Истина важнее правил (гет)

К тому времени, когда из Мондштадта пришло письмо, Аврора почти перестала ждать его каждый день.

Прошло больше двух недель после опыта у озера. Сахароза прислала несколько новых чертежей с исправленными размерами, Альбедо изготовил для неё ещё два подвижных крепления, а Аврора составила таблицу различий между тем, что видела во сне, и тем, что действительно могла подтвердить прежними записями. Таблица получилась длинной, хотя достоверных сведений в ней было обидно мало.

Условия повседневной жизни при этом изменились незначительно. С утра нужно было растопить печь и проверить, не промёрзла ли вода в ёмкости возле окна. К полудню начинали уставать глаза от мелких букв. Вечером за дверью шуршал снег, и иногда Аврора просыпалась среди ночи, уверенная, что слышала знакомые три удара. Ни разу она не успела понять, были ли они настоящими.

Старую накидку она оставила у портнихи для починки. Новый комплект уже перестал казаться праздничным, и это почему-то радовало. Он годился для долгих прогулок между скалами, не цеплялся за стол и позволял свободно доставать из кармана карандаш. Альбедо однажды заметил, что ей стало удобнее подниматься на каменные ступени у северной тропы. Аврора тут же спросила, не собирается ли он вписать этот результат в исследовательский журнал. Он ответил, что не видит достаточной научной ценности в подсчёте ступеней, хотя и допускает исключения.

О разговоре в городском кабинете они больше не упоминали.

Однако Аврора всё отчётливее замечала, когда Альбедо оказывался рядом. Если он задерживался на склоне, она слышала его шаги раньше, чем открывалась дверь. Когда он сидел за столом, ей не требовалось поднимать голову, чтобы догадаться, пишет он или рисует. Иногда хотелось спросить его о чём-то совершенно незначительном, просто чтобы услышать ответ. Аврора объясняла это привычкой работать вдвоём и старалась не задерживаться на таком объяснении слишком долго.

В тот день она впервые за долгое время решила пройтись одна до нижней берёзовой рощицы. После очередной ночи с дурными снами было особенно приятно выйти из домика без альбома и списков вопросов. Ветер утих, сквозь ветви виднелась серебристая поверхность небольшого озера. Аврора ступала осторожно, не столько опасаясь льда, сколько прислушиваясь к правой руке. Пальцы по-прежнему немели от холода быстрее, чем прежде.

Возвращаясь, она увидела у двери Альбедо. Он разговаривал с рыцарем, который приехал из города вместе со сменой наблюдателей. На этот раз тот передал не записку от портнихи и не контрольные измерения Сахарозы. Конверт был плотный, с печатью Ордо и дополнительным знаком, которого Аврора не видела несколько месяцев.

Изображённое на нём стилизованное дерево было знакомо ей до боли.

— Из Сумеру? — спросила она, ещё не подойдя к ним.

— Да, — ответил рыцарь. — Ответ прибыл через канцелярию магистра Джинн. Она распорядилась передать его лично вам. Там есть отдельный запечатанный пакет. Его никто в штабе не открывал.

Он вложил конверт ей в ладонь. Аврора поблагодарила его и, дождавшись, пока рыцарь уйдёт, осталась стоять возле двери.

Альбедо не потянулся за письмом. Он отступил в сторону, давая ей пройти первой.

— Можешь прочитать его одна, — сказал он. — Я займусь приборами снаружи.

Аврора посмотрела на него. Ей захотелось спросить, почему он сразу решил, что она не желает его присутствия. Потом вспомнила, сколько раз требовала от него именно этого права — выбирать самой.

— Не уходи далеко, — сказала она. — Я не знаю, что там. Может быть, понадобится помощь с переводом медицинских терминов.

— Разумеется. Я буду за дверью, если ты позовёшь.

Она кивнула и вошла в домик.

В письме было три листа.

Первый содержал вежливый ответ служащего Бимарстана. В нём подтверждалось, что по запросу, поступившему через Ордо Фавониус, в старых медицинских книгах удалось найти запись о пациентке по имени Аврора. Копии сделали с той части документов, которая сохранилась в больничном архиве. Сведения о лечении после выписки находились уже в другом фонде, и для доступа к ним требовалось отдельное обращение.

Аврора уселась за стол. Письмо было сухим и безукоризненно корректным. Оно не требовало её возвращения в Академию, не упоминало об исключении и не пыталось объяснять, почему ей понадобились собственные записи. Это было даже странно. Она настолько привыкла ожидать от официальных учреждений препятствий, что простая деловая вежливость вызывала недоверие.

