Как и ожидалось, моя школьная геройская жизнь не удалась (гет)

Многие говорили, что причуды — это следующая ступень эволюции человечества. Большинство из тех, кто так говорил, были кретинами, но такое мнение всё равно оставалось популярным. Разумеется, раз уж нашлась целая популяция людей, готовых и способных нести подобную чушь на публичных интернет-площадках, нашлись и те, кто был готов им возражать. Иногда с благими научными доводами вроде: «Если причуды — эволюционная адаптация, то почему дальнейшие способности после первой возникали случайно, а не ограничились потомками первого носителя?» или «Вообще-то многие из первых людей с причудами умерли или не завели детей, потому что их считали нежелательными мутантами». А иногда им возражали с куда менее связными аргументами, вроде: «Заткнись, дебил».

Естественно, никто никогда не меняет мнение из‑за споров в интернете. Люди по-прежнему эволюционно приспособлены жить племенами численностью двести пятьдесят человек или меньше; они биологически запрограммированы считывать язык тела при личной встрече и чувствовать стыд, когда кто-то смотрит в их сторону и смеётся. Десять тысяч лет назад восприимчивость к давлению общества была эволюционным преимуществом. И если вам так уж нужно настоящее доказательство того, что причуды никак не связаны с эволюцией, просто подумайте: существуют десятки причуд, дарующих суперсилу, полёт и прочие штуки, но я не встречал ни одну, которая давала бы суперустойчивость к общественному неодобрению.

А жаль. Такая причуда мне сейчас чертовски пригодилась бы.

Когда я вошёл в неоправданно дорогую, но стильную кофейню, у меня по коже пробежали мурашки. Куда ни глянь, казалось, все на меня пялятся. Официантки, посетители... я даже слышал приглушённые шепотки, словно от одного моего появления люди внезапно начинали переговариваться. Я на негнущихся ногах двинулся вглубь зала — отчасти чтобы уйти от входа, где я был у всех на виду, но ещё и потому, что заметил знакомый пастельно‑голубой хвостик. Стоило мне подойти ближе, как голубоволосая девушка оглянулась через плечо, и её глаза округлились. У меня тоже, и я внезапно порадовался солнцезащитным очкам на моих глазах. Кавасаки Саки и в школьной форме обычно выглядела отлично, но увидеть её в стильном чёрном топе с намёком на декольте?.. С макияжем?.. Я невольно застыл, разглядывая её. Она уставилась в ответ, когда я скользнул на место напротив неё.

— Привет. Извини, что опоздал, — сказал я. — Долго ждала?

— Хикигая? — удивлённо переспросила Кавасаки, а потом её лицо скривилось в гримасе раздражения. — Ты что вообще на себя напялил?

Я рефлекторно дёрнулся. Не лучшие слова для начала свидания... если это вообще свидание.

— Э-э... маскировка от папарацци? — сказал я и сам поморщился от того, насколько убого это прозвучало. Возможно, медицинская маска поверх очков и бейсболки была перебором. Я виновато отцепил маску от ушей и запихнул в карман. — Киберпанч сказала, что вообще-то есть правила, запрещающие журналистам использовать изображения несовершеннолетних без разрешения и всё такое... но таблоиды, мол, не всегда играют по правилам, так что... ну, не знаю.

Утром я в панике позвонил Киберпанч: кликбейтные заголовки с намёками на то, что мы с ней якобы в отношениях, а Манака якобы дала мне пощёчину из‑за грязного любовного треугольника, выбили меня из колеи окончательно. Киберпанч справедливо заметила, что верить заголовкам таблоидов может только полный идиот, и это почти успокоило меня, пока я не вспомнил, сколько в мире идиотов. В любом случае, она посоветовала забить на сплетни и жить как обычно. Наверное, всё-таки стоило её послушать.

— Не хотел втягивать ещё и тебя, наверное... — пробормотал я, виновато опуская взгляд. — Кажется, я немножко переборщил.

— Немножко, немножко? — переспросила Кавасаки. Хотя её брови подёргивались от раздражения, я заметил, как уголок её губ приподнялся в усмешке. — Если уж на то пошло, в таком виде ты вызываешь ещё больше подозрений! Снимай уже всё это! — прошипела она.

— Извини, — буркнул я, усаживаясь.

Я снял и очки, повесив их за дужку на ворот футболки, и нервно огляделся, проверяя, не отреагировал ли кто-нибудь. Наверное, чудо:, если кто-то в кофейне и узнал меня, то был достаточно воспитан, чтобы воздержаться от комментариев.

— Не понимаю, зачем люди вообще хотят быть знаменитыми, если их жизнь выглядит вот так, — простонал я. — Это ж полный отстой.

Не поздно ли поменять карьеру? Обычных домохозяев ведь не фоткают, чтобы продавать журналы, верно?

— Знаменитым. Ну да, — сухо сказала Кавасаки. Голос у неё был сухой, как пустыня. — Так... как прошла та вчерашняя грандиозная вечеринка?

Я сжался.

Пусть это и было всего лишь... может быть... вроде как... свидание; и пусть на Благотворительный бал в Хосу я пошёл вчера с Манакой из смеси рабочих обязательств и инстинкта самосохранения, та часть моего мозга, что эволюционно заточена замечать общественное неодобрение, очень настойчиво подсказывала: если посмотреть на ситуацию под неправильным углом, очень легко решить, что я этакий эпический кобель, и что Кавасаки Саки должна меня ненавидеть за то, что я воспользовался её швейными талантами, чтобы сходить на свидание с другой женщиной. А тот факт, что я сам не знал, что это свидание, — так себе оправдание, если быть честным с собой. Быть настолько зацикленным на себе, чтобы не заметить намёков Манаки, означало лишь одно: вместо того чтобы изменять Кавасаки с другой женщиной, я изменял ей со своим собственным нарциссизмом.

Но я был достаточным подонком, чтобы всё равно попытаться вымолить у Кавасаки прощение. Иногда говорят, что песни о любви звучат банально, пока ты не в отношениях, а потом внезапно они обретают глубокий смысл. Хотя сам-то я не знаю. Но я вдруг начал иначе относиться к клишированным мыльным операм и предсказуемым драмам: никогда по-настоящему не оценишь сплетённые воедино надежду и отчаяние в репликах вроде «подожди, дай мне объяснить!», пока не начнёшь прикусывать язык, чтобы самому их не ляпнуть. Собравшись с духом, я глубоко вздохнул:

— Ну короче...

— Добро пожаловать в «Кохикан», — вмешался голос.

Я вздрогнул и повернулся налево: рядом стояла официантка в форме и смотрела на нас с Кавасаки с плохо скрываемым любопытством:

— Что будете заказывать?

Я уткнулся в меню, глядя в него как баран на новые ворота, пока моё лицо пыталось самовоспламениться. Как и ожидалось, еда была неоправданно дорогой и чересчур вычурной. Кто вообще решил, что чёрный перец в макаронах с сыром будет хорошей идеей? И почему за это, по их мнению, можно накинуть двести иен? Я наугад ткнул в сэндвич — мясо, сыр и ровно столько салата, чтобы обмануть себя мыслью, что между двумя кусками хлеба ты всё-таки съел овощ, — и заказал кофе со льдом, чтобы запить.

Кавасаки тоже заказала сэндвич, но с соком вместо кофе, при этом даже не взглянув в меню и не сводя с меня глаз. Когда официантка упорхнула, я вздохнул и начал рассказывать Кавасаки, что на самом деле произошло... более-менее. Я не мог прямо объяснить всю ту историю о том, как меня засняли на видео, где я признаюсь, что Мидория — внебрачный сын Всемогущего, так что я просто слегка перетасовал факты. Я намекнул, будто просьба Киберпанч помочь с расследованием и стала причиной, по которой я вообще принял предложение Манаки, а не причиной, по которой я задержался там дольше получаса. Делая это, я чувствовал себя мудаком — словно использую статус якобы «героя», чтобы оправдать эгоистичное поведение. Но мне было достаточно страшно потерять друга — и шанс, возможно, на что-то большее, — так что я всё равно пошёл на это.

— Но, э-э, я не мог прямо сказать Манаке, что согласился именно поэтому, так как она технически... ну, вроде как сама была под подозрением. Так что в итоге она решила, что мы там на свидании. И... потом я всю ночь её игнорировал, занимаясь расследованием, и при этом ещё успел натанцеваться с другими женщинами...

К счастью, по мере моего рассказа выражение лица Кавасаки медленно смягчалось: от жёсткого осуждения к более нейтральному взгляду.

— То есть... ты вёл себя как придурок, — подвела она итог.

— Да я же не знал, что она считает это свиданием, — проворчал я, машинально потирая щёку. Я пытался набрать вес обратно, так что Регенерацию со вчерашнего вечера я не использовал. Хотя синяка не было видно, щёка у меня всё ещё ныла при касании. — Знал бы, отказался и попросил бы Киберпанч просто выдать мне билет.

— Почему? — спросила Кавасаки. Я приподнял брови, ведь не ожидал такого вопроса. Она не смотрела мне в глаза, уставившись в сторону и потягивая воду со льдом через трубочку. — Ну то есть, я видела её фотки в сети. Она довольно миленькая.

— Я... э-м,. — я почувствовал, как лицо у меня заливает краска, и поспешно схватил свой стакан, чтобы скрыть смущение. — Ну понимаешь... — пробормотал я.

Вообще-то вопрос был хороший. Почему мне комфортнее, когда меня шантажом втягивают в «рабочую сделку» ради чьего-то пиара, чем когда меня шантажом затаскивают на свидание с красивой девушкой? Когда ответ наконец сложился в голове, я невольно опустил взгляд и пробормотал в стакан:

— Потому что я хочу ходить на свидания только с человеком, который мне нравится... наверное?

Когда я наконец поднял голову, чтобы увидеть реакцию Кавасаки, она всё ещё не смотрела на меня прямо, но её щёки заметно порозовели.

