Мародёры: Три Тишины (гет)

27 января 1977 года

Жизнь была слишком громкой.

Это было первое, что Питер понял, вернувшись в замок после «карантина». Мир не просто звучал — он оглушал. Скрип перьев, треск поленьев в камине, смех в гостиной, даже дыхание спящих соседей — всё это царапало по оголенным нервам, как игла по стеклу.

Раньше он любил этот шум. Шум означал, что он не один. Теперь он мечтал о вате в ушах.

Питер лежал на своей кровати, отгородившись от комнаты учебником по трансфигурации. Буквы плыли перед глазами. Он не читал. Он прятался.

— ...думаешь, не слишком? — голос Джеймса ворвался в его укрытие. В нём звучала непривычная неуверенность. — Это всё-таки широкий жест. В стиле Поттера, как она любит говорить. А я обещал себе дать ей пространство.

— Сохатый, это Queen, — лениво отозвался Сириус, подбрасывая снитч. — Ты даришь ей не фамильное кольцо, а билеты на лучшую группу Британии. Фредди — гений. Если она откажется, я сам пойду.

Питер скосил глаза поверх книги.

Джеймс сидел на ковре, вертя в руках два глянцевых билета.

— Июль семьдесят восьмого, — Джеймс вздохнул, проводя пальцем по дате. — Тур в поддержку нового альбома. Отец говорит, это будет событие века. Семья Фредди — наши клиенты, закупают «Простоблеск» ящиками. Папа клянётся, что сам Меркьюри — сквиб, но его голос… это магия почище Империо.

Он аккуратно положил билеты на кусок серебристой упаковочной бумаги, словно это были хрупкие артефакты, способные взорваться от неловкого движения. Джеймс нервно взъерошил волосы на затылке — привычка, от которой он так и не избавился, несмотря на все насмешки, — и посмотрел на друзей поверх сползших очков.

— Я дарю ей два, — тихо сказал Джеймс. — Это просто подарок. Без условий. Она может пойти с кем угодно. С Марлин, с Алисой…

— Надеюсь, она возьмет меня, — подал голос Римус с подоконника, где он штопал мантию. — Если бы это был Боуи, я бы вообще задушил Эванс подушкой и забрал билеты себе. Но Queen тоже сойдет. Так что я в очереди.

Джеймс слабо улыбнулся шутке, но тут же посерьёзнел. Он повертел билет в руках, словно взвешивая каждое слово.

— Она может взять кого угодно, Лунатик. Или даже… — Джеймс сглотнул, — …пойти со своим парнем.

В комнате повисла звенящая тишина. Все знали про Эла. Все знали, как Джеймсу это тяжело даётся.

Но Джеймс вдруг вскинул голову и криво, но упрямо улыбнулся.

— Но кто знает? Полтора года — большой срок. Может быть, в семьдесят восьмом… им буду я.

— Вот это настрой! — хохотнул Сириус. — Правильно. К чёрту уныние.

Питер слушал их, и внутри у него разливалась холодная, тягучая тоска.

Июль 1978 года.

Для них это была реальность. Точка на карте времени, куда они обязательно доберутся. Они планируют лето через полтора года так, словно у них в кармане лежит гарантия бессмертия.

Для Питера 1978 год звучал как название другой галактики.

Он не был уверен, что переживет эту зиму. А они говорят о концертах.

— Эй, Хвост! — Джеймс вдруг повернулся к нему.

Питер вздрогнул. Взгляд Джеймса был тёплым, но внимательным. Слишком внимательным. Так смотрят на хрустальную вазу, которая уже дала трещину, но её всё равно ставят на стол, делая вид, что она целая.

— Ты чего там затих? Как думаешь, Эванс не решит, что я пытаюсь её купить?

Питер медленно опустил книгу. Губы сами собой растянулись в привычную, отрепетированную полуулыбку. Мышцы лица помнили, как это делается.

— Думаю, это отличный подарок, Джеймс, — сказал он. Голос прозвучал немного хрипло, но ровно. — Она любит музыку. И… это благородно. Дать ей выбор.

— Вот! — Джеймс просиял, словно одобрение Питера было решающим аргументом. — Спасибо, Пит. Я знал, что ты поймешь.

Он снова отвернулся к Сириусу, продолжая обсуждать упаковку.

Питер снова поднял книгу, скрывая лицо.

«Спасибо, Пит».

Он знал, почему Джеймс спросил. Не потому, что ему действительно было важно мнение Питера. А чтобы Питер не чувствовал себя изгоем после болезни. Чтобы показать: «Смотри, мы всё ещё одна команда».

Это милосердие уже достало.

Он смотрел на них сквозь невидимую стеклянную стену.

У них у всех была жизнь.

А жизнь Питера остановилась три недели назад в подвале, где пахло плесенью и сладким дурманом.

В ушах звенело от их жизнерадостности. Ему мучительно захотелось оказаться там, в Мертвой низине. Где не нужно притворяться. Где не нужно планировать 1978 год. Где есть только флакон, темнота и блаженная, абсолютная Тишина.