Второй лист оказался выпиской из медицинской карты. Она узнала типичные обозначения, которыми пользовались врачи, наблюдавшие пациентов с элеазаром. Температура, частота пульса, жалобы до потери сознания, состояние кожи, отметки о лекарствах. Никаких чудес. Всё это могло относиться к сотням других больных, если бы вверху не стояло её имя.

Аврора читала медленно. На первых строках было написано то, что она и без того помнила: состояние ухудшилось резко, после приступа наступила потеря сознания. Врач отметил признаки крайнего истощения и необходимость постоянного наблюдения. Ниже шли показания, собранные в течение первых суток.

Она сделала несколько пометок на чистом листе. Привычный порядок помогал держаться за смысл, а не за неприятные воспоминания о больничном запахе и неотступном жаре.

Затем перевернула страницу.

На вторые сутки записи обрывались.

До полудня всё выглядело обычным: несколько измерений, короткое замечание о слабой реакции зрачков. Следующая строка была написана другим почерком. Аврора поднесла лист ближе к окну и прочла её ещё раз.

«Переведена для дополнительного обследования. Назначение и заключение — в приложении».

После этой фразы оставался пустой промежуток. В вечерней записи значилось, что пациентка снова находится в палате. Приложения в пакете не было.

Аврора разложила оба листа рядом, словно из-за этого пропущенные часы могли вернуться на бумагу. На третьи сутки возобновлялись обычные наблюдения. Температура снижалась, сердцебиение становилось ровнее. В следующей строке врач отметил новую особенность состояния кожи.

«В области груди обнаружена четырёхлучевая отметина. Признаков свежего повреждения кожи не отмечено. Происхождение установить не удалось».

Она прочла предложение трижды.

Воспоминание об этом шраме всегда начиналось для неё с пробуждения. Тогда она впервые увидела его и впервые почувствовала, что прежняя жизнь закончилась. До сих пор Аврора невольно соединяла эти два события, как будто они произошли одновременно.

Но медицинская запись относилась к тому времени, когда она ещё не приходила в сознание.

Она прикоснулась к груди поверх ткани. Под пальцами не возникло ни боли, ни необычного тепла. Шрам оставался тем же, что и утром. Только теперь Аврора знала: кто-то увидел его раньше неё.

Дверь скрипнула. Она подняла голову и поняла, что Альбедо не вошёл, а лишь заглянул внутрь, заметив, что она давно не двигается.

— Всё в порядке? — спросил он.

Аврора хотела ответить привычным «да», чтобы выиграть время. Вместо этого отодвинула от себя один лист.

— Здесь есть запись, которой не должно быть. Вернее, не должно быть того, что она описывает.

Альбедо остановился у порога.

— Ты хочешь, чтобы я посмотрел?

Она кивнула.

Он подошёл, от куртки пахло мелом и сесилиями. Прежде чем взять выписку, подвинул к Авроре чистый лист, чтобы она могла закрыть те строки, которые не хотела показывать. Этот маленький жест вызвал у неё неожиданное раздражение и такую же неожиданную благодарность.

— Вот здесь, — сказала она, указывая на начало вторых суток. — Меня перевели на обследование. Я не знаю куда и не знаю зачем. А после возвращения обнаружили шрам. До комы его не было.

Альбедо внимательно изучил документ.

— Последнее в этих строках не установлено, — заметил он. — В описании первого осмотра сказано лишь, что кожа повреждена болезнью. Отсутствие упоминания отдельного знака ещё не доказывает, что его не существовало.

Она уже открыла рот, собираясь возразить, но затем медленно выдохнула.

— Ты прав. Я слишком тороплюсь. Однако на третьи сутки врач действительно записал, что отметина обнаружена. Значит, до пробуждения её уже кто-то видел.

— Это следует из документа. А вот как она появилась, мы пока не знаем.

— И кто меня куда-то увозил, тоже.

Он перевернул лист, осмотрел печать и бумагу.

— Здесь нет подписи того, кто распорядился переводом. Возможно, она была в отдельном приложении, на которое ссылается запись.

— И его не прислали.

— Да. Но служащий прямо указал, что часть материалов хранится отдельно. Мы можем запросить приложение по номеру дела.