— О, — пробормотала она. — Логично.

Она помолчала, затем всё же взглянула на меня; её васильковые глаза были полны любопытства:

— Но как ты мог не понять? Она что, правда вообще не давала тебе намёков, что это было свидание?

Я простонал.

— Ну если оглядываться назад... давала. Просто каждый раз я думал, что она манипулирует: ну хочет внимания там от героя, или что она просто по натуре кокетливая, или... — я тяжело вздохнул. — Ну знаешь. Просто вежливая.

Говоря это, я внимательно следил за Кавасаки; вдруг она вздрогнет или выдаст, что сама является фанаткой героев. Но вместо этого Кавасаки смотрела на меня с искренним недоумением.

Часть меня хотела закрыть эту тему, но... сейчас это было не‑свидание, и не так уж много было нужно, чтобы оно превратилось в... ну, не в «не‑свидание». Я был должен ей хотя бы нормальное объяснение.

— В средней школе... — начал я, но тут как раз подошла официантка с едой. На минуту‑другую показалось, что мои слова утонут в звоне тарелок, но после пары укусов сэндвича Кавасаки всё же снова посмотрела на меня в упор.

— В средней школе? — переспросила она.

Я вздохнул.

— Ага. В средней школе я, э-э, не мало с кем дружил, — я на секунду прикрыл глаза: перед внутренним взором всплыл Займокудза, друг, которого я не ценил, пока не стало слишком поздно. — И уж точно у меня не было друзей‑девушек. Так что... я не очень умел отличать, когда девушка добра ко мне потому, что я ей нравлюсь, а когда — потому, что она просто вежливая.

Кавасаки сочувственно поморщилась, но при этом не удержалась от ухмылки.

— Это кое-что объясняет, — сказала она и вдруг спросила: — Так вот почему ты признался Оримото?

Я дёрнулся.

— Ха‑ха... ты, э-э, помнишь это? — выдавил я. — Да... я тогда ошибся, решил, что я ей нравлюсь, а она была симпатичная... — и я был по уши в неё влюблён той самой жуткой, постыдной влюблённостью, о которой сейчас точно не стоило вспоминать, — вот я и признался ей. И получил отказ. И после этого я поклялся больше никогда не предполагать, что девушки мной интересуются. Как говорится, обжёгся на молоке — дуешь на воду, да?

Или обжёгся раз пять-шесть, но кто считает. Краткий пересказ события, которое ещё недавно наполняло меня такой чистой злостью и обидой, что я решил стать про-героем, звучал жалко. Невозможно было объяснить Кавасаки, насколько несчастным я был; какой стыд ощущал, когда, казалось, вся школа смеялась надо мной. Как я был счастлив, что хоть кто-то — кто угодно — заметил меня не как «почти-беспричудное недоразумение». И как я был раздавлен, когда понял, что я сам всё себе надумал.

Я не мог объяснить, но, может, и не надо было, потому что ухмылка Кавасаки вдруг смягчилась, превращаясь в тёплую улыбку.

— Это правда многое объясняет, — повторила она. — То есть... гипотетически, если бы тебе нравилась какая-то девушка... — произнесла она. — Ты бы не стал звать её на свидание сразу, да? Ты бы, скорее, предложил просто... ну... потусоваться сначала. Или типа того.

— Я, э-э... — я отпил кофе. Не знаю зачем: сердце у меня и так колотилось как бешеное. — Да. Типа того, — сказал я.

Кавасаки Саки не ответила сразу. Как раз когда я начал тревожиться — то есть когда страх от того, что я только что сказал, уже готов был перевесить страх ляпнуть ещё какую-нибудь глупость, — она ухмыльнулась и заправила прядь васильковых волос за ухо.

— Жаль, — сказала она. — Есть девушки, знаешь ли, которые падки на признания.

Не в силах выдерживать её взгляд, я уткнулся в стремительно исчезающий сэндвич и откусил кусок — столько же чтобы потянуть время, сколько и чтобы набить желудок. Вкуса я почти не чувствовал. И что, чёрт возьми, отвечать на такое? Я медленно прожевал, проглотил и снова поднял взгляд на её сиреневые глаза.

— Даже если бы была девушка, которая мне... ну... кажется, может быть, нравится, — сказал я, стараясь игнорировать прилив жара к скулам, — я бы... эм-м... всё равно сначала хотел с ней немного потусоваться. Чтобы убедиться, понимаешь? Но я... э-э... запомню.

Минуту или около того мы молчали, демонстративно сосредоточившись на еде. Время от времени я украдкой поглядывал на Кавасаки... и тут же отводил глаза, замечая, что она смотрит на меня. В какой-то момент я, должно быть, доел сэндвич, хотя едва помнил, каким он был на вкус. В конце концов, тишину нарушила Кавасаки.

— Ну, э-э... — сказала она. — Куда ещё ты хотел бы... э-э... сходить после этого?

108*108*108*108*108*108*108*108*108*108*108*108*108*108*108*108

Общеизвестный факт: лучшее противоядие от плохим фильма — хороший фильм. А поскольку события последней недели довели меня до состояния искреннего ужаса перед плохим кинематографом, поход в кино с Кавасаки Саки был шагом сугубо рациональным. И уж точно никак не связанным с тем, что совместный поход в кино, считай, классическое занятие для «первого свидания»... так бы я сказал, будь я паршивым гаремным аниме‑протагонистом с эмоциональным интеллектом травмированного булыжника. Даже я заметил, что после того как мы не-поговорили о чувствах, в которых оба не признавались, атмосфера нашего не‑свидания изменилась.

Дело было не в том, что мы вдруг стали жаться друг к другу или начали шептать на ухо всякие нежности. Скорее наоборот: я стал чуть осторожнее, чтобы не подходить слишком близко; чуть больше стеснялся говорить вслух то, что думаю — и по поведению Кавасаки казалось, она делала то же самое. Если музыка — это шум, разделённый тишиной, то, пока мы бок о бок шли через переполненный торговый центр к кинотеатру, казалось, будто мы танцуем под собственную анти‑мелодию: тишину, наполненную всеми словами, которые мы не произносили, и всеми способами, которыми мы их избегали.

А может, это была просто дружеская встреча, и я накручивал себя из-за разгулявшихся гормонов, снова строя ложные надежды. У тактики «не разговаривать открыто и честно» есть свои минусы. И всё же всё шло почти неправдоподобно гладко. Это что, эффект «Ореола Героя»? Неужели мой рассказ о том, каким отчаянным лузером я был в средней школе, каким-то чудом переписался в её голове в историю про безнадёжного романтика? Она ведь и мою отповедь фиолетововолосым пацанам со Спортивного Фестиваля приняла за мотивационную речь, ну, потому что все знают: герои не из тех, кто использует сарказм. Насколько сильно я вообще выезжаю на кредите доверия?

Часть меня хотела спросить напрямую и подтвердить — свидание это или нет, — но я был слишком трусом, чтобы сделать следующий шаг, даже если бы знал, что именно сказать. Когда мы с Кавасаки встали в очередь к кассам, вместо того чтобы заговорить об этом или наполнить тишину чем-то значимым, я повернулся к своей «может-быть-девушке-на-свидании» и спросил:

— Ты что-нибудь хотела посмотреть?

Она чуть повернулась ко мне, потом отвела взгляд; её щёки порозовели.

— Ну... подруги хвалили «Второй шанс» — там, где главные герои застряли во временной петле? Но я не знаю, хочешь ли ты смотреть романтическую комедию, — пробормотала она, с преувеличенным интересом разглядывая постер фильма.

Я откашлялся.

— Я, эм-м... обычно такое не смотрю, но, наверное, я не против, — осторожно сказал я.

Это ведь однозначно фильм «для свиданий», да? То, что она предложила именно его, хороший знак, верно?

— Я просто не уверена, что сейчас вообще идёт, — быстро добавила Кавасаки. — Может, сначала посмотрим афишу? И если найдём что-то получше, пойдём на это?

Проклятье, я что, прозвучал слишком негативно? Заставил её подумать, что мне неинтересно, хотя просто пытался не выглядеть слишком воодушевлённым?

— Как хочешь, — сказал я, стараясь не звучать так, будто мне не терпится сменить фильм. — Давай посмотрим... что ещё есть?

По привычке я переключился на причуду телескопического зрения, чтобы легче прочесть афишу.

— Есть «Цыплёнок Цыпа»? Я сейчас не очень настроен на мультики... А, вот, «Синий горизонт» — кажется, я видел рекламу, выглядит неплохо. Но следующий сеанс только через час, а ждать так долго не хочется.

Кавасаки мило наморщила носик.

— Даже если бы мы согласились ждать, это не мой жанр, — сказала она. — Я не против жанра фэнтези-прогрессорства в целом, но когда главный герой половину фильма пялится в меню характеристик — это скучно.

Я из последних сил сохранил невозмутимость. Да «Синее Окошко-кун» ни разу не скучный — он вообще-то столп жанра! Как зрители вообще должны понимать, насколько сильнее становится герой, если им не показывают, как растут циферки?

— Темнота-а-а, — обвиняюще бросил я, но ухмыльнулся, чтобы показать, что шучу.

Она только фыркнула и продолжила разглядывать список.

— Сама вижу только «Ищущий смерти», которое... — она быстро потыкала в телефон и тут же брезгливо скривилась. — ...«фильм о юном культиваторе, чья чистая ян‑конституция делает его кумиром секты, но прекрасная призрачная дева, преследующая его жилище, хочет оставить его только себе и убивает любую женщину, к которой он проявляет интерес. Гаремный хоррор/комедия».

Это звучало ровно как тот самый мусор, который я бы смотрел назло и ржал до колик, но, судя по лицу Кавасаки, сейчас был не лучший момент озвучивать это мнение.

— Давай тогда просто «Второй шанс», — предложил я.