Постепенно разговоры стихли. Свечи в спальне погасли, оставив только слабый отсвет луны на пологе кровати. Джеймс, повозившись, затих, и вскоре его дыхание стало ровным и глубоким. Сириус тоже перестал ворочаться.

Шум жизни, который так раздражал Питера, сменился тишиной. Но эта тишина не принесла облегчения. Она была плотной, тяжелой, как вода в стоячем пруду.

Питер закрыл глаза, надеясь на темноту. На простое, черное небытие без сновидений.

Но стоило векам сомкнуться, как пол под ним исчез.

Вместо тёплой кровати он снова лежал на чем-то твердом и ледяном. Холод проникал сквозь кожу, вгрызаясь в кости, выкручивая суставы.

Вернулась дрожь. Та самая, от которой клацали зубы и хотелось содрать с себя кожу, лишь бы выбраться из собственного тела.

Темнота вокруг сгустилась, стала вязкой, как деготь.

Из этой темноты соткалась Тень.

Она была высокой, неестественно вытянутой, словно дым, застывший в форме человека. Лица не было видно, только белое пятно маски безразличия. Но Питер знал, кто это.

Отец.

Он стоял над ним, держа в руке крошечную искорку света. Стеклянный флакон. Внутри переливалась жидкость — спасение, покой, Тишина.

— Дай... — собственный голос во сне звучал жалко, как скулеж побитой собаки. — Пожалуйста...

Питер потянулся к свету. Его пальцы, скрюченные судорогой, дрожали. Ему нужно было это тепло. Ему нужно было, чтобы боль прекратилась. Прямо сейчас. Любой ценой.

Тень не шелохнулась. Флакон качнулся в воздухе — так близко и так недосягаемо.

— Не так быстро, — голос Отца звучал не снаружи, а прямо в черепе, вибрируя на низких частотах. — Ты знаешь цену.

Питер закивал. Голова моталась на шее, как у тряпичной куклы. Он не знал цены. Ему было плевать на цену. Пусть забирают всё.

— Всё что угодно... — прохрипел он, чувствуя вкус желчи и страха на губах. — Всё...

Тень наклонилась. Лицо Отца приближалось, расплываясь, меняясь, становясь то молодым и жестким, то старым и мертвым.

— Ты дашь мне слово, — слова падали тяжело, вбиваясь в сознание, как гвозди. — Ты выполнишь то, что я попрошу. Без вопросов. Без колебаний.

Во сне Питер не думал. Не было ни Джеймса, ни Римуса, ни Хогвартса. Был только огонь в венах, который нужно было потушить.

— Обещаю... — выдохнул он.

Слово сорвалось с губ, и ловушка захлопнулась.

— Когда потребуется, — жестко, как приговор, произнес Отец.

— ...когда потребуется... — эхом повторил Питер, и язык едва повиновался ему.

Отец протянул руку. Его пальцы — сухие, горячие, как раскаленный металл, — сомкнулись на запястье Питера.

Вспышка.

Это была не просто боль. Это было ощущение, будто под кожу загнали раскаленную иглу и протащили её прямо до сердца. В месте прикосновения что-то натянулось — невидимая, но прочная струна. Фиолетовое свечение на миг просветило сквозь плоть, связывая их. Глубоко. Навсегда.

— Пей.

Холодное стекло коснулось губ.

Питер проснулся от собственного сдавленного вдоха.

Он резко сел на кровати, хватая ртом воздух. Сердце колотилось о ребра, как птица в клетке. Пот струился по спине, пижама прилипла к телу.

В спальне было тихо. Джеймс всё так же ровно дышал. Сириус что-то пробормотал во сне и перевернулся на другой бок.

Питер дрожащими руками откинул одеяло и схватился за левое запястье.

Он поднес руку к глазам, вглядываясь в темноту.

Кожа была чистой. Бледной, влажной от пота, но чистой. Никаких ожогов. Никаких шрамов. Никаких фиолетовых нитей.

Но он чувствовал это.

Он чувствовал холодный обруч, сжимающий его магию где-то глубоко внутри. Обет. Клятва, данная в бреду, в обмен на дозу и покой.

Он продал себя.

Питер опустил руку, чувствуя, как ледяной ужас заполняет желудок вместо тошноты.

Он пообещал выполнить всё, что попросит Отец. Без вопросов. Без колебаний.

Что именно он должен сделать? Убить? Украсть? Открыть ворота?

Он не знал.

Он знал только одно: когда придет время платить по счетам, у него не будет выбора. Его воля больше не принадлежала ему. Он был всего лишь инструментом, который пока положили на полку.

Питер лег обратно на подушку, глядя в темноту широко открытыми глазами. Сон ушел. Осталось только понимание, что 1978 год, о котором мечтали друзья, для него может никогда не наступить.

28 января 1977 года

Утро ударило по глазам резким, зимним солнцем.

