, как быстро Арктурус мог кинуться с кулаками. Но сейчас они были как голодные хищники, почуявшие слабость, и плотнее сжимали кольцо вокруг него.

— Оглох, звереныш?

Расплывчатый силуэт с каштановыми вихрами приблизился к Арктурусу и схватил его за горло. Арктурус даже не дернулся. Он едва стоял на ногах, опираясь спиной о стену. В носу ещё сидел мерзкий запах хвои, от которого сердце неистово билось от ребра, желая проломить грудную клетку.

Вихрастый списал его вид на испуг, усмехнулся и сжал пальцы.

— Мы ошиблись с кличкой, парни. Это не мелкий зверь, а просто бешеная грязная сучка. Твое место, Блэк, у ног сильных.

Рука на горле потянула его вниз к земле.

— На колени, ничтожество. Вылижешь мои ботинки, и я позволю тебе уползти. А если ещё отсосешь, то и монетку подкину…

— Отпусти его!

Хватка разжалась. Между Арктурусом и вихрастым выросла высокая спина.

— Адам, ты чего…

— Я сказал, отойти от него! — рявкнул Урод. — Раз со слухом проблемы, сходи в больничное крыло.

Арктурус прислонился к стене, прикрыв глаза, и пытался наполнить легкие воздухом. Это единственное, что его сейчас волновало.

— Сдалось тебе это немытое ничтожество, — бормотал вихрастый, отступая. Его приятели пятились следом. — Я просто прикалывался.

— Блэк хотя бы сильный маг, и это факт. А что есть у тебя, Краузе? Фамилия и грязный язык. Твоё поведение позорит весь наш класс. Ещё раз увижу подобное — будешь объясняться перед куратором. А теперь — прочь.

Раздался звук удаляющихся шагов, и наконец наступила благословенная тишина. Арктурус сполз по стене и прижал ладонь к груди, надеясь унять колотящееся сердце… и увидел, что одна пара ботинок всё ещё стоит прямо перед ним.

Гадство.

Урод присел на корточки, оказавшись нос к носу с Арктурусом.

— Дыши, как я показываю, — произнес он по-английски. — Сделай неглубокий вдох. Зажми нос и рот ладонью. Пытайся выдохнуть, не выпуская воздух. Пусть он давит в нос и уши, но не сильно. Держи десять секунд, а потом медленно выдыхай через рот. Повторяй за мной.

Урод вдохнул и зажал нос пальцами. Его лицо приобрело идиотское сосредоточенное выражение. Арктурус буравил его напряженным взглядом, силясь понять, что за ловушку тот придумал.

— Повторяй, — настойчиво сказал Урод, отнимая руку от лица. — Иначе сердце ещё долго так долбить будет. Поверь, я знаю, о чем говорю.

Чувствуя себя полным идиотом, Арктурус повторил за Уродом — вдохнул, зажал нос, создал давление на уши. Смотрел, как Урод дважды загнул все пальцы на левой руке. Выдохнул.

И почувствовал, как сердце под его рукой дрогнуло и пошло ровнее.

— Я же говорил, — улыбнулся Урод.

Они проделали этот трюк ещё два раза, прежде чем Арктурус понял, что больше не слышит шума крови в ушах.

Урод поднялся на ноги и протянул руку. Арктуруса пронзило нестерпимое желание вцепиться в неё зубами. Или хорошенько приложиться головой о стену, чтобы треснул череп и наружу вывалились мозги. Он не знал, как иначе сможет жить с этим чувством стыда.

Он резко отбил протянутую ладонь, подскочил на ноги и бросился прочь. Каменные своды мелькали перед глазами, факелы сливались в размытые жёлтые полосы. Кажется, Урод его окликнул, но Арктурус не обернулся. Он бежал, пока коридор не кончился чуланом. Арктурус влетел в него и прижался спиной к холодной стене.

«Лучше бы меня избили», — мысленно взвыл он. Боль он мог вытерпеть и знал, как за неё мстить. А как быть, когда враг видел тебя задыхающимся, беспомощным и проявил жалость? Когда заставил подчиняться своим командам, как дрессированного пса?

Не задумываясь, что делает, Арктурус сложил ладони лодочкой и сосредоточился на внутреннем тепле. Огонь отозвался мгновенно. Пляшущий язычок пламени вспыхнул на пальцах.

«Я дам тебе то, что ты желаешь. Я убью всех твоих врагов».

— Нет, не это, — прошептал он. — Просто… побудь со мной.

Он присел на корточки и обхватил себя руками. Огонь на миг замер на кончиках ногтей, словно не понимал, что от него хотят. А потом медленно стал расти и вытягиваться — и вот уже спину Арктуруса укрывал огненный плащ. Он давал тепло и ощущение объятий, но не прожигал мантию.

— Спасибо, — выдохнул он.

Язычок пламени поднялся из-за плеча и мягко лизнул щеку.

В спальню Арктурус прокрался уже в ночи и забрался в кровать, не раздеваясь. Он пролежал без сна, уставившись в тёмный потолок, и гадал, что его будет ждать утром. Адам встретит его насмешкой и разнесет историю по всей школе? Или будет игнорировать, потеряв всякий интерес к их противостоянию на уроках? Ему ведь нужен равный соперник, а не неудачник, способный задохнуться без посторонней помощи.

Но новый день не принес никаких изменений. На уроке чар Адам также сидел за две парты от него. Также взглядом показал готовность к их молчаливой дуэли. Всё было как прежде.