Кавасаки подняла глаза от телефона, встретилась со мной взглядом, потом покраснела и быстро отвернулась, ещё пару секунд потыкав в экран.

— Ну да... похоже, больше ничего стоящего нет. Так что... да, давай.

Очередь тем временем продвинулась, и момент истины настал. Ещё раз взглянув на смущённое лицо Кавасаки Саки, я глубоко вдохнул и обратился к кассиру:

— Два билета на «Второй шанс», пожалуйста.

Возможно, было глупо так париться из‑за того, плачу ли я за билет Кавасаки — особенно учитывая, что если бы я не поступил в Юэй, моим запасным планом было стать домохозяином. Но при нынешнем количестве недосказанности это был шанс встряхнуть воображаемый «Магический шар 8» и получить ответ на главный вопрос: это свидание?

Пока я расплачивался, Кавасаки улыбнулась.

— Спасибо, — сказала она. — С меня снеки.

Иными словами: «Ответ неясен, попробуйте позже». Если бы она настояла оплатить свой билет, это было бы твёрдым отказом от «свидания». Если бы позволила мне платить за всё — твёрдым согласием. Но вот так... может, платить по очереди — совершенно обычная вещь для друзей. Откуда мне вообще знать? За последние пять лет я ходил в кино только с сестрой.

Свидание это или нет, но когда мы с Кавасаки взяли попкорн с газировкой и устроились в зале, меня накрыло: это, по крайней мере, куда ближе к свиданию, чем всё, что было у меня раньше. Да, вчерашний вечер с Манакой включал дорогие платья, костюмы, танцы — то есть, все атрибуты романтики. Но когда свет погас, я стал болезненно остро ощущать присутствие Кавасаки, притом так, как не ощущал Манаку. Я чувствовал тепло её тела с соседнего кресла; стоило нам чуть наклониться или одновременно потянуться за попкорном — и наши руки соприкоснулись бы. Сквозь запах попкорна пробивался аромат мыла и лёгкий шлейф духов. А в мягком свете от экрана лицо Кавасаки было настолько красивым, что я постоянно косился на неё вместо фильма.

Похоже, я был не единственным, кого не особо увлекал средненький сюжет, потому что внезапно я заметил, что Кавасаки тоже смотрит на меня. Несколько секунд мы встречались взглядами. В полумраке её зрачки казались огромными и глубокими, и мне показалось, что я сейчас в них утону. Потом мой взгляд скользнул ниже, и я не мог не заметить, насколько мягкими и манящими выглядят её губы. В животе у меня запорхали бабочки, я сглотнул. Внезапно всё стало... ну, определённо, совершенно, почти‑наверняка похоже на свидание.

Когда я снова посмотрел ей в глаза, я заметил, что она стала ближе. Точнее, её лицо оказалось ближе к моему. Всё, что мне нужно было сделать, чуть податься вперёд, совсем немного...

Так почему я не сделал этого?

Можно было придумать оправдания. Сказать, что целоваться в кинотеатре невежливо. Что я слишком стеснительный для такого на людях. Но эти мысли даже не промелькнули. Дело было не в том, что она мне не нравилась. И не в том, что я не хотел её поцеловать. Мне было плевать на популярность, но мне было до ужаса важно нравиться хотя бы одному человеку. Чтобы хотя бы кто-то принимал меня таким, какой я есть. Тот «я» из прошлого, которого раз за разом отшивали девушки, буквально орал мне: рискни, сделай шаг!

Но если мои губы коснутся губ Кавасаки Саки, кого именно она поцелует? Меня? Или Мириада? Тот самый комок саморазрушения и отчаяния, которому нужна её ласка? Или непобедимого старосту 1‑А, того самого «риадзю», который вдохновил её тянуться к мечте?

Спустя, казалось, вечность, я просто отвернулся к экрану. Может, стоило соврать, будто я потянулся за попкорном, или шепнуть какой-нибудь глупый вопрос, но мой мозг сковала паника. Я просто сидел, пялился на фильм, который меня не волновал, и старался игнорировать взгляд Кавасаки Саки, прожигавший мне висок до конца сеанса.

Фильм, наверное, был неплох. Если бы я следил за сюжетом, он показался бы мне слишком мелодраматичным, но для романтики это норма. Остальные зрители выглядели довольными: когда включили свет, я слышал обсуждения того, «как мило», что Юки отказался выходить из петли ради Амелии, и как падали лепестки сакуры.

Подслушивать было легко: мы с Кавасаки просто неловко стояли рядом и молчали. Даже сейчас часть меня хотела спросить, было ли это свидание, понравилось ли ей, или... нет.

Точнее, вопросы были, но я точно не хотел быть тем, кто их задаёт. Я решился лишь на полтора вопроса. Сначала, можно ли проводить её до станции. А потом, когда мы дошли, я спросил:

— Увидимся в школе?

Это был скорее полувопрос — просто фраза с вопросительной интонацией, — но я всё равно обрадовался, когда Кавасаки улыбнулась и ответила:

— Да. Обязательно.

На мгновение мне показалось, что я не умудрился всё испортить окончательно... хотя, возможно, это была эгоистичная иллюзия. И впервые за неделю каникул я действительно ждал возвращения в школу.

Хотя, возможно, дело было ещё и в том, что эти «каникулы» успели: пырнуть меня ножом, дать пощёчину, несколько раз впечатать в землю руками опытных бойцов, сфотографировать папарацци, а также заставить разбираться не с одной, а сразу с двумя Юкиношитами плюс их кузиной. Честно, добрая порция школьной рутины сейчас звучала очень даже привлекательно.

108*108*108*108*108*108*108*108*108*108*108*108*108*108*108*108

Кожа на моём затылке неприятно зашевелилась. Куда ни глянь, люди либо пялятся прямо на меня, либо поспешно отводят глаза. Просторные коридоры Юэй никогда ещё не казались такими тесными. Это ведь не просто паранойя, да? Часть меня даже хотела переключить причуды на Ушной Разъём, чтобы расслышать шёпот за спиной, но мой и без того расшатанный рассудок решил, что лучше не знать.

Дверь класса 1‑А и в обычное время внушала уважение размерами, но сегодня она словно нависала надо мной. Как бы странно это ни звучало для «меня» полугодовой давности, в классе у меня действительно появились «друзья» — люди, чьё мнение мне не безразлично. Если на сплетни обо мне так реагируют незнакомцы, что тогда подумают одноклассники? Будут смеяться? Перестанут общаться со мной?

— Эй, Хикигая! — заорал знакомый резкий голос из конца коридора, и внезапно то, что ждало меня за дверью, стало пугать меня куда меньше, чем то, что было снаружи. — А ну стоять!

Ну да. Бакуго Кацуки. Нормальный друг крикнул бы «подожди», но нормальный друг, наверное, не топал бы к тебе с желанием убивать в глазах, а он был ещё метрах в десяти от меня.

Надеясь оттянуть взрыв на пару секунд, я повернул ручку и шагнул в знакомый класс. Хотя я не был тут всего неделю, казалось, будто прошёл месяц. И встретили меня... улыбки. Кто-то, вроде Каминари или Тобе, просто кивнул и вернулся к разговорам. Те, с кем я общался теснее — Киришима, Яойорозу и Юигахама, — помахали мне, приглашая подойти. Уголок моего рта дёрнулся в улыбке, но к ним я не пошёл. Я остановился у парты, чтобы бросить сумку и чтобы между мной и дверью оказалось побольше живого щита.

— А ну иди сюда, сучёныш! — дверь распахнулась с грохотом; удар о косяк подчеркнул треск взрывов в ладонях Кацуки.

Он был в бешенстве; жилы у него на висках вздулись. Взгляд Бакуго обещал мне щедрую порцию боли. И я не мог воспринимать его ярость всерьёз, потому что его волосы всё ещё были прилизаны на пробор, как у паиньки. И хотя я понимал, что делаю только хуже, я расплылся в ухмылке.

— Йо, — сказал я, сдерживая смех. — Ну что... смотрю, новую прическу решил оставить.

К несчастью для эго Кацуки, Киришима был куда менее сдержан.

— БВА-ХА-ХА! Что это за херотень, Бакуго?!

— Сдохнуть хочешь? — прорычал Кацуки. — Не виноват я, волосы, сука, застряли так!

— Оставь его, Кири-кун! — вмешалась Юигахама так, будто это не она пару дней назад скидывала мне фотки этой стрижки. — По-моему, мило смотрится!

Убедительно это не звучало, она сама едва сдерживала смех. И я сомневался, что это успокоит Кацуки, но попробовать всё же стоило.

— Да, э-э... вообще-то неплохо, — соврал я. Попытка сохранить лицо провалилась. — Пф-рк... Очень... профессионально, — выдавил я, уже хихикая.

— Рад, что ты пережил бой со Штейном, Хачиман, — прошипел Кацуки. — Значит, я прикончу тебя сам!

Смена темы мгновенно изменила атмосферу. Все и так смотрели на нас из-за причёски Кацуки, но теперь взгляды точно сфокусировались на мне. И всё же знакомая ругань помогла мне успокоиться. Я принял угрозы как должное, прислонившись к стене.

— Угу, — ответил я максимально безразлично, зная, что это бесит его больше всего. — Как мило.

Не дав Кацуки продолжить ор, Киришима подался вперёд.

— Блин, чувак, ну как оно было?! — спросил он с горящими глазами. — Может, тупой вопрос, но... блин! У тебя теперь официально пойманный злодей ещё до получения лицензии! Это же охренеть как по-мужицки!

Даже Бакуго чуть притих, ожидая ответа, хоть и скрипел зубами. Весь класс ждал. Любопытство их было понятным: на их месте я бы тоже сгорал от нетерпения. Кто-то смотрел на меня с интересом, кто-то — с завистью, а кто-то, как Киришима, почти с восхищением. Тем не менее, все ждали услышать, что я скажу.

— Это было паршиво, — ответил я. — Мы вообще не были готовы к такому бою.