Аврора опустила голову. Её собственное имя стояло на первом листе крупно и чётко. Всё остальное было отмечено гораздо менее определённо. Она представила себя лежащей в чужой палате, неспособной открыть глаза, сказать «нет», потребовать объяснений. Кто-то записывал её пульс, кто-то переставлял кровать, кто-то мог обсуждать её состояние, пока она не знала даже, жива ли ещё.

— Меня куда-то унесли, — произнесла она так тихо, что Альбедо наклонился ближе.

— Аврора, мы не знаем, как именно происходил перевод. Возможно, речь всего лишь о соседнем помещении больницы.

— А возможно, сделали что-то такое, о чём потом не сочли нужным сообщить.

Он ничего не ответил.

Ей хотелось, чтобы он возразил. Чтобы нашёл обыкновенное, безобидное объяснение и заставил её поверить в него. Но после всего, что они видели на Хребте, Аврора слишком хорошо знала цену словам, произнесённым только ради утешения.

— Ты можешь сказать, что такие устройства, как на твоём рисунке, встречались у разных алхимиков? — спросила она.

— Могу. Я сам это говорил.

— Можешь сказать, что Рейндоттир не имела отношения к этому обследованию?

Альбедо посмотрел на альбом, лежавший на другом конце стола.

— Нет. Я не располагаю сведениями, которые позволили бы исключить такую возможность.

— Но ты знал её. Лично.

— Да.

Аврора сжала край страницы. Бумага хрустнула, и она заставила себя ослабить хватку.

— Тогда расскажи мне, как она работала. Не вообще, не в учебниках. Если она решала провести опыт, спрашивала ли она человека, согласен ли он участвовать?

Альбедо очень медленно положил медицинскую выписку на стол.

— Я не могу ответить за все её исследования. Она занималась созданием и преобразованием жизни, иногда ставила вопросы, для которых у других алхимиков не существовало даже подходящих понятий. В работе со мной она требовала точности и самостоятельности. Но я не стану утверждать, что эти принципы одинаково применялись ко всем, кто оказывался рядом с ней.

— «В работе со мной», — повторила Аврора. — Ты говоришь так, будто она была для тебя гораздо большим, чем наставницей, с которой ты время от времени встречался.

Он не отвёл взгляда. Впервые за весь разговор Альбедо выглядел не столько задумчивым, сколько застигнутым врасплох.

— Она действительно занимала в моей жизни особое место, — сказал он. — И ты имеешь право спросить меня об этом. Только я бы хотел, чтобы мы не соединяли мой ответ с выводом о том, кто распорядился твоим обследованием. Для последнего у нас пока нет доказательств.

Аврора почувствовала, как раздражение постепенно сменяется бессилием. Ей казалось, что она подошла к двери, за которой находится часть её жизни, но всякий раз, когда она пыталась открыть её, на пути оказывалась новая, совершенно обоснованная оговорка.

— Ты всегда умеешь отделить одно от другого, — сказала она.

— Не всегда. И сейчас это даётся мне труднее, чем тебе кажется.

Она отвернулась к окну.

Некоторое время они молчали. Потом Аврора услышала, как он передвинул стул, но не сел. Оставил ей место и возможность закончить разговор, если она захочет.

— Прости, — сказала она после паузы. — Я сержусь не на тебя. По крайней мере, не только на тебя. Просто я ненавижу, что во время самого важного события моей жизни меня не было рядом с самой собой.

Фраза вышла нелепой, но она не стала её исправлять.

Альбедо подошёл ближе. На расстоянии вытянутой руки остановился.

— Ты была там, — ответил он. — Даже если не могла рассказать, что с тобой происходило. То, что другие люди записывали твои показатели, ещё не даёт им права определять за тебя смысл тех дней.

Она повернулась к нему.

— Ты правда в это веришь?

— Да.

— Тогда помоги мне узнать, кто подписал этот перевод. И куда меня отправили.

— Помогу. Но начнём с того, что проверим источник документа. Если придётся обращаться к больнице повторно, будем знать, чего именно просить, а не позволим им прислать ещё одну общую справку.

Аврора взяла чистую страницу. Пальцы левой руки сразу нашли привычное положение карандаша. Она записала номер дела, название больницы, упоминание приложения. Затем обвела строку, относящуюся к переводу на обследование.

— Вот что мы теперь знаем, — сказала она. — Во время комы меня переводили куда-то для отдельной проверки состояния. Потом меня вернули, и до пробуждения у меня уже был шрам. Всё остальное пока версии.

— Согласен.

Она добавила ещё одну строку:

«Необходим оригинал записи о переводе, а не пересказ врача».

Альбедо прочитал её и едва заметно улыбнулся.