Кроме одного. Арктурус поймал себя на том, что больше не называет его Уродом.

* * *

У Адама Дункель-хара не было друзей.

Осознание пронзило молнией — и, заметив это однажды, Арктурус не мог понять, как не видел раньше.

Вокруг Адама вечно вилась свита из мальчишек и девчонок. Они смеялись над любыми его шутками, повторяли жесты, смотрели в рот, как голодные птенцы. Адам принимал это внимание как должное — но без зазнайства. Для каждого у него находилась легкая улыбка или короткая фраза. Он слушал болтовню одноклассницы про сложную домашку по трансфигурации с таким искренним интересом, что её веснушчатое лицо расцветало. Хотя сам в библиотеке брал французские научные журналы и читал статьи Фламеля в оригинале.

Но всё это было маской. Не той, что надевали на публике дети из чистокровных семей — лишь чтобы откинуть её позже и бежать веселиться с друзьями. Маска Адама словно въелась в его кожу. Настолько идеально срослась с ним, что никто не замечал ни её, ни человека за ней.

Но Арктурус видел. Потому что последние недели для него не существовали ничего кроме этого лица.

Он стал замечать, как после разговора с очередным приближённым лицо Адама на долю секунды становилось пустым — словно гасла сила, подпитывающая фасад. Видел, как Адам сам внимательно наблюдает за людьми и оценивает ситуацию, прежде чем выбрать, какую эмоцию показать, какая будет самой правильной в моменте. Пусть даже и полностью фальшивой.

Он был окружён и абсолютно одинок.

«Какой же ты на самом деле, Адам Дункель-хар?» — задавался вопросом Арктурус.

И не мог отделаться от чувства, что у класса зельеварения на корточках рядом с ним сидел настоящий Адам.

* * *

У Арктуруса ушло несколько дней, чтобы доползти до истины уровня пятилетки: если тебе помогли, надо, блять, сказать «спасибо».

Собрав всю решимость в кулак, он преисполнился намерением подойти к Адаму, выплюнуть это слово ему в лицо и уйти с чувством выполненного долга.

Исполнить решение оказалось сложнее, чем его принять. Адама невозможно было поймать в одиночестве. Всегда кто-то тёрся рядом. Арктурус ждал момента, как затаившийся в засаде хищник.

И наконец он наступил. Адам отделился от свиты у развилки коридоров, бросил что-то через плечо и свернул к мужскому туалету.

Арктурус метнулся следом, запечатал дверь изнутри, чтобы никто больше не вошел, и нетерпеливо встал напротив единственной закрытой кабинки. Скрестил руки на груди. Разомкнул. Снова скрестил. Сердце колотилось где-то в горле, как перед дракой.

Щелкнул замок дверцы. Адам вышел и тут же отшатнулся, заметив застывшую фигуру. Запоздало пришло осознание, что сейчас Арктурус и правда выглядит психом: запирается с одноклассником в туалете и караулит его прямо на выходе из толчка.

— А, это ты, Блэк, — протянул Адам. Он уже восстановил самообладание, только пальцы чуть сильнее сжали ручки дверцы. — Чего тебе…

— Спасибо, — выпалил он, будто выталкивал слово из груди пинком.

Брови Адама взлетели в легком изумлении.

— Не бери в голову. Я рад, что смог помочь.

Его лицо пересекла неуверенная улыбка. Мерлин, да он сейчас и вправду выглядел, как живой мальчишка, а не иллюстрация из учебника этикета.

«Да какого хрена?» — недоумевал Арктурус. Почему из всех людей этот фальшивый принц решил именно перед ним обнажить свою искренность.

Он развернулся к выходу. Слово сказано, вопрос закрыт, можно продолжать жить как раньше. Он направил палочку на дверь, когда его пронзила внезапная мысль:

«А понял ли Дункель-хар, за что я его благодарю? Он мог подумать про Краузе. Что жалкий зверёныш радуется защите».

Арктурус резко развернулся.

— За дыхание, — сказал он громче, чем собирался. — Я благодарил за упражнение.

Адам смотрел на него через отражение в зеркале над раковиной.

— Я так и понял.

— С теми придурками я бы и сам разобрался. Поэтому больше не лезь. Это не твое дело.

Адам включил воду и принялся намыливать руки — тщательно, как будто хотел стереть с них саму кожу.

— Ошибаешься. Как староста я обязан следить за порядком в классе, — заспорил он, не поворачивая головы. — И как человек… У меня тоже есть принципы. Ненавижу таких ничтожеств, как Краузе.

Арктурус фыркнул. Он не понимал эту глупую традицию Дурмстранга со старостами в каждом классе. До старших курсов у них даже особых привилегий не было, только ответственность следить за стадом тупых одноклассников.

— А что же ты тогда с ним общаешься? — спросил Арктурус, прислонившись к косяку. — Если этот мудак так тебе неприятен.

Адам скривился.

— Потому что он из «правильной» семьи, — выплюнул он. — Как и весь наш класс. Мама с тетушкой озаботились, чтобы меня с первого дня окружали только полезные знакомства — от детей политиков до внуков выдающихся ученых. Такой вот социальный эксперимент, где каждый человек — полезный актив.

— И тут появилась паршивая овца в моем лице и испортила вам всю картину, — расплылся в ухмылке Арктурус. — Прямо как смачный харчок в дорогое вино. Я даже польщен.