Иида Тенья прочистил горло с характерной назидательностью:

— Правила касательно геройских лицензий существуют не просто так! Тот факт, что вы избежали серьёзных травм — невероятное везение!

Обычно тот факт, что у Ииды в заднице торчит палка размером с телеграфный столб, бесил меня, но тут он был прав. Всё неприятно, но прав.

— Всё так. Мы выжили только потому, что Штейн был самовлюблённым психом и не воспринимал нас всерьёз.

Киришима поморщился:

— Серьёзно? — спросил он.

Я мрачно кивнул.

— Видели, как кошка играет с мышью? Она гоняет её ради забавы, но если заведётся, перекусит хребет и выпустит кишки задними лапами. Мы выжили, потому что достаточно долго звенели бубенчиком, и Штейну было слишком весело, чтобы нас добить.

В разговор врезался недовольный женский голос:

— Хикигая. Какая ужасная метафора.

Я повернулся к Юкиношите Юкино, рядом с которой стоял Тодороки Сёто. К счастью, оба выглядели здоровыми после госпитализации сразу после битвы со Штейном. Нет, я не ожидал, что они не оправились, ведь среди нас троих только я после боя выглядел как отбивная, но всё равно было приятно видеть Юкиношиту, твёрдо стоящую на ногах и без хромоты, и Тодороки без перевязи. А вот хмурый взгляд на личике Юкиношиты радовал меньше, хотя своей привычностью успокаивал.

— Штейн совсем не был похож на кошку, — с возмущением во взгляде заявила она.

Я на секунду растерялся, пытаясь понять свою ошибку, а потом вспомнил, как она мяукала коту на дереве, которого мы с ней спасли, и закатил глаза.

— Ладно. Тогда сама придумай описание того, насколько у нас не было шансов.

Она ответила не задумываясь:

— Как Сотриголова-сенсей против злодеев в «USJ». Только в роли злодеев были мы.

Я пожал плечами, скрывая раздражение от того, что её пример был лучше.

— Вот. Как она сказала, —согласился я, поворачиваясь к остальному классу.

— Так, стоп, — вклинился новой голос. Я обернулся и увидел Каминари Денки. — Про Штейна я понял. Ну, почти. И я, типа, всё равно хочу подробностей, что там вообще произошло. Но меня волнует другое: почему на всех таблоидах фотки, где тебе дают пощёчину?

Моё лицо вспыхнуло от стыда и неловкости.

— Это, эм-м... долгая история.

Неожиданно на выручку мне пришёл Тодороки:

— Я не видел, что случилось, но на прошлой неделе я работал с Манакой на съёмках, когда снимали сцены с Кампестрис, — сказал он. — Она не выглядела... довольной.

— Она и не может быть довольной, — сухо подтвердил я, вздохнув и с досадой взъерошив волосы. — Я пошёл с ней на бал, потому что она попросила. И, кажется, она взбесилась, потому что... я вёл себя так, словно делаю одолжение, а не словно я её парень? Наверное? Я до конца так и не понял.

— Вот отстой, чувак, — сказал Каминари, хотя и ухмыльнулся над моей ситуацией. — Но знаешь, может, хоть от клички «Казанова» избавишься.

— По-моему, теперь будет только хуже, ква, — пробормотала Асуи.

— Ещё есть вопросы? — раздражённо спросил я у класса, вскинув бровь.

— О-о, у меня есть! — Мина Ашидо подняла розовокожую руку, хищно улыбаясь. — Значит ли, что ты всё ещё свободен? Любопытные умы жаждут знать!

— Э-э-э... — я застыл как олень в свете фар. Честно, я и сам хотел бы знать ответ. — Без комментариев, — выдавил я, стараясь не покраснеть.

Глаза Мины сузились, будто зверь, почуявший слабину, но, на моё счастье, меня спас звонок. Сотриголова вылез из спального мешка и объявил внезапный тест с целью выяснить, как хорошо мы учились во время наших стажировок. Полностью уйдя в эту задачу, я уткнулся в листок с тестом, убеждая себя, что взгляды, сверлящие мне затылок, лишь плод моего воображения.

108*108*108*108*108*108*108*108*108*108*108*108*108*108*108*108

Год назад я бы проводил обед в одиночестве: в уединённом дворике на отшибе, а если мне хотелось «социализации» — то на крыше, наедине с одним-единственным человеком (потому что только он добровольно ел со мной и имел привычку выбирать места максимально «как у протагониста ранобэ»); а в плохую погоду, как последний вариант, я сидел за своей партой в классе. Потом я подхватил печальный диагноз «дружба, передающаяся через групповые проекты», и внезапно обедать одному стало непозволительной роскошью. Сначала я ел с нашей «сердечной» группой, потом к нам добавились Яойорозу и Сайка, иногда заглядывали Киришима, Ашидо, Хагакуре и Сёдзи. В иные дни даже за большими столами столовой Юэй было тесновато.

Но сегодня слово «тесно» даже близко не описывало ситуацию. Во-первых, внезапно объявился Тодороки и уселся рядом со мной и Юкиношитой. Во-вторых, хотя Яойорозу, Сайка, Юигахама и Кацуки уже знали большую часть истории из переписки на выходных, остальные друзья слетелись к нашему столу, чтобы услышать всё из первых уст. К ним же подключились и классные сплетники. И те, кто обычно сидит со сплетниками. И подозрительно много любителей погреть уши из других классов.

В итоге наш «обеденный стол» метастазировал на целый угол огромной столовой: люди сдвигали столы так, чтобы оказаться в пределах слышимости. И сбежать я тоже не мог — новый план питания, на который меня посадил Быстроланч, предполагал воистину чудовищные объёмы еды. Тащить всё это в какой-нибудь дворик было бы логистическим кошмаром. Да и всё равно меня, скорее всего, преследовали бы толпой.

Короче, вот она — магия геройской индустрии. Да, наверняка кто-то хотел убедиться, что с нами всё в порядке, но в основном...? Мы с Тодороки и Юкиношитой сделали нечто, что со стороны безусловно выглядело как «настоящий героизм». А значит, для тех, кто едва попробовал геройскую работу на вкус и отчаянно хотел пережить это чувство, пусть и чужими глазами, мы были идеальной мишенью.

Каждый наш удар, каждая рана и шрам должны были стать предостережением: валите нахер из профессии героя, пока не поздно. Но вместо этого нас пожирали глазами, сияющими от зависти, а магия нереалистичных идеалов и завышенных ожиданий превращала наши увечья в знаки славы и почёта.

Частью меня хотелось наорать на них, схватить за плечи и заставить понять, что оно того не стоит... но, с другой стороны, я и сам не собирался бросать работу героя. Поэтому, вместо того чтобы лицемерить агрессивнее обычного, большую часть обеда я просто набивал рот, пользуясь тем, что мне и так нужно было проглотить гору еды, и позволил Юкиношите вести рассказ.

В целом я вздохнул с облегчением, когда обед подошёл к концу и тема наконец сменилась на вторую любимую тему моих одноклассников после нереалистичных историй героизма — то есть, на них самих. Конечно, мне было в общем-то по барабану на тщетные попытки Каминари выпросить номер «симпатичной сайд-кика» его наставника или на восторги Тобе по поводу «крутых рифм», которым его научил какой-то герой по имени Уличный Спидстер Секитоба Кунг-Фу (никогда о таком не слышал), но были и стажировки, о которых мне всё-таки было интересно узнать.

— Ну как прошло с Эйр Джетом? — спросил я Яойорозу, пока наша разношёрстная толпа брела по коридору обратно в класс.

Перед стажировками моя... заместительница выглядела нервной и не могла определиться, к кому идти, так что я с облегчением выдохнул, когда Яойорозу улыбнулась спокойно и уверенно.

— О, весьма познавательно, — сказала она. — Я и раньше экспериментировала с созданием снаряжения поддержки — ну там, простые рации, дымовые шашки, электрошокеры, что-то вроде того. Но это совсем не то же самое, что обучение у специалиста. На самом деле мой контроль причуды пока недостаточно хорош, чтобы делать некоторые вещи, которые просил Эйр Джет-сенсей: мне нужно больше практики в создании точных деталей с микрометровыми допусками.

— Знаешь, если ты улучшишь качество сборки, это может сильно сэкономить ограниченный ресурс твоей причуды, — заметил я. — Если тебя ограничивает масса того, что ты создаёшь, то возможность сделать, скажем, электродубинку вместо бейсбольной биты звучит как апгрейд почти без минусов.

— М-м, чем сложнее объект, тем больше времени нужно на визуализацию, — осторожно возразила Яойорозу, — так что в экстренной ситуации всё ещё полезно придерживаться простых конструкций. Но в остальном я полностью согласна, Эйр Джет говорил примерно то же самое! А ты? — спросила Яойорозу. — Знаешь, забавно: про инцидент со Штейном все расспрашивали до бесконечности, но про остальную твою стажировку я почти ничего не слышала. Ты чему-то полезному научился у Киберпанч?

Я не смог удержаться. Мои губы сами собой растянулись шире, и лёгкая усмешка превратилась в откровенно самодовольный оскал.

— Можно и так сказать, — ответил я, машинально сжимая кулак. — Она немного подтянула мне боевые искусства, но главное даже не это... Киберпанч помогла мне наконец понять кое-что по-настоящему важное. Это не даст эффекта прямо сейчас, но если думать вдолгую? Будет очень круто.

— О, поздравляю! — оживилась Яойорозу и даже пошла чуть более пружинисто, подхватив моё настроение. — Звучит невероятно многообещающе! Расскажешь мне всё, когда переоденемся, — сказала она, когда мы подошли к дверям раздевалок.

Я попрощался молчаливой улыбкой и кивком, но, несмотря на внешнюю бодрость... в животе у меня начинал сворачиваться тяжёлый ком.