Питер стоял в ванной, опираясь руками о раковину. Из крана текла ледяная вода, но он её не чувствовал. Он смотрел в зеркало.

Оттуда на него глядел приговорённый.

Кожа серого, землистого оттенка, под глазами залегли темные круги. В зрачках застыл тот самый липкий ужас из ночного кошмара. Обет. Он был там, внутри, невидимой удавкой на шее.

Он не знал, когда Отец придёт за долгом. Завтра? Через год? Через десять лет? Неизвестность была хуже самой смерти. Он знал только одно: если он не сделает то, что ему прикажут — он умрет. Мучительно и грязно.

— Ты труп, — прошептал он своему отражению. — Ты ходячий мертвец, Питер.

Он плеснул в лицо водой. Ему нужна была маска. Броня. Если они увидят в его глазах эту пустоту, они начнут копать. Римус учует страх. Сириус заметит ложь. Джеймс начнёт «спасать».

А спасать было уже некого.

— Улыбайся, — приказал он себе.

Питер растянул губы. Сначала вышло криво, похоже на оскал черепа. Он попробовал снова. Шире. Ещё шире. Добавил в глаза немного придурковатого блеска.

— Я буду смеяться громче всех, — пообещал он отражению. — Я буду самым преданным. Самым веселым. Самым удобным. Никто не заподозрит мертвеца, если он громко шутит.

Он вытер лицо полотенцем, глубоко вздохнул, нацепил свою лучшую улыбку и толкнул дверь в спальню.

Джеймс и Сириус уже не спали. Сириус сидел на кровати, пытаясь распутать волосы, а Джеймс что-то быстро писал в блокноте.

— Доброе утро! — громко объявил Питер, проходя к своему сундуку. — Ну что, выжившие? Я чувствую себя так, будто могу свернуть горы!

Джеймс поднял голову. Он внимательно посмотрел на Питера, сканируя его лицо. Улыбка Питера не дрогнула, хотя внутри всё сжалось в ледяной комок.

Видимо, маска сработала. Плечи Джеймса расслабились.

— Рад это слышать, Хвост, — сказал Джеймс, откладывая перо. — Серьёзно. Ты выглядишь… лучше. Живее.

— Намного, — подтвердил Сириус. Но в его голосе не было привычной насмешки. Он был серьёзен.

— Слушай, Пит, — Джеймс подался вперёд, уперевшись локтями в колени. — Раз ты пришел в себя… нам надо кое-что рассказать. Мы не хотели грузить тебя, пока ты был в отключке и боролся с этой дрянью, но мы не можем скрывать.

Он замолчал, подбирая слова.

— Пока ты «болел», кое-что случилось, — продолжил Сириус жестко. — В полнолуние.

Сердце Питера пропустило удар. Они знают? Они узнали про Отца?

— На нас напали, — сказал Джеймс. — Не обычные волки. Сыны Серого Волка. Те самые твари из легенд.

Питер моргнул.

— Что?

— Они охотятся за Римусом, — быстро заговорил Джеймс, понизив голос. — В ту ночь… там был другой волк. Огромный, разумный. Он не просто звереет от луны, он контролирует себя. Он наблюдал за нами. Он знает, кто мы.

— Мы думаем, они следят за школой, — добавил Сириус мрачно. — Это война, Хвост. Настоящая. Теперь нам всем нужно смотреть в оба. Не ходить по одному, быть готовыми драться.

Они смотрели на Питера, ожидая реакции. Страха за друга? Праведного гнева? Готовности встать плечом к плечу?

Питер чувствовал только чудовищную, всепоглощающую усталость.

Ему хотелось расхохотаться им в лицо.

Волки? Охотники?

Какая разница? Какая, к чёрту, разница, кто именно их убьёт?

Они говорили о внешней угрозе. О том, что нужно быть осторожными. О том, что мир опасен.

Питер смотрел на взволнованное лицо Джеймса и чувствовал, как внутри что-то окончательно умирает.

У Римуса были охотники. У Джеймса была война с Пожирателями. У Сириуса была его сумасшедшая семейка.

Этот мир требовал от них подвига каждый день. Он требовал быть героями. Он требовал бороться, бежать, защищать, бояться, страдать.

Это было так… громко. Так утомительно.

— Какой кошмар… — выдавил он, делая испуганные глаза. Маска держалась безупречно. — Бедный Римус. Мы… мы должны его защитить.

— Мы справимся, — твердо сказал Джеймс, сжимая кулак. — Мы Мародёры.

— Да, — эхом отозвался Питер. — Мы справимся.

Он отвернулся к окну, чтобы они не увидели его глаз.

За стеклом выл ветер, швыряя снег в каменные стены замка. Мир снаружи был холодным, злым, требовательным и бесконечно громким. В нём нужно было выживать.

Питер закрыл глаза. Он вспомнил холодный флакон. Вспомнил то сладкое чувство, когда жидкость растекалась по телу, выключая свет, выключая страх, выключая долг.

Ведь, если честно, тишина — это лучшее, что с ним случалось.