Он вдруг понял, что Адам завидовал ему. Той внутренней свободе, которая позволяет ему посылать всех на хер, влезать в драки и не признавать авторитеты. Если Арктурус был буйной псиной, то Адам — породистым щенком на золотой цепи и в золотом же наморднике.

— Ну и сравнения у тебя, — покачал головой Адам, но тоже улыбнулся. — В Британии все так грязно выражаются?

— Это ты ещё моего деда Финеаса не слышал. Он хоть и был директором Хогвартса, но ругался лучше любого портового пьяницы.

Арктурус поймал себя на том, что впервые за долгое время просто болтал с кем-то. И почему-то с Адамом это выходило неожиданно легко.

Адам высушил руки и направился к выходу.

— Ты не харчок и не паршивая овца, — произнес он негромко, снимая запирающее заклинание. — А глоток чистого воздуха.

* * *

Продолжать молчаливые гляделки после всего казалось неправильным и ребяческим.

Именно поэтому Арктурус подошел к Адаму на следующем уроке защитной магии. Потому что он взрослый и не намерен больше играть в эти глупые игры. А не потому, что истосковался по человеческому общению.

Профессор велел всем разбиться на пары для тренировки атакующих и защитных чар. Обычно Арктурус либо работал один, либо терпел соседство какого-нибудь неудачника. Но сегодня он направился прямо к Адаму и хлопнул его по плечу.

— Давай вместе.

Со всех сторон донеслось возмущенное шипение:

— Что этот зверёныш себе позволяет?

— Фу, Адаму теперь придётся выкинуть мантию, раз этот грязный псих её коснулся.

— Он наверняка заразный.

Арктурус смотрел только на Адама, и на долю секунды ему показалось, что сейчас тот и правда отшатнётся, сбросит его руку.

— Да, давай, — кивнул Адам. С той самой вежливой, отрепетированной улыбкой, которую надевал для публики.

Арктурус хмыкнул. Значит, на людях маска остаётся при нём. Ну и ладно.

Они заняли позиции и вскинули палочки. Первый обмен заклинаниями был пробным — ни тот, ни другой не вкладывал в удары настоящей силы, а скорее прощупывал соперника. Но уже через несколько секунд Арктурус почувствовал, как внутри разливается тепло азарта. Адам держал удар, отбивал атаки и сам переходил в наступление с лёгкостью, которая не могла не вызывать уважения. Арктурус усилил напор. Заклинания посыпались одно за другим, быстрее и сложнее. Адам не отступал — он раскраснелся, волосы растрепались, а на губах проступила настоящая, живая улыбка.

— Достаточно, молодые люди, — раздался голос профессора, прерывая их дуэль. — Отойдите в сторону, чтобы не мешать остальным, и разберите ошибки друг друга.

Он тут же потерял к ним интерес, переключившись на соседнюю пару, где один из учеников скулил, пропустив легенький сглаз.

— Ты меня загнал под конец, — признал Адам, утирая лоб тыльной стороной ладони. — Если бы мы продолжили ещё минуту, победа была бы твоя. Тебе и указывать мне на промахи.

— Ну, во-первых, щит у тебя хоть и плотный, но маленький. Если бы я захотел, то ударил бы тебе в живот, заставляя опустить щит, и одновременно кинул в лицо камень. Получилось бы или отвлечь тебя, или попасть прямо промеж глаз.

Адам кивнул с такой серьезностью, будто и правда готовился к бою, где бешеный противник метал бы в него разные предметы. Арктурус с удивлением отметил, что совсем не запинался.

— Во-вторых, — продолжил Арктурус, прищурившись, — ты сдерживаешься и слишком осторожничаешь. Вот нафига? Сам же говорил про честный бой, когда мне книжки притащил.

Адам переступил с ноги на ногу.

— Это же учебная дуэль, — ответил он негромко. — Я не хотел ранить или нанести увечья…

— Какие увечья, — закатил глаза Арктурус. — Ты умный, я не спорю, но сомневаюсь, что ты — второкурсник — владеешь по-настоящему опасной магией.

Адам отвёл взгляд в сторону. Не привык, похоже, что его крутость ставят под сомнение.

Они устроились на широком подоконнике у дальнего окна класса. Вокруг кипела учебная возня, профессор скучающе поправлял ошибки. Ребята косились на них с любопытством. Вихрастый мудак (как там его звали? Крэйзи?) как раз бросил на них взгляд и пропустил удар прямо в грудь, отчего нелепо свалился на задницу. Арктурус довольно оскалился и показал ему средний палец.

— Ты бы не задирал его, — меланхолично прокомментировал Адам. — Краузе мстительный и легко подобьет остальных парней на какую-нибудь гадость.

— Справлюсь, — отмахнулся Арктурус, но уже через миг посерьезнел. — Это было весело, но если тебе надо поддерживать репутацию, то я больше не буду подходить. Не хочу распугать твои «активы».

Адам фыркнул.

— Если я решу работать с тобой в паре, значит, так и будет, — отрезал он, комично вскинув подбородок. — Недовольные могут идти жаловаться моей тётушке. Она, кстати, тут директор, и я у неё любимый и единственный племянник. Так что удачи им.

— Вот почему ты такой важной птицей ходишь, — разочарованно протянул Арктурус. — Я уже себе нафантазировал, а оказалось — всё так банально. Вообще не впечатляет. Мой дед директорствовал, пока твоя тётя ещё, наверное, под стол ползала.

Адам с вызовом скрестил руки на груди.