108*108*108*108*108*108*108*108*108*108*108*108*108*108*108*108

Страх — забавная штука. Казалось бы, после того как ты уже в третий раз смотришь в лицо человеку, который буквально хочет тебя убить, обычные уроки не должны пугать вообще. Но пока я переодевался на героику, во мне расползалось медленное, липкое беспокойство — то самое, которое обычно чувствуешь, глядя на тест, к которому не готовился. Бой со Штейном был всего несколько дней назад, и вместо отдыха я попёрся на Благотворительный бал в Хосу, а потом отправился сразу в кино с Кавасаки. Вчера я впервые с начала семестра выделил хоть немного времени для себя, и я уже чувствовал вину, потому что мои заряды причуд были на историческом минимуме.

Не помогало и то, что мой костюм страдал тяжёлой формой «кровавых лохмотьев». Я был далеко не первым, кто вынужден идти на героику в спортивной форме, но, сидя среди одноклассников в геройских костюмах, которые возбуждённо обсуждали стажировки, я никак не мог избавиться от ощущения, что я тут простой смертный среди небожителей. Мне отчаянно нужны были выходные, а лучше вообще каникулы, чтобы нормально зарядиться и вернуть силы хотя бы к уровню «пригодно к использованию». Но был понедельник, а для нашей школы слово «каникулы» равносильно ругательству: они заставили нас проходить стажировки на Золотой неделе!

Если бы я всё ещё учился на героя из одной только мелочной злости, я, возможно, начал бы спрашивать себя, зачем я добровольно терплю такой стресс. Скорее всего, ныл бы про то, какие в Юэй сумасшедшие учителя, думал бы о переводе на общеобразовательный курс или вообще о смене школы, и заранее морщился бы от унижения, зная, что одноклассники уделывают меня по всем статьям.

То есть я, конечно, всё ещё ныл и ворчал, не поймите неправильно... просто не всерьёз.

Бросить сейчас не было вариантом.

Как бы ни было мерзко выйти из раздевалок и услышать от ухмыляющегося Сотриголовы-сенсея, что наша тренировка сегодня пройдёт в пяти километрах отсюда, на тренировочном полигоне «Гамма», и что «хорошая пробежка без причуд отлично вас разогреет».

Обычно упражнения без причуд были бы мне даже в радость, особенно при таком истощённом арсенале, но я всё ещё восстанавливался после ножевых ранений от Штейна, а лето уже подступало достаточно близко, чтобы днём стало душно и влажно. Поэтому вместо привычной тактики — рвануть к полигону со всех ног вместе с остальными старательными ребятами — я держался с отстающими и пытался экономить силы.

Что настораживало, Кацуки впервые не рванул спринтом, чтобы продемонстрировать доминирование, а притормозил и побежал рядом со мной. За ним пристроился Киришима, потом Хаяма и Тобе. А дальше почему-то вышло так, что почти весь класс — впервые — решил держаться одной группой. Даже Иида предпочёл болтать с Мидорией и Ураракой, а не нарезать круги вокруг нас.

Они точно не перестали выкладываться на полную из-за того, что это конкретно я обычно мотивирую их быть «Плюс Ультра». Определённо, точно совпадение. Ага. Просто, к слову, Тодороки и Юкино тоже травмированы и восстанавливаются. Очевидно же, во всём виноват Тодороки; и благодаря ему мы добрались до «Гаммы» единым классом, а не растянутой цепочкой.

«Гамма», как и большинство полигонов Юэй, представляла собой полосу препятствий, едва замаскированную под городскую застройку — такую, в которой нам когда-нибудь придётся сражаться или спасать людей. В данном случае над стенами комплекса я увидел крыши складов, мостки, краны и пузатые сферические резервуары, и мне показалось, что «геройствовать» мы будем внутри незаконнорождённого дитя промышленного склада и химзавода. И ещё: когда мы пришли, учителей видно не было.

— Похоже, сегодня ведёт Всемогущий, — пробормотал я Кацуки, пока мы переводили дух.

— Хмпф. Я бы не отказался от боевого урока, — буркнул мой друг, угрожающе хрустнув пальцами. — Бест Джинс всю неделю дрючил нас скучной хернёй вроде пиара. Я уже сто лет никому зубы не выбивал, — сказал он, глядя прямо на меня с хищной ухмылкой. — А раз ты тут на пробежке валял дурака, ты у меня первый в списке целей.

Я постарался улыбнуться в ответ как можно более ровно и безобидно.

— Я тоже не против боевого урока, — сказал я совершенно искренне. — Я всё ещё чутка уставший, так что было бы классно, если бы нам дали упражнение, которое учителя разрешат мне пропустить.

— Тц, — Кацуки демонстративно цокнул языком, изображая разочарование.

Забавно. Несколько месяцев назад угроза причинить мне тяжкие телесные заставила бы меня дрожать. Да блин, год назад хватало того, чтобы Кацуки и его парочка дружков просто вели себя слегка угрожающе, и я был в шаге от того, чтобы бросить кошелёк и бежать со всех ног. Не то чтобы я думал, что Кацуки преувеличивает: он мог, хотел и уже бил меня взрывами на тренировках — правда, никогда не в полную силу. Это ведь не весело. Я точно знал, что взрываться больно что пипец. Но после пары месяцев — и пары настоящих боёв за жизнь — перспектива сплошных синяков стала... обычным понедельником.

Надо отдать Юэй должное: программа по индоктринации детей-солдат у них отлажена безупречно.

Словно призванный самой этой мыслью, Всемогущий — кумир детства почти всей Японии, человек, которого превозносили и официальные СМИ, и сарафанное радио — наконец прибыл, чтобы провести урок о том, как стать лучшими государственными исполнителями санкционированного насилия. Могучим прыжком он приземлился перед классом, сверкая фирменной улыбкой.

— Приветствую! Ведь я здесь!

А потом, впервые, он сделал то, чего я от него не ожидал: его мегаваттная улыбка погасла до вполне обычной, житейской.

— Ладно уж, мы уже достаточно хорошо друг друга знаем, чтобы я не устраивал грандиозное появление каждый раз, — с суховатой усмешкой сказал он. — Давайте просто сосредоточимся на уроке, хорошо?

По классу пробежали смешки и шепотки; кое-кто звучал разочарованно, но лично мне было приятно видеть Всемогущего более естественным. Сложно воспринимать его маску «иконы героизма» всерьёз, когда знаешь, что он скрывает тот факт, что Мидория — его тайный внебрачный сын.

Чем дольше Всемогущий объяснял суть упражнения — гонка со спасением от периметра огромного псевдоиндустриального комплекса к какой-то неопределённой точке внутри, — тем сильнее я хмурился. «Гонка со спасением» на сложной местности — не совсем то, к чему я был готов. Я потратил последние крохи мобильных причуд на тот отчаянный рывок к Штейну, чтобы спасти Юкиношиту Харуну, а в последующие дни приоритетом было зарядить защиту, а не скорость. Значит, сегодня мне придётся проходить трассу, комбинируя только базовые копии силы на 1/108... что, мягко говоря, не идеально. Впрочем, был у меня один плюс: я не был в первой группе.

Неудачниками, которым предстояло бежать вслепую, стали Хаяма, Урарака, Иида, Ашидо и Мидория. Из-за размеров арены Всемогущему пришлось вызвать роботов-водителей на маленьких гольф-карах, чтобы развести их по стартовым точкам. Нас же построили перед широким экраном, чтобы мы могли оценивать прогресс одноклассников через дрон-камеры.

— Как думаешь, у Юэй все эти навороты уже давно? — спросил я у Кацуки из любопытства, пока мы ждали. — Или это новое?

Он посмотрел на меня так, будто я спросил, почему вода мокрая.

— С хрена ли это должно быть новым? — спросил он. — Тут и в прошлом году не отстойно было.

«Чтобы Всемогущий мог обеспечить своему пацану особые условия», чуть не ляпнул я, но вовремя вспомнил, что Бакуго ещё не знает, что тот, кого он травил, сын его кумира. Я бы многое отдал, чтобы присутствовать в моменте, когда он это узнает.

— Просто подумал: вдруг Всемогущий сделал крупное пожертвование перед тем, как начал преподавать, — выкрутился я.

— Да хер его знает, — пожал плечами Кацуки. — Никогда об этом не думал. Но Всемогущий публикует свои благотворительные отчёты в сети. Проверь сам, если тебе так надо.

— А, он правда это делает? — заинтересованно протянул я. — Может, и гляну.

Не то чтобы я хоть на секунду верил, что Всемогущий сделал бы публичным размер именно этого пожертвования.

— Глянь, — ухмыльнулся Кацуки с самодовольным видом. — Заодно прикинешь, сколько я буду жертвовать через пару лет. Ну, если накинешь сверху.

Вот он, Кацуки. На первый взгляд — самовлюблённый отморозок. А если копнуть глубже — самовлюблённый отморозок с отвратительным контролем своих порывов. А если копнуть ещё глубже... самовлюблённый отморозок с отвратительным контролем своих порывов, и, пожалуй, где-то там внутри у него всё-таки есть золотое сердце. Или золотая почка. Может, золотой аппендикс.

— Нельзя считать пожертвованием судебно назначенную компенсацию за ущерб, который ты сам и нанёс, — с ухмылкой заметил я.

Кацуки скрестил руки и нахмурился.

— Ага, щас, — огрызнулся он, но продолжить не успел: огромные экраны перед нами ожили, показывая первый забег.

— Тут же Хаяма должен выиграть, да? — сказал я, глядя, как одноклассники принимают низкий старт. — Иида быстрее, но там куча препятствий. Полёт сложно обогнать, когда нужно как можно быстрее попасть из точки А в точку Б.

— Ну, как бы это «гонка со спасением», — заметил Кацуки. — Так что если Всемогущий решит схитрить и спрятаться в одном из зданий, с высоты может быть плохо слышно, как он зовёт на помощь. Но, кажется, он оставит такое на второй раз, — Кацуки презрительно оскалился. — Половина этих статистов и так не может одновременно ходить и жевать жвачку. Сомневаюсь, что Всемогущий заставит их ещё и искать его на бегу.