— Ты не изменяла своему способу работы даже в Академии, верно?

— Я бы предпочла не вспоминать, чем это закончилось.

— Понимаю. Но на этот раз у тебя есть союзники, которые не станут требовать прекратить задавать вопросы только потому, что ответы неудобны.

Аврора посмотрела на него. Хотелось сказать что-нибудь привычно колкое, чтобы вернуть между ними безопасное расстояние, однако подходящей реплики не нашлось.

К вечеру они составили ответ в Бимарстан. Аврора настояла, чтобы письмо ушло от её имени, а не из канцелярии главного алхимика. Джинн могла подтвердить полномочия для получения документов, но обращаться к врачу должна была сама пациентка.

У Альбедо оказалось несколько полезных вопросов к подлинности копии. Аврора добавила ещё два: кто был дежурным в день перевода и в каком помещении проводилось обследование. Он не стал исключать ни одного из них как несущественный.

Когда он в очередной раз потянулся за чернилами, Аврора заметила, что тарелка возле его журнала осталась нетронутой с обеда. Она придвинула её ближе.

— Ты собираешься сегодня есть?

Альбедо посмотрел на еду так, словно увидел ее впервые.

— Собирался, когда закончу письмо.

— Письмо уже закончено.

Он перевёл взгляд на неё и без спора взял. Аврору удивило, насколько приятно оказалось сделать для него такую обыкновенную вещь. Не уберечь от опасности, не разгадать трудную запись, а просто напомнить об обеде. Альбедо, кажется, тоже хотел что-то сказать, но ограничился тихим «спасибо» и отложил перо.

От долгой работы оба устали. Аврора с удивлением обнаружила, что уже стемнело. За окном белели берёзы, на полке у её комнаты стояли рядом рисунки дома в Сумеру и маленького дракона. На столе остывал забытый чай.

Она сложила медицинскую выписку в отдельный конверт, но не стала убирать её к остальным бумагам.

— Я всё ещё думаю о том, чтобы самой отправиться в Сумеру, — сказала она.

Альбедо поднял голову. Его руки замерли над инструментами.

— Понимаю. Но перед такой дорогой нужно разобраться, насколько безопасно тебе путешествовать. И кто сможет обеспечить доступ к нужным материалам, учитывая твои отношения с Академией.

— Я не просила разрешения.

— Я и не собирался его давать или отказывать тебе. Я говорю о том, что потребуется для поездки, если ты решишься.

Её раздражение улеглось так быстро, что стало неловко. Аврора выпрямила лист, который успела смять у края.

— Я думала, ты скажешь, что мне нельзя.

— Раньше я, вероятно, так и сказал бы, — признался он. — Но это не помешало бы тебе отправиться. Ты бы только потратила больше времени на то, чтобы скрыть свои приготовления.

— Очень точное замечание.

— Я уже имел возможность проверить его на практике.

Они обменялись короткими улыбками. Альбедо снова взглянул на письмо.

— К тому же я не хотел бы, чтобы ты возвращалась туда без поддержки, если столкнёшься с теми же людьми и обвинениями, от которых пыталась уйти.

Аврора долго смотрела на него. Подумала, что среди множества неизвестных вещей есть по крайней мере одна, которую больше не приходится доказывать: он будет рядом, если она сама позволит ему остаться.

— Я пока не решила, поеду ли, — сказала она. — Но если поеду, хотелось бы, чтобы ты помог мне подготовиться.

— Конечно.

Потом Альбедо вернулся к инструментам, а Аврора взяла медицинскую выписку и ещё раз прочла строки о вторых сутках.

Больше всего её тревожило даже не слово «обследование». Оно было обычным больничным словом и потому подходило для тысячи невинных объяснений. Её тревожила неуверенность в том, кому принадлежало решение. Врач, который заполнял карту, или кто-то другой? Человек, желавший помочь, или тот, кого интересовало лишь, сколько ещё выдержит её тело?

Она закрыла конверт и положила его рядом со своим дневником.

Наутро предстояло отослать новый запрос. А потом ждать, пока через половину Тейвата доберётся ответ. Такое ожидание могло оказаться мучительнее любого опыта, но теперь у Авроры был вопрос, на который должны были существовать свидетели.

Возможно, среди старых больничных записей сохранилось имя человека, отдавшего распоряжение о переводе. Аврора не знала, существует ли ещё то приложение, но впервые за долгое время у неё появилась надежда найти свидетеля, а не только след, оставшийся после него.