— Это не всё. Род Дункель — один из старейших и богатейших в Германии. Мы владеем обширными землями на востоке страны, и…

— Старейший — это сколько веков? — перебил Арктурус с усмешкой. — Блэки насчитывают одиннадцать, из которых последние шесть мы можем документально подтвердить чистоту крови. Мы были в списке самых древних родов Европы, когда твои предки ещё торговали репой на рынке.

Адам не обиделся. Наоборот — уголок его рта насмешливо дёрнулся вверх.

— Одиннадцать веков — это, конечно, много. У нас меньше. Но знаешь, что есть у меня, чего нет у тебя?

— Что же?

— Королевская кровь, — вкрадчиво произнес Адам, растянув губы в улыбке. — Моя мать — младшая сестра нынешней правительницы Айхэлэна, владычицы Мириам. И несмотря на отца-иностранца, Владычица все равно признает меня как часть широкой ветви династии. На это и указывает частица «хар» в моей фамилии.

Голос Адама звенел от гордости, и Арктурус даже не мог его за это поддеть. В мире было лишь полдюжины изолированных стран с полностью магическим населением, а в Европе так и вовсе одна. Там, в напитанных магией землях добывали редчайшие ресурсы, и любая — даже самая бедная семья — могла похвастаться чистейшей кровью. А как иначе, если они веками не пересекались с магглами!

— Ты прав, — хмыкнул Арктурус. — Такое мне крыть нечем. Я слышал, несколько лет назад наследник рода Бруствер сватался к одной из знатных девиц Ваканды, но его отшили. Так что твой отец, должно быть, невероятный человек, раз его выбрала целая принцесса.

— Ага, — протянул Адам без особого восторга и опустил взгляд на сцепленные пальцы. — Так что не беспокойся о моей репутации. С ней всё будет в порядке. И нам давно следовало начать тренироваться вместе. Ты посмотри на остальных.

Он кивнул в сторону отрабатывающих заклинания пар. Мальчики и девочки выкрикивали заклинания, ошибались, роняли палочку от отдачи. И что такого Арктурус должен в них разглядеть?

— Видишь? — шепнул Адам, наклоняясь ближе. — Они обычные ребята. У них всё, как у всех. Это у нас с тобой магия ненормальная.

Арктурус повернулся к нему в недоумении.

— У вас в немецком так принято говорить? Потому что по-английски про нас сказали бы «одарённые».

Глаза Адама расширились в таком искреннем изумлении, словно Арктурус заявил, что является плодом любви кентавра и минотавра.

— То есть тебя сослали сюда не из-за твоих… странностей? Не из-за того, что родня испугалась твоей магии?

Сердце Арктуруса рухнуло вниз тяжелым камнем. В глубокую бездну, где его сжали ледяные когти. Какой же он дурак. Дурак, который наивно повелся на лживое дружелюбие.

— Вот чего ты таким общительным стал, — прошипел он, сжимая кулаки. — Любопытство заело? Решил напрямую вызнать?

— Что? Блэк, нет, ты не так понял…

Но Арктурус уже соскочил с подоконника.

— Я пытался убить своего отца. Так можешь всем и рассказать.

На следующих уроках он игнорировал Адама Дункель-хара, словно тот был пустым местом. Даже когда чувствовал на себе его тоскливый взгляд.

* * *

Травология была единственным предметом, на который Арктурус спешил с искренним удовольствием. Работа руками приносила медитативное успокоение, а запах земли и растений возвращал в теплые воспоминания. Хеспер Блэк разбила на задах поместья, подальше от взгляда супруга, небольшой садик, где выращивала цветы и ингредиенты для зелий. Отец кривился на это недостойное увлечение, но не препятствовал.

Арктурус каждое лето помогал маме ухаживать за её садом. И на уроках он уверенно рыхлил землю, чтобы дать корням воздух, не дожидаясь напоминаний учителя, и пересаживал мандрагору так аккуратно, что та у него почти не кричала, а лишь попискивала, копошась в земле ручками-кореньями.

Особую радость приносила работа с индивидуальным проектом — ученикам велели выбрать лечебный цветок и вырастить его самостоятельно. В теплицах за каждым закрепили специальный горшок и позволяли приходить в любое время для ухода. Арктурус выбрал огнецвет: его узкие оранжевые лепестки с красными прожилками использовали в жаропонижающих зельях. Мама высаживала их каждое лето — не ради целительных свойств, а просто для красоты. Приживались не все, британский климат был для них слишком суров. Но почему-то та клумба, с которой помогал ей Арктурус, всегда выживала. Мама смеялась и говорила, что цветы греются о его пылкое блэковское сердце.

Арктурус относился к своему маленькому проекту со всей ответственностью, на какую был способен. Регулярно проверял проклюнулся ли новый росток, надежно ли укрыт чарами, достаточно ли воды и тепла. Тепло эти цветы очень любили. Когда никого кроме него не было в теплицах, Арктурус прикладывал ладони к стенкам горшка и аккуратно, чтобы не вызвать пламя, пропускал через них тепло. Внутренний огонь не рвался наружу и послушно лишь отдавал свой жар. Арктурус с замиранием сердца смотрел, как первые робкие бутоны откликались на его магию. Как прямо на глазах крепли стебли, а лепестки наливались цветом — от бледно-жёлтого до глубокого оранжевого.

В такие тихие мгновения он был почти счастлив.