Мы с Кацуки стояли чуть в стороне, но достаточно близко к остальным, и говорить тихо никто из нас не собирался, так что неудивительно, что к нашему разговору подключились:

— Я не считаю, что стоит списывать со счетов Ииду или Мидорию, — вклинился глубокий голос Токоями. — Моя стажировка у Ястреба, безусловно, показала мне многогранные преимущества полёта, однако скорость их обоих достаточно велика, и их судьба в этом упражнении ещё не высечена в камне.

Кацуки фыркнул:

— Я ещё могу поверить, что этот тупой очкарик вытащит козырь из задницы, но Деку? Да хуе с два, — Токоями открыл рот, чтобы ответить, но Кацуки, как бульдозер, попёр дальше. — Единственная причина, по которой Деку более-менее справился на том забеге Спортивного Фестиваля, там было полно препятствий, которые ему подходили. И ещё ему помогли, — добавил он, бросив на меня убийственный взгляд. — В честной гонке Летун или Очкарик размажут его.

Естественно, именно в этот момент гонка стартовала, и Мидория поскакал по зданиям, как наэлектризованный заяц. Мы молча смотрели несколько секунд; хмурость Кацуки становилась всё глубже, пока я наконец не нарушил тишину.

— Похоже, Мидория нахватался неплохих движений у Мирко, — нейтрально заметил я.

— Воистину. Качество движения Ииды также улучшилось, вероятно, благодаря силе, почерпнутой из уз крови, — согласился Токоями. — Даже Урарака демонстрирует достойный результат: обычно при обнулении собственной гравитации её манит зов пустоты, однако она весьма похвально выдерживает мощь своей силы.

Я покосился на Кацуки, который продолжал тихо закипать, а потом снова повернулся к Токоями:

— Я чуть не забыл: ты же в одной «сердечной» группе с Мидорией и Ураракой, вместе с Яойорозу, да? — мне вспомнились слова Яойорозу две недели назад о том, что она чувствует себя чужой в их группе. Мне было интересно, что думает Токоями, но выдавать жалобы Яойорозу я не хотел, поэтому выбрал безобидное: — Как оно?

Токоями задумчиво промычал:

— Вопрос обманчиво сложен. Некоторые переживания не поддаются простому описанию. А как бы ты описал собственную «сердечную» группу?

Я снова невольно глянул на Кацуки: он уставился в экран с маниакальной сосредоточенностью, стиснув зубы, пока Мидория каким-то образом держался почти наравне с куда более манёвренным Хаямой. Я достаточно хорошо знал причуду Хаямы, чтобы понять: он набрал высоту, чтобы заметить Всемогущего, и сейчас уйдёт в пикирование, что принесёт ему лёгкую победу. Но на этой первой половине дистанции зелёная точка Мидории была почти так же близко к финишу, как красная точка Хаямы, и это, похоже, доводило Кацуки до белого каления.

Пожав плечами, я снова повернулся к Токоями:

— Ну... мы много собачимся, но как-то умудряемся ладить и выполнять задачи.

— Без упоминаний о том, как ваши узы были крещены в кровавой битве с оборотнем-злодейкой, проникшей в кампус, то есмь лишь краткая формула, передающая атмосферу... понимаю, — ровно сказал Токоями. — В таком случае я бы описал мою группу как... возможно, более вежливую и воспитанную, чем ваша, и чуть менее близкую в смысле товарищества, однако, надеюсь, столь же эффективную. Жалоб не имею.

— Это хорошо, — рассеянно ответил я.

На экране Хаяма, как я и ожидал, легко забрал победу. Мидория, правда, отстал не сильно — тот пришёл через пару секунд, весь красный и запыхавшийся, обогнав Ииду. Иида был не таким красным, но выглядел куда более разочарованным, чем Ашидо своим четвёртым местом или Урарака — последним. А вот Хаяма выглядел невыносимо самодовольным, будто он сделал что-то героическое, а не просто воспользовался врождённой способностью, идеально подходящей под данную задачу.

А как попробовать гордиться тем, что ты не получил при рождении?

С отвращением я снова повернулся к Токоями, стараясь уделить ему всё внимание:

— Если говорить на чистоту, чтобы подружиться, не обязательно вместе драться со злодеями, — сказал я. Может, попытка помочь Яойорозу поднимет настроение мне. — Мы в нашей «сердечной» группе уже как-то находили общий язык ещё до того, как сразились со шпионкой. Верно ведь, Кацуки? — окликнул я.

Кацуки резко оторвался от экрана, и я понял: как обычно, он собирается натянуть сову на глобус в определении слова «ладить».

— Это кто такие «мы»? Ты с ней даже не дрался, — презрительно усмехнулся он. — Она выиграла бой ещё до того, как ты успел начать, а нам всем пришлось спасать твою жопу.

Про себя я поморщился, но не доставил ему удовольствия увидеть, что он попал точно в цель. Вместо этого я состроил самую застенчивую рожицу, захлопал ресницами и сложил руки под подбородком.

— Мо-о-ой геро-о-ой, — пропищал я приторным фальцетом.

— Ладно, ребята, готовимся ко второму заходу! — прогремел голос Всемогущего из динамиков. — Бакуго, Миура, Киришима, Дзиро, Хикигая — прошу по машинам и к вашим стартовым точкам!

— В общем, — бросил я Токоями через плечо, направляясь к гольф-карам, — я к тому, что продолжай в том же духе. Если хочешь подружиться, нужно просто время.

Я врал как дышал; я едва верил, что у меня самого есть друзья, не говоря уж о какой-то мудрости, которую можно выдать Токоями, кроме цитат из дрянных сериалов. Но если помощь Яойорозу сводилась к тому, чтобы пару секунд побыть лицемером — тогда я был готов на это

— Это же никакая не гонка, — закончил я.

— Ещё как гонка, мешок с мясом, — сообщил робот-водитель, когда я залез в чересчур навороченный карт.

— Заткнись. Я не с тобой разговаривал.

108*108*108*108*108*108*108*108*108*108*108*108*108*108*108*108

Робот высадил меня примерно на четверти пути от периметра. Ворота были закрыты, но над стеной торчал лес промышленных труб — такой, что сразу представлялся химзавод. Я начал разминаться: хрустнул костяшками, покрутил шеей, разгоняя зажимы, и изо всех сил старался думать о задаче, а не о том, что весь класс сейчас смотрит на гигантский экран и наверняка считает мою разминку жалкой.

Итак, как мне действовать? С крохотными остатками причуд и без каких-либо зарядов я мог рассчитывать только на силу мышц. Раз Мидория обогнал Ииду, становилось ясно, что дорога по крышам выйдет быстрее — если, конечно, ты способен делать нужные прыжки. А с несколькими полётными причудами в голове это звучало вполне реально.

Хм. Может, я не так уж и плох в этом буду?

Когда лампы над воротами сменились с погашенных на красные, я попрыгал на носках: сначала, чтобы разбудить мышцы, потом — чтобы привыкнуть к силе Резерва, и ещё раз — чтобы почувствовать, насколько медленнее я опускаюсь с полётной причудой Хаямы. Свет стал жёлтым, совпав с мягким свечением моего тела; я принял низкий старт, глядя вверх на лампу. Зелёный. Ворота распахнулись, открыв узкий проход в лабиринт труб. Это был настоящий крысиный лаз, где легко заблудиться; спасать кого-то оттуда было бы сплошным кошмаром.

Поэтому, разумеется, я не побежал. Я прыгнул.

Не в проём, а на верхний край массивных створок ворот Юэй. С моими силовой и лётной причудами я сумел обеими руками ухватиться за верхний край створки и тут же, изо всех сил, подтянулся на руках. И внезапно пошёл вверх.

Поднявшись достаточно высоко, я оттолкнулся от стены. Обычно это отбросило бы меня назад в обмен на пару лишних метров высоты, но я вложил всю скопированную причуду полёта в инерцию вперёд и удержался достаточно близко, чтобы через секунду-другую оттолкнуться снова. Я не то чтобы бежал по стене — тяги для этого не хватало, — но взбирался быстрее и легче, чем обычный человек по лестнице.

Вид сверху окончательно подтвердил правильность моего решения уйти на крыши. По сравнению с извилистым лабиринтом складов, путь к красному дыму «сигнальной ракеты» Всемогущего выглядел если не совсем прямым, то хотя бы лишь слегка осложнённым — трубами и редкими провалами между крышами. Жаль только, что я никогда раньше не занимался этим самым лазанием по крышам. Но я видел, как это делал Мидория, да и по телевизору тоже видел — насколько это вообще может быть сложно?

Как выяснилось, очень.

Я понятия не имел, как люди ухитряются делать это без причуды полёта, которая буквально ведёт тебя за руку. Я не умел планировать маршрут и постоянно петлял вокруг препятствий, через которые, оглядываясь назад, мог бы просто перелезть; а потом, наоборот, лез на те, что стоило обойти. Не раз я ошибался в расчёте прыжка и вынужден был планировать, лишь бы дотянуть до соседней крыши; однажды я вообще перелетел слишком далеко и влетел в стену следующего здания где-то посередине, из-за чего мне пришлось карабкаться обратно наверх.

Но для первой попытки, как мне казалось, я держался неплохо. К тому же, никто тут по-настоящему не умирал, так что возможность поиграться с причудами полёта и действовать без надрыва меня вполне устраивала. Я слышал взрывы и видел вспышки — Кацуки, без сомнений, уносился к первому месту с огромным отрывом, — но я рассчитывал прийти вторым или третьим, учитывая, что все остальные передвигались на своих двоих.