Эту странную, смешную для человека с моей репутацией любовь к растениям я пронёс через всю жизнь. Все цветы в нашей резиденции при Конфедерации и у Мелании в кабинете высажены моею рукой. Даже в годы жизни в дворцовом комплексе я разбил небольшой сад. Орион в детстве обожал это место. Носился по влажной земле босиком, выискивал в перегное жирных червей и мчался ко мне с очередной находкой. В жаркие дни он требовал, чтобы я окатил его водой, и со смехом убегал от моих атак. А я наблюдал за его беззаботным счастьем и верил, что смогу дать ему лучшее детство. Наивный глупец.

Я не знаю, помнит ли Орион те дни. Вряд ли. Он вырос другим — серьёзным, замкнутым, правильным. Но я берегу те воспоминания, как редчайшую драгоценность в моей разграбленной шкатулке памяти.

Перед очередным уроком травологии Арктурус забежал в теплицу, чтобы проверить, как там его огнецвет — до того, как нагрянут остальные ученики со своим гомоном и топотом. Он толкнул дверь и замер.

Горшок валялся на полу, разбитый на мелкие осколки. Сам цветок был растоптан в месиво.

Арктурус опустился на колени. Принялся собирать руками разорванную корневую систему.

«Это просто растение, — убеждал он себя. — Просто неуд по проекту. Ерунда».

В горле встал ком. Арктурус уткнулся лбом в колени, сдерживаясь, чтобы не взвыть прямо тут.

Со спины раздались смешки.

Он резко вскинулся. У входа в теплицу стоял вихрастый мудак с ещё пятью мальчишками и скалился.

— Ой, а что случилось? — пропел он, изображая фальшивую жалость. — Что-то твой цветочек совсем плох.

Заклятие полетело в его рожу быстрее, чем тот успел договорить. Вихрастый увернулся, и луч угодил в одного из мальчишек. Он с воем прижал руки к лицу.

Арктурус не останавливался. Проклятия срывались с губ, перемежаемые криком. Он бил в лица, в корпуса, в ноги — куда придется, лишь бы попасть. Лишь бы заставить их испытать боль.

Мальчишки с визгом бросились в укрытия за стойки и столы. Очередной горшок взорвался осколками от луча Арктуруса, земля осыпалась на пол. Чье-то проклятие промелькнуло около головы. Он круто обернулся и ударил, почти не глядя. Нападавшего откинуло и протащило по столу. На пол полетели чужие проекты.

Краузе укрылся за стеллажом с семенами, выставив перед собой хлипкий щит. Арктурус кинулся на него, на языке рождалось заклятие, которое не только пробьет эту жалкую защиту, но превратит его рожу в кровавое месиво. Он уже видел трусливую панику в его глазах, когда на него сверху обрушился поток воды.

Арктурус вскрикнул, отскочил в сторону — и его тут же сбили с ног. Рядом с головой со звоном грохнулось пустое ведро. Чужие руки вцепились в запястья, прижимая к земле. Кто-то навалился на ноги. Сверху полилась вода. Она била в лицо, затекала в нос. Горло свело спазмом, как от удавки. Арктурус пытался повернуть голову, но чья-то рука крепко держала его за волосы.

Он вырывался, бил ногами. Голоса смешались в неясный гул, сознание захватил ужас. А вода всё лилась и лилась…

Как в той белой комнате.

Арктурус задыхался, его легкие горели — больно, нестерпимо.

Жар вырвался потоком огня. Давление рук исчезло, Арктурус перевернулся на бок, делая судорожные вдохи. Вокруг раздались испуганные крики. Языки пламени окружили Арктуруса, пока только ограждая — но готовые рвануть вперед и уничтожить всё, что причиняет боль.

«Убить», — зазвучал в голове голос. - «Дай убить их всех».

«Нет! — мысленно приказал Арктурус, чувствуя, как огонь уже тянется к мальчишкам. — Не их. Если я и сяду за убийство, то не этих кретинов».

Огонь ворчал, как пёс, которого оттаскивают от добычи, но медленно, неохотно подчинился. Несколько секунд, и он полностью исчез, оставив после себя выжженный круг.

— Быстро вставай. Иди за мной.

Рука схватила его за локоть и потянула вверх, заставляя подняться на ноги. Арктурус дернулся, вырываясь, но Адам держал крепко и решительно тащил его наружу. Лицо сосредоточенное, злое, но глаза… В черных глазах плескалось еле сдерживаемое ликование.

— Я сам разберусь с ним, — бросил он через плечо мальчишкам, которые жались у стен, глядя на Арктуруса округлившимися глазами. — А вы пока думайте, как объясните этот погром профессору. И лучше бы ваша версия не расходилась с той, которую потом доложу я.

Адам вывел его под лучи весеннего солнца и торопливо зашагал по петляющим дорожкам между теплицами. Арктурус плелся на подрагивающих, как у пьяного, ногах.

Тропинка уперлась в стену замкового корпуса. Адам трижды коснулся палочкой одного из камней и втянул их обоих в открывшийся проход. Шагая по узкому темному коридору, Арктурус отстранённо подумал, что даже не пытался искать секретные ходы в этой школе. В Хогвартсе он знал почти все — дедушка Финеас заговорщически рассказал ему о них перед поступлением. Теперь же… Адам наверняка ведёт его к своей тётке-директрисе. Повезет, если его просто исключат, а не запрут опять в какой-нибудь лечебнице.

Адам резко остановился и обернулся. На лице красовалась восторженная улыбка, как у ребенка, которому наконец подарили щенка.

— Я знал, — выдохнул он. — Я чувствовал это. Что ты такой же, как я.

— О чем ты…

— Ты ощущаешь её внутри, да? — продолжал лихорадочно шептать Адам. — Другую магию, что живет у тебя под кожей? Не та, с которой ты родился, а та, что пришла к тебе сама. Более сильная. И она хочет рвать, уничтожать. Я прав?

Его пальцы вцепились в рукав мокрой мантии Арктуруса. Крепко, словно он боялся, что тот исчезнет, и отчаянно не желал оставаться один.

— Почти, — признал Арктурус. — Ей нравится идея кого-нибудь убить, но она вполне слушается, когда я говорю ей нет.

В доказательство своих слов он вызвал на ладони язычок пламени. Адам невольно отшатнулся.

— Расслабься, — усмехнулся Арктурус. — Я не идиот, чтобы здесь адского зверя вызывать. А такой маленький огонь я могу контролировать так, чтобы он лишь грел, а не обжигал.

Адам завороженно глядел на огонь. Медленно протянул пальцы и робко коснулся его. От ладони к руке Арктуруса пробежала легкая дрожь. Словно он ощутил прикосновение Адама через магию.

— И правда, не жжется, — улыбнулся тот. — И я даже чувствую его природу. Что это не просто Инсендио, а пламя из-за Грани.

Адам привалился к стене. Плечи опустились, из горла вырвался хриплый полу-всхлип.

— Я думал, я один такой. Сломанный, ненормальный...

— Да заладил ты со своей ненормальностью, — скривился Арктурус. — Лучше покажи, что ты можешь.

Адам колебался.

— Давай не здесь. Моя магия становится сильнее в темноте, и мне сложнее её контролировать. Ну и… возможно, ты бы хотел увидеть это при свете дня.

— Показывай сейчас, — твердо потребовал Арктурус. — Иначе решу, что ты всё врешь. И нечего мне про опасность заливать. Моё пламя сожгло целый особняк. Сомневаюсь, что у тебя нечто мощнее.

Адам обреченно вздохнул.

— Только отойди подальше.

Он прикрыл глаза и вытянул вперед руки, делая движения, будто сгребал песок в кучу или месил тесто. Тени вокруг него начали шевелиться. Они сползались к его рукам со стен, пола, потолка и сворачивались в сгусток.

Арктурус хмыкнул. Управление тенями? Всего-то…

А тьма под пальцами Адама становилась все плотнее, гуще, её границы обретали четкость. Когда уже казалось, что Арктурус сможет сам коснуться её, тьма словно вывернулась наизнанку и выплюнула из себя… нечто, чему не было названия — звероподобное и уродливое до омерзения.

Адам тут же схватил тварь за холку.

— Не подходи, — зашептал он. — Оно агрессивное.

Арктурус застыл, раскрыв рот, и во все глаза глядел на странное создание. Оно было размером с крупного волка с короткой черной шерстью. Мощные как у гориллы лапы заканчивались длинными когтями. Вдоль изогнутого туловища сложены кожистые крылья. Морда приплюснутая, как у мопса, с торчащими клыками, которые не помещались в пасти, и крошечными глазками.

Эта химера была самым уродливым созданием, что видел Арктурус. Но чем больше он смотрел на неё, тем сильнее отвращение уступало место дерзкому мальчишескому любопытству.

— Что ты делаешь?! — взвизгнул Адам, видя, как Арктурус опустился на корточки перед мордой твари и протянул к ней руку.

Химера повела приплюснутым носом и ткнулась им в ладонь, слегка задев её одним клыком. В её движениях не чувствовалось агрессии, а, скорее, настороженность и такое же любопытство, как и у него.

Арктурус аккуратно почесал создание за маленьким кожистым ухом. Химера издала странный звук — нечто среднее между отрыжкой и хрипом — и сильнее прильнула к его ладони, прикрыв глаза.

Адам смотрел на это с открытым ртом и видом, будто вот-вот грохнется в обморок.

— Как… — прошептал он. — Она никогда… Даже на мать с отцом скалилась… Как ты…

Слова путались сильнее, чем у Арктуруса в его первых потугах с немецким. Наконец Адам отпустил холку зверя и сполз по стене на корточки.

— Разве тебе не противно? Трогать эту… мерзость.

— Ну, да, вид на любителя, — признал Арктурус. — Но возьми, к примеру, мопсов. По мне так это самые уродливые и нелепые собаки на свете. Но есть же люди, которые считают их очаровательными.

Адам слабо улыбнулся.

— Ты странный.

— Только заметил?

Они сидели на земле напротив друг друга, а между ними вальяжно развалилось создание из-за Грани. Которое сейчас крутилось своим уродливым телом и подставлялось то одним, то другим боком для почесываний.

— Это круче всех исследований Фламеля, — восторженно шептал Арктурус. — Ты создаешь магическое существо буквально из ничего. Гадство, даже в этом ты обошел меня!

— Вот только если я кому-нибудь покажу её, — Адам кивнул на химеру, — то меня сразу в клетку запрут. Или убьют, как обскура.

— Люди тупые, — фыркнул Арктурус.

Он задумался, как бы на такую способность отреагировал Дамблдор. Профессор казался жадным до новых знаний, но очень добрым чудаком. Он спокойно зашел в комнату с мальчишкой, который спалил дотла многовековой особняк. Может, он бы и с химерой поладил.