А потом я заметил, что шлейф взрывов Бакуго изгибается. Вместо того чтобы держать курс к красному дыму, он, похоже, направлялся... ко мне. Я нахмурился; шаг сам собой замедлился на секунду, пока я наблюдал. Что-то случилось? Кацуки случайно сбило с курса ветром? Обычно он летал довольно уверенно...

Над моим ухом грохнуло очередное «кра-куум», и Бакуго снова скорректировал курс прямо на меня. У меня отвисла челюсть.

— Ты же не всерьёз, — пробормотал я, но мои ноги сами переключились на максимальную скорость.

Ещё один взрыв, и Бакуго продолжал наводиться на меня, как ракета с тепловым наведением.

— Блядь, он всерьёз.

В последнюю секунду перед столкновением Бакуго резко заложил вираж, встал между мной и красным дымом, развернул обе ладони назад и глянул через плечо так, что таким взглядом можно было резать стекло. Я скрестил руки перед лицом и продолжил нестись прямо на него.

— Это из-за шуток про причёску, да?! — заорал я, стиснул зубы и активировал копию причуды Киришимы, заряд которой как раз только что пополнил.

Честно говоря, сам взрыв был не так уж страшен. С включённой причудой бронёй, на таком расстоянии, это ощущалось примерно как битва подушками с гигантом: огромный мягкий «вуфф», который подхватил меня и швырнул назад, так что зубы клацнули, а голова дёрнулась. Уши у меня забило противным высоким писком, нос наполнился запахом жжёной карамели — но реального вреда не было. К сожалению, про падение с крыши в переулки внизу этого сказать было нельзя.

Потому что Юэй есть Юэй: вдоль самых популярных маршрутов «бега по крышам» здесь заранее были устроены специальные аварийные маты, замаскированные под окружение и рассчитанные на защиту от самых опасных падений. Обычно я бы сказал, что одобряю такой «Плюс Ультра» подход к безопасности учеников... если бы они не набросали муляжи мусора с настоящими запахами, чтобы «правдоподобно» наполнить все эти бутафорские контейнеры. К тому моменту, как я выволок себя из скользкой ямы с пропитанными вонью губками, нашёл способ вернуться на крыши и, потрёпанный, добрался до финиша, оказалось, что меня уже обогнали все. Миура каким-то образом тоже ушла на крыши — возможно, использовала отдачу от стрел, чтобы перелетать провалы, — а Киришима и Дзиро обставили меня на земле: первый — чистой атлетикой, вторая — банально лучшей навигацией.

— Это не должно было быть боевым уроком, юный Бакуго! — отчитал его Всемогущий.

Бакуго ничего не ответил, но по ухмылке на его лице было ясно: раскаянием там и не пахло.

Всемогущий вздохнул, слегка повернулся корпусом и посмотрел почти, но не совсем, в мою сторону. Я глянул через плечо и увидел зависший дрон с камерой. И давно он тут?

— Наверное, я не запрещал бой прямо, когда объявлял правила гонки, так что это моя ошибка! — он смущённо улыбнулся ослепительно белыми зубами.

В этот момент я ощутил лёгкий укол предательства: то есть Бакуго правда просто так на меня напал, и ему это сойдёт с рук? К счастью, Всемогущий продолжил:

— Это как раз напоминает мне о цели упражнения «Гонка со спасением», — сказал он. — Во-первых, разумеется, герой должен стараться спасать попавших в беду как можно быстрее!

Он снова улыбнулся, настолько безупречно, что, казалось, улыбка буквально дзынькнула.

— Но помимо этой благородной цели, тренировка преследует и практическую задачу. Порой вы, став про-героями, будете конкурировать с другими героями поблизости — за репутацию и рейтинги. В таких случаях заслуга спасения достаётся тому герою, кто первым прибывает к месту появления злодея или к гражданскому, нуждающемуся в помощи. И, к сожалению, некоторые менее... достойные профессионалы, — он выразительно покосился на Бакуго, который ответил презрительным цоканьем языка, — могут попытаться саботировать соперников, чтобы вырваться вперёд.

Всемогущий выдержал паузу, затем серьёзно посмотрел в камеру:

— Я не могу рекомендовать такую практику. Во-первых, вы никогда не знаете, мчась на место кризиса, не понадобится ли вам помощь героя позади вас. Во-вторых, и я надеюсь, это просто недостойно каждого из вас. И, в-третьих, это не стратегия для долгосрочного успеха. Потому что когда вас ловят на подобных грязных приёмах, Геройская Комиссия, — сказал он, снова повернувшись и уже куда более прямо глянув на Бакуго, — как правило, бывает... не в восторге.

Он снова выдержал паузу для пущего эффекта, сверля Бакуго взглядом.

Бакуго даже не моргнул.

— Наказание, — наконец вынес вердикт Всемогущий. — Остаёшься после уроков. Все, возвращайтесь в зону ожидания; третий заход, по картам и готовьтесь! И помните: в этом упражнении бой запрещён!

Пока мы возвращались к основной группе, из-за тянущегося за мной шлейфа «аромата помойки» все держались на приличном расстоянии. Или, возможно, причиной было моё внезапно прорезавшееся «стервозное выражение лица». До начала стажировок я считал Бакуго своим другом. Даже понимая, что он, в общем-то, агрессивный мудак, мне было больно от того, что сегодня он фактически напал на меня ни с того ни с сего — было больнее, чем от самого взрыва, и даже больнее, чем от удара по гордости.

Разумеется, я справлялся с горечью предательства просто великолепно: я совершенно точно не обдумывал, как разослать снимок этой дурацкой причёски всему ученическому составу Юэй, и ни капельки не прикидывал, как подговорить случайных людей подходить к Бакуго и спрашивать, не может ли он достать им автограф Мидории.

Но было и странно. Бакуго не выглядел обиженным из-за наказания и не вёл себя самодовольно, будто «уел» меня. Если уж на то пошло, когда я замечал, как он иногда бросает на меня взгляд, казалось, что он хочет что-то сказать — но не может понять, как. На секунду я даже подумал подойти и спросить, зачем он это сделал... но от одной мысли слова уже застревали у меня в горле.

Во второй раз за многие дни я почувствовал тишину между собой и другим человеком как почти осязаемый груз. Меня буквально давило тяжестью невысказанных вопросов. И снова я не мог их задать; выбирая неопределённость, лишь бы не рискнуть услышать неправильный ответ.

Обычно в нашей «сердечной» группе, когда повисала такая неловкая пауза, Юигахама — или иногда Юкиношита — находили способ заполнить пробел и сгладить углы. Но обе сейчас были заняты беготнёй по крышам, и у них это выходило так, будто всё проще простого. Особенно на фоне моих жалких трепыханий. Недовольно вздохнув, я опустил плечи.

— Не бери в голову.

Я дёрнулся от неожиданного голоса. В какой-то момент Миура Юмико подошла достаточно близко, чтобы заговорить — и какая-то часть моего мозга отметила, что подошла она с наветренной стороны. Я не заметил её приближения, несмотря на зелёно-оранжевый костюм и сапоги на каблуках, что являлось лишним подтверждением того, насколько я отвлёкся.

— Я уверена, что к концу года мы все ещё успеем провалиться в мусорный бак или во что-нибудь не менее мерзкое, — сказала она и сочувственно улыбнулась.

Я вообще-то зациклился не на этом, но всё равно кивнул.

— Наверняка у Юэй есть какое-нибудь исследование, доказывающее, что беспощадная дедовщина и газлайтинг делают учеников лучше подготовленными к тяготам геройской жизни. Или что-то в этом духе.

Она резко выдохнула, сдерживая смех, но возражать не стала. Снова повисла тишина, но уже не такая тяжёлая. Та самая тишина между людьми, которые толком не знают друг друга; молчание двух человек, отчаянно ищущих хоть какую-то общую тему, чтобы заполнить пустоту. Я уже собирался в отчаянии заговорить о погоде, когда Миура открыла рот:

— Ты всё ещё общаешься с тем парнем из теннисного клуба? — спросила она.

— С Тоцукой? — переспросил я, почти обиженно от того, что она не помнила его имени, хотя мы неделями тренировались вместе. — Да, мы всё ещё вместе обедаем и всё такое. А ты? Всё ещё общаешься с... — и я мгновенно забыл имена.

— Оока и Ямато, — подсказала она. — И нет, не особо. После Спортивного Фестиваля я их почти не видела, — добавила она, и в её голосе прозвучала лёгкая тоска.

— Ну, вообще-то всего две недели прошло, — заметил я. — И одну из них мы даже не были в школе.

— Наверное, — сказала она, но выглядела неубеждённой.

— Может, позовёшь их куда-нибудь на летних каникулах? — предложил я.

— Точно, — повеселела Миура. — А у тебя есть планы на лето?

— Планирую проспать хотя бы неделю без перерыва, — сказал я, лишь наполовину шутя.

Миура тихонько рассмеялась. Трудно было понять, потому ли, что решила, будто я шучу, или потому, что поверила мне. Но какая-то часть моего мозга именно в этот момент осознала, что объективно привлекательная девушка смеётся над моими шутками, и эта часть почти тут же начала отмечать, как солнце ложится на её светлые волосы и как плотно псевдосредневековый охотничий костюм облегает её грудь и бёдра... прежде чем инстинкт самосохранения успел меня одёрнуть.

Я толком не знал Миуру. Мы вместе тренировали Теннисный клуб, но даже так между нашими «сердечными» группами всегда оставалась дистанция. Люди обычно держались своих компаний, даже когда эти социальные группы были совершенно произвольными конструкциями, спущенными «сверху».

То, что я успел заметить, напоминало мне чем-то Ииду: у неё не было его догматичной негибкостью, но присутствовал тот же характер «я-героичнее-тебя». Я не мог вспомнить и трёх её слов, которые не прошли бы цензуру комитета по пиару, что делало её либо болезненно идеалистичной, либо патологически манипулятивной. В любом случае, она была не той девушкой, с которой мне хотелось бы связываться. И она почти наверняка смеётся из вежливости, а не потому что я правда забавный. И у меня уже есть не-девушка. И мне совсем недавно, вообще-то, заехали пощёчиной. И я наверняка могу накопать ещё десяток причин, если понадобится, так что заткнись, мозг, и смотри ей в лицо — отмена, у неё красивые зелёные глаза, просто пялься на экран или куда угодно...