Внутри пробудился жгучий исследовательский азарт. Сможет ли он сам выпустить наружу огненную тварь и удержать её под контролем? Какой она будет формы? Есть ли разница — призвать одну большую или несколько маленьких? И эта химера Адама — если её покормить, будет ли она гадить, как обычное живое существо? До этого Арктурус принимал поселившуюся в нем огненную силу как данность и особо не задумывался о ней. Словно у него просто появился шестой палец. Сейчас он впервые взглянул на неё, как на что-то удивительное и уникальное, подвластное лишь ему.

Он подался вперед.

— Давай изучим наши способности, — выпалил он и протянул ладонь. — Когда-то самого Мерлина боялись и отвергали из-за его уникальной силы. А он в итоге переписал законы магии и стал легендой. Что, если мы сможем так же?

— Я не уверен… — с сомнением протянул Адам.

— Неужели ты готов забить на свой дар, лишь бы казаться «нормальным»? Стать одним из множества унылых чистокровок. Мы живем в век открытий, и вместо того, чтобы стать его частью и оставить свой след, ты выберешь забиться в нору как крыса и сдохнуть в безвестье?

В лице Адама что-то дрогнуло. Словно через трещину фасада идеального наследника, чью судьбу предопределили за него, выглянул мальчишка — злой, запертый и всей душой желавший разорвать ненавистные оковы.

— Договорились, — сказал он и торжественно пожал испачканную в земле руку Арктуруса. — Сделаем это. Впишем наши имена в учебники истории.

И ведь вписали же. Только не так, как нам тогда мечталось.

* * *

1945 г.

— Координаты баз… Пароли для связи... Какие маршруты…

Снова, раз за разом, одни и те же. Слова сливаются в монотонный фон. Не могу ясно расслышать ни один вопрос — их заглушает надрывный ор. Не вижу чей, но где-то рядом. Перед глазами пустота. Хоть бы он заткнулся, хотя бы на миг.

Пытаюсь поднять руки, чтобы зажать уши, и чувствую, как цепи впиваются краями в плоть и раздирают старые незажившие раны. Мир обрушивается на меня всей своей мощью — приходит приливной волной из выворачивающей боли и вони. Грубо выдергивает из забытья и бросает реальность кошмара.

— Координаты баз… Пароли для связи... Какие маршруты…

Это моя глотка надрывается от крика. Мои кости дробятся и выворачиваются. Моя воспаленная, сочащаяся гноем культя горит и нарывает болью при каждом движении. А я не могу не двигаться. Тело дергается и извивается, словно душа рвется наружу из физической оболочки, что стала её тюрьмой.

— Координаты баз… Пароли для связи... Какие маршруты…

Я полулежу, приваленный спиной к стене, как мешок с костями. По затылку стекает кровь от бесконечных ударов. Ноги вытянуты вперёд бесполезными отростками — не помню, когда в последний раз на них стоял. Не помню, когда последний раз дышал свежим воздухом, а не кислым, тошнотворным запахом собственной гниющей руки, испражнений и грязного тела. Одежду на мне не меняли с того дня, как заковали в эти цепи.

— Базыпаролимаршрутыбазыпаролимаршруты…

— Да заткнись ты уже!

Голос замолкает. В благословенной тишине слышно лишь моё хриплое дыхание. Неужели кто-то сверху внял моим молитвам, обратил на меня свой взор? Или…

Или я просто прокричал своё желание вслух?

— Ну надо же. В тебе ещё есть силы на злость. Мы это исправим.

Передо мной материализуется подставка. Деревянная, необтесанная, с углублением по центру. От одного взгляда на неё испаряются последние крупицы воли и самообладания.

Я уже знаю, что следует за подставкой.

— Нет, — хриплю я.

Дергаюсь, пытаюсь отползти. Но прикованная к левой руке цепь уже вытянулась вперед, помещая мое предплечье в деревянное углубление. От резкого движения и трения о дерево тело накрывает ослепляющая агония, и я начинаю скулить на одной высокой ноте.

Руку пересекают длинные полосы оголенной сочащейся плоти. Малейшее дуновение воздуха или перепад температуры пронзает нервные окончания выворачивающей нутро болью. Тело, питаемое крохами магии, пытается заживить раны, нарастить тонкую ломкую кожу и тем самым лишь усиливает мои мучения. Я уже не помню сколько раз в исступлении пытался отгрызть себе руку точно животное. Пусть будет вторая культя, только бы избавиться от этой боли. Но каждый раз зачарованная цепь принималась сдавливать горло, пока я не отключался.

Мне не дозволено вредить себе. Это привилегия безвозмездно принадлежит лишь одному человеку.

Я не хочу смотреть, но и не могу заставить себя отвернуться. Наблюдаю, как тонкая серебристая нить пристраивается к целому участку кожи на предплечье. Дыхание вырывается из груди частыми судорожными хрипами. Стискиваю зубы — не чтобы сдержать влажный всхлип, он уже нашел выход наружу. А чтобы не умолять.

Нить оборачивается тонким лезвием и быстрым движением срезает с предплечья кожу.

Мир съежился до одной полосы обнаженной плоти. Боль вспарывает сознание и заполняет его целиком — не остается ни стен, ни цепей, ни даже меня. На краткий миг оно замирает на грани, готовое раствориться в спасительной черноте. Но ему мешает бьющееся в конвульсиях тело. Дыхание застывает в сведенной судорогой глотке. На губах слезы и кровь смешиваются с хрипящим воплем.

И всё это лишь прелюдия.

Тени вокруг сгущаются, нависают грозовой тучей и выплевывают из себя тварь размером с медведя. Химера склоняет морду к моей истерзанной руке, примеривается и вонзает клыки точно в оголенный участок плоти.