— Ты не будешь проводить время с друзьями? — спросила Миура всё так же лучезарно. — У меня, например, куча людей, с кем я почти не виделась из-за бешеного графика геройского курса.

Настроение упало. Я отвёл взгляд, уставившись на более привычные спортивные площадки Юэй. На секунду мой взгляд зацепился за Бакуго — он стоял с безразличным видом, скрестив руки, и наблюдал за продолжающейся гонкой, — но я продолжил поворачиваться, пока не уставился в сторону Токийского залива.

— Нет, — грубо буркнул я. — Скорее всего, нет.

Через секунду я услышал, как Миура ушла. Мне почти стало неловко: для неё разговоры о друзьях и о том, чем люди любят заниматься вместе, наверняка были обычной светской болтовнёй. Это не её вина, что я слишком травмирован, чтобы реагировать на нормальные темы не убого.

То ли из-за моего очевидно скверного настроения, то ли из-за шлейфа «аромата» бутафорского мусора, больше никто не последовал примеру Миуры и не попытался заговорить со мной до конца занятия. Меня это устраивало. Я был более чем готов закончить этот день.

Когда Всемогущий нас отпустил, я почти неприлично быстро рванул в душевые — вот настолько сильно желая и переодеться, а затем уйти, и перестать пахнуть как внутренности мусорного бака.

Я не заметил, что Бакуго занял кабинку рядом, пока он не заговорил.

— Тебе надо перестать страдать хернёй, — сказал он резко и напряжённо.

Кто, блядь, вообще начинает разговор с такого? Извиниться он, значит, даже не подумал?

Я сунул голову обратно под струю, смывая шампунь с глаз, потом стряхнул воду с волос и откинул их с лица одной рукой — просто чтобы иметь возможность одарить Бакуго взглядом.

— Повтори? — раздражённо спросил я.

— То, что ты повязал Штейна, не делает тебя пупом земли, — процедил Бакуго, мрачно глядя на меня. — Перестань страдать хернёй.

— А-а, вот оно что, — протянул я, и в мой голос поползло презрение. — Завидуешь? Ну, не удивлён, если вспомнить, как ты ведёшь себя рядом с Мидорией.

Какая-то часть меня отчётливо понимала: я, хоть и за перегородкой, но голый; вокруг одноклассники и сверстники, которые будут судить меня по тому, как я отвечу. Но я был достаточно зол, чтобы не понижать голос, и какая-то тёмная часть меня даже радовалась возможности ткнуть Бакуго носом в его дерьмо при зрителях.

— Да хуе с два, — мгновенно отрезал Бакуго, хотя брови у него дёрнулись достаточно, чтобы я понял: задел за живое. — Я не завидую дебилу, который ведёт себя как тупой увалень только потому, что ему повезло.

— Ага, конечно, — ядовито сказал я. — Я ведь весь день хожу и всем в лицо этим тычу. Я тебе одну смску в шутку скинул, и это повод взрывать мне рожу? Разуй глаза.

Лицо Бакуго перекосило от злости.

— Ты весь день страдал хернёй, — обвинил он.

Непривычно, но вместо того чтобы орать, как он обычно делал в ярости, Бакуго говорил низко и серьёзно, едва слышно за шипением душа:

— То, что ты победил одного чувака, не значит, что теперь можно халтурить на уроках. Хочешь всем это в лицо тыкать — и знаешь что? Твоё право. Ты, мать твою, это заслужил. Но не смей приходить сюда и думать, что теперь можно забить на грёбаную работу.

Я поперхнулся.

— Чё... ты... ты серьёзно? — прошептал я в тон его сдержанности, глядя на него с недоверием. — Я только что из больницы! Ты в принципе слышал про, не знаю, день отдыха?!

Я схватил мыло и начал яростно тереться, загоняя злость в движение, которое не включало в себя выбивание кому-то зубов.

— Я видел тебя в дни отдыха, — отрезал Бакуго. — Это было не «отдых», это ты дурью маялся. Думаешь, Лиге Злодеев будет не насрать, что ты слишком худой или что твои долбанные причуды не заряжены?

Я чуть побледнел от того, что он ляпнул этот секрет вслух, и едва не оглянулся — кто слушает? — но, видимо, он воспринял мою реакцию как признание, что в его тираде есть смысл, потому что надавил сильнее:

— Думаешь, после Штейна на тебя не нарисовали огромную мишень? Если не будешь опять пахать и не начнёшь относиться к этому всерьёз, какой-нибудь злодей сделает с тобой куда больше, чем просто отправит в мусорку.

— А если ты продолжишь нападать на людей вместо того, чтобы, о, не знаю, поговорить с ними, то в какой-то момент какой-нибудь герой посадит тебя за злодейство, ты... ты... психованный ребёнок-переросток, — сказал я со смесью едкости и насмешки.

— Пф, да я бы не стал вытворять такое с тем, про кого не знаю, что он выдержит, — ухмыльнулся Кацуки. — К тому же так дошло быстрее.

Мне внезапно захотелось иметь причуду закатывания глаз — просто чтобы выразить масштаб презрения, которое я испытывал к этой идее.

— Угу, — произнёс я максимально саркастично. — Конечно. Наслаждайся своим наказанием, — я перекрыл воду, схватил полотенце и направился к шкафчику. — Я домой.

— Оглядывайся, — бросил мне вслед Кацуки.

Типично. Даже его непрошенные советы звучали как угроза.

108*108*108*108*108*108*108*108*108*108*108*108*108*108*108*108

Часть меня хотела дать себе ещё один день отдыха, хотя бы назло Кацуки. Видит бог, он мне бы не помешал. Ничего из сказанного Кацуки не было ложью. Врачи действительно советовали не напрягаться. Я действительно чувствовал, что мне отчаянно нужно больше времени, чтобы зажить и восстановиться. Медитация под воздействием Резерва всё ещё была физической и ментальной нагрузкой, и мне совсем не хотелось возвращаться к бесконечной борьбе — возвращаться к часам и часам тренировок каждую ночь. Но в одном он был прав: теперь у меня, скорее всего, есть мишень на спине. Как там говорится? Это не паранойя, если тебя уже дважды пырнули ножом? Конечно, за одну ночь я не вернусь к полной мощи, но тем вечером я уделил достаточно времени, чтобы на следующий день чувствовать себя хотя бы чуть более подготовленным к занятиям, чем днём раньше.

Сотриголова мгновенно выбил эту мысль у меня из головы.

— Некоторые из вас начинают отставать по учёбе, — ровно произнёс он, стоя за кафедрой перед классом и, к счастью, не называя имён.

Я изо всех сил держал возвращённый тест наклонённым вбок, чтобы никто не увидел цифру, выведенную красной ручкой. Оказалось, что ножевые ранения и больница не очень способствуют учёбе — хотя, если честно, я и не пытался особо. Да и кому вообще нужна математика?

— Сейчас, — монотонно бубнил Сотриголова, — вы и сами должны понимать, о ком речь. До конца семестра и итоговых экзаменов осталось шесть недель, так что настоятельно советую это исправить. Убедитесь, что вы относитесь к учёбе так же серьёзно, как к геройским занятиям: навыки, необходимые для поддержания нормальной жизни, остаются важной частью успешной карьеры профи.

Глядя на результаты теста, я почувствовал, как в животе у меня разверзлась бездна. Моё расписание и так было настолько забито, что я злоупотреблял причудами, чтобы выживать на трёх-четырёх часах сна в сутки. Где мне найти время на дополнительную учёбу? Я и так едва-едва держал всё на плаву, и это уже доводило моё тело буквально до предела. Я ещё даже не нашёл времени начать по-настоящему тренировать свою причуду так, как я должен был делать годы назад, а теперь от меня хотят, чтобы я тратил время на математику?

Я настолько увяз в размышлениях над результатами, что не поднял голову на стук в дверь, и потому был застигнут врасплох, услышав характерный голос Всемогущего:

— Прошу прощения, Сотриголова, — сказал знаменитый герой, — но мне нужно одолжить Хикигаю на несколько минут.

Моя голова дёрнулась вверх в тревоге.

— Ладно, — безучастно ответил Сотриголова. — Иди, — кивнул он в мою сторону.

С некоторой опаской я схватил сумку и вышел в коридор. Я изо всех сил пытался сохранять спокойствие, но мысли метались. Манака наконец выложила видео, где я пытался отвлечь Штейна? Это связано с делом против Все За Одного? Или им нужно моё мнение по поводу дисциплинарных мер для Кацуки, которые почему-то не ограничились вчерашним наказанием?

Нервы у меня сдали ещё сильнее, когда Всемогущий привёл меня в маленькую комнату отдыха и сел на диван.

— Присаживайся, — сказал он, указав на табурет напротив.

Мне хотелось брякнуть что-нибудь дурацкое про то, как он занял хорошее место, оставив мне один табурет, но, к счастью, инстинкт самосохранения заставил меня прикусить язык.

— Эм-м, — выдавил я, отодвигая табурет и нервно присаживаясь на краешек. От тревоги я несколько раз машинально подёргал ногой, прежде чем вообще понял, что делаю, но затем всё-таки заставил себя замереть и сосредоточиться. — Я... могу чем-то помочь? Сэр?

Всемогущий улыбнулся своей обезоруживающей улыбкой.

— Не нужно волноваться, юный Хикигая, — тепло сказал он. — Ты ни в чём не провинился.

— Ох, — выдохнул я с немалым облегчением. — Хорошо.

— Однако, — продолжил Всемогущий, — у меня есть вопрос. Хикигая-сёнен... ты когда-нибудь копировал мою причуду?