Я застываю, парализованный — полностью лишенный сил. Голова заваливается на бок, но я всё ещё вижу, как черная субстанция растекается по венам.

Этот яд не убивает. Не вредит телу.

Он подавляет мою магию. Не дает зародиться даже искорке огня, что могла бы дать силу. Я чувствую, как магия бьётся где-то глубоко внутри, как черная мерзость обволакивает, душит её, сжимает до предела, оставляя ровно столько сил, чтобы поддерживать во мне жизнь.

Это всё ещё не худшее.

Яд проникает в сознание и отнимает у меня последнее, что осталось — воспоминания. Он забрал уже так много: лица и имена друзей, день моего предложения Мелании, нашу свадьбу, рождение Ориона, его первое слово…

И сейчас я чувствую, как яд стирает его лицо.

Я цепляюсь за дорогой сердцу образ. Сознание отчаянно кричит, закрывает его собой, умоляет: «Только не это. Забери что угодно, но оставь мне сына».

Черная мерзость не ведет переговоров, не растрачивает силы на борьбу. Она затапливает сознание, погружая меня в пустоту. Чтобы она могла беспрепятственно пировать. Чтобы я очнулся с новыми зияющими провалами в памяти. Я буду помнить, что именно потерял. Но не смогу восстановить утраченное.

В лицо бьёт струя ледяной воды, заливая нос. Я откашливаюсь и медленно моргаю. Первые секунды после того, как яд отнимает память, всегда пусты. А потом сознание начинает метаться в поисках пропажи и кричать как птица, что вьется над внезапно опустевшим гнездом.

Я смотрю снизу вверх на Адама и надеюсь, что в моих глазах он видит лишь ненависть, а не боль от очередной безвозвратной потери. Он прекрасно знает, что это для меня самое ужасное. И пользуется этим оружием дозированно. Чтобы я никогда не знал, в какой момент он его применит и что решит забрать в этот раз.

Адам стоит надо мной. На его лице нет торжества — оно искажено чистой мукой — такой глубокой и обнаженной, словно это его сейчас пытали, словно это из его груди вырвали что-то бесценное, оставив кровоточащую дыру.

— Ты этого желал? — хрипло спрашивает он. — Такого исхода для нас?

Я даже не пытаюсь ответить. Нет ни сил, ни слов, которые у меня остались для него.

— Ненавидишь меня? — продолжает он. Голос трескается, как тонкий лед по весне. — Вот только это всё твоя вина! Ничего этого не было бы, если бы ты согласился! Мы могли править вместе. Встать рядом во главе самой могущественной страны в Европе. Я даже пообещал признать твоего щенка, гарантировать ему жизнь! Я готов был на всё это ради тебя!

Он срывается на крик — отчаянный, безнадежный. Адам искренне не понимает, почему я не принял то его предложение и ответил на протянутую руку мира огнем и смертью.

— Но ты предпочёл всё уничтожить. Из-за чего, скажи на милость?! Не смог перешагнуть через гордость?!

Он смотрит на меня, словно ждет чего-то. Раскаяния? Оправданий? Что я признаю, что был упрямым дураком? Он в ответ закатит глаза, отпустит пару острот, и мы обнимемся, вновь поклявшись быть друзьями до конца дней.

Удивительно, как глубок его самообман. Я уже давно принял горькую истину, что мы никогда не поймем друг друга.

Адам вступил в войну с гордо поднятой головой и уверенностью, что борется за светлое свободное будущее волшебников всего мира. Я — с отчаянием и ужасом, когда метался среди растерзанных его химерами тел в поисках сына.

Его сердце горюет об утраченной стране и дружбе, за которую он цеплялся до последнего. А для меня из всех пыток нет хуже той, где он отнимает у меня память о моих родных.

Им все эти годы двигали идеология, амбиции и ненависть. Мною — любовь к жене и сыну. Ради них я множил смерть, сжигал мир в огне, отдавал кровь и душу как подношение монстру войны. И Адам так и не смог принять, что я поставил их выше него и нашей дружбы.

Адам ставит на пол кувшин — достаточно близко, чтобы я мог легко дотянуться. Достаёт из кармана флакон и выливает содержимое в воду.

— Яд, — поясняет он очевидное. В голос уже вернулось самообладание. — Быстрый и безболезненный. Считай это последней милостью. В память о том, что когда-то между нами было.

Замирает в нерешительности и взмахом палочки проходится по мне очищающими чарами. В нос ударяет непривычный в этих стенах запах свежести.

«Какая трогательная, блять, забота. Не хочет, чтобы я подох в собственном дерьме».

Дверь за Адамом захлопывается, наконец оставляя меня одного.

Я не даю себе времени на жалость, на горе о том, что забыл лицо своего сына. Я помню, что он есть, помню, что люблю его. Помню, что где-то там, за стенами этой проклятой темницы, меня ждут — и что я не имею права не вернуться.

Вода, которой окатил меня Адам, приводя в чувство, не была отравленной. Слизываю капли с уголков рта и подбородка. Медленно, преодолевая разлившуюся по всему телу боль, разворачиваюсь и прижимаюсь потрескавшимися губами к полу. Жадно, как животное, собираю языком остатки влаги. Очищающие чары не убрали въевшийся в камни резкий аммиачный запах, и я втягиваю эту вонь вместе с драгоценной водой.

Потому что я не позволю себе умереть здесь. Мне есть ради кого жить — и я выживу. Я вернусь к жене и сыну. Чего бы мне это ни стоило.