Истина важнее правил (гет)

У ожидания обнаружилась неприятная особенность: оно не требовало от Авроры никаких усилий и при этом отнимало их больше, чем работа.

Первые дни она занималась обычными делами. Помогала Альбедо разбирать записи по результатам опыта Сахарозы, составляла список вопросов к древним обозначениям, иногда выходила к замёрзшему озерцу, чтобы размять затёкшие пальцы. Потом начала проверять дорогу чаще, чем позволял здравый смысл. Если по северной тропе спускался рыцарь, она непременно выглядывала из окна. Если к вечеру никто не появлялся, убеждала себя, что вовсе не ждала почты.

Альбедо, к счастью, не комментировал эту привычку. Он сам однажды задержался на пороге дольше обычного, выслушивая объяснения посыльного о состоянии наблюдательных постов. Аврора поняла, что они оба ждут одного и того же конверта, и почему-то рассердилась ещё сильнее.

На восьмой день после отправки письма она принялась разбирать свой сундук.

Вещей там было немного. Старые перевязочные материалы, дорожная сумка, несколько исписанных тетрадей, перо с треснувшей ручкой, запасные перчатки Альбедо, которые он оставил ей во время вылазки в пещеру. Она вытащила их последними. Перчатки давно высохли, но на одной манжете сохранилась потёртость, оставленная камнем. Аврора машинально сложила их вместе и положила на край кровати.

Вернуть их следовало давно. Она знала это. Однако всякий раз, когда представлялась возможность, появлялось что-нибудь более важное. После нескольких таких случаев объяснение стало выглядеть неправдоподобно даже для неё самой.

Она собралась отнести перчатки в общую комнату, когда заметила под дневником рисунок собственного дома.

На листе была неровно проведена линия крыши, слишком высокая дверь, три ступени, число которых она никак не могла припомнить, и окно, за которым когда-то стояла мать. Аврора положила рисунок на колени. Приступив к нему несколько недель назад, она думала лишь о том, что может нарисовать знакомую комнату по памяти. Теперь ей вдруг понадобилось понять, чем эта память отличается от видения чёрного леса.

Она помнила не только то, как выглядел дом. Помнила, как по утрам мать раздражалась из-за оставленной на столе муки. Как отец ставил чашку на край раскрытой книги и говорил, что однажды непременно испортит ею рукопись. Как Лила забиралась на стул с коленями и придумывала несуществующие слова, чтобы досадить сестре, которая исправляла чужие переводы даже за завтраком.

Аврора закрыла глаза. Ей отчётливо представилось, как Лила тянет её за рукав, требуя рассказать ещё одну историю. И сразу вслед за этим возникло другое воспоминание: сестра прячется за матерью и смотрит на неё со страхом.

Оба принадлежали одной жизни. Никакой прибор не мог объяснить, почему первое ощущалось тёплым, а второе до сих пор заставляло сжимать зубы.

— Аврора? — раздалось из-за двери. — Ты собиралась помочь мне с переводом или передумала?

Она вздрогнула.

— Иду.

Перед тем как выйти, Аврора убрала перчатки обратно в сундук, хотя уже держала их в руках.

В общей комнате Альбедо уже освободил край стола. На его половине лежали рабочие записи, на её — два чистых листа и банка с карандашами. Он внимательно прочёл половину перевода, поправил обозначение в одном месте и задал вопрос о грамматической форме слова, которое в разных контекстах могло означать и «сохранять», и «удерживать».

Аврора объяснила различие, но заметила, что он продолжает смотреть на неё после того, как она закончила.

— Я что-то пропустила?

— В тексте нет. Но ты сегодня несколько раз возвращалась к одному и тому же предложению. Обычно ты делаешь это, когда сомневаешься в источнике, а здесь источник достаточно ясен.

— Значит, ты наконец нашёл у меня предсказуемую привычку.

— Несколько. Я пока не уверен, следует ли перечислять остальные.

— Лучше не надо.

Она отложила перо.

— Я думаю о Сумеру.

— Я предполагал.

— Конечно предполагал. В нашем доме трудно спрятать даже пустую чашку, не то что целую страну.

Альбедо закрыл тетрадь, обозначив этим, что перевод может подождать.

— Ты хочешь поговорить о письме?

— Не совсем. О том, что было до него. У меня есть воспоминания, которые никто не записывал. Например, лицо сестры за завтраком. И другие, которые я хотела бы выбросить, хотя знаю, что они настоящие. А ещё есть видения, о которых я не могу сказать даже этого. Иногда мне кажется, что если я начну сомневаться в одних, то однажды потеряю уверенность и в остальных.

Альбедо не ответил сразу. Аврора успела пожалеть, что заговорила об этом в разгар обычной работы.

— Сомнение в воспоминании не уничтожает событие, — произнёс он наконец. — Но я не стану делать вид, что этого достаточно, чтобы тебя успокоить. Ты ведь пытаешься защитить не только сведения о своём прошлом. Для тебя важно, что они принадлежат именно тебе.

— Мне бы хотелось хотя бы в этом быть уверенной.

Он перевёл взгляд на её рисунок дома, который она по рассеянности принесла вместе с тетрадью.

— Можно спросить кое-что? Только не в качестве эксперимента.

— После такого вступления трудно отказаться.

— Ты когда-нибудь рисовала Лилу?

Аврора удивилась.

— Не так, чтобы получилось похоже. Я больше привыкла копировать надписи и старые схемы. Рисовать людей у меня выходило хуже.

— Тогда расскажи о ней. Если ты не против, я попробую сделать набросок по твоему описанию.

— Зачем?

— Ты сказала, что боишься забыть её лицо. Я не могу восстановить его без твоей помощи, но мы можем сохранить то, что ты помнишь сейчас. Если рисунок окажется неточным, ты поправишь меня.

Она недоверчиво покосилась на него.

— Ты предлагаешь мне руководить главным алхимиком Ордо Фавониус во время рисования?

— На время этой работы ты будешь единственным человеком, который знает, что именно следует нарисовать. Я могу только задавать вопросы.

Аврора помолчала. Ей вдруг стало страшно, что нарисованная Лила окажется незнакомой, что человек с карандашом сумеет показать отсутствие подробностей, которых она сама за собой не замечала.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Только не удивляйся, если я десять раз заставлю тебя переделать нос.

— Я приму это как нормальную часть работы.

Альбедо достал из папки чистый лист, развернул его горизонтально и сделал несколько лёгких линий. Аврора сначала говорила осторожно. У Лилы волосы были гуще, чем у неё самой, и всегда выбивались из ленты. Она часто щурилась, когда придумывала очередную шалость. Нос, вопреки предупреждению, оказался самой лёгкой частью. Гораздо труднее было объяснить, как сестра улыбалась, пытаясь скрыть, что уже сделала что-нибудь запрещённое.

— Посмотри, — предложил Альбедо спустя некоторое время.

Аврора придвинулась. На бумаге была девочка, которую она узнала не сразу. Подбородок вышел слишком острым, волосы лежали аккуратнее, чем когда-либо бывало у Лилы. Зато в углу рта появился тот самый упрямый изгиб, которым сестра обычно выдавала себя раньше, чем успевала солгать.

— Вот здесь неправильно, — сказала Аврора, указывая на волосы. — Она никогда не могла сидеть спокойно, пока их причёсывали. И глаза у неё немного темнее.

Альбедо исправил обе детали. Аврора невольно коснулась края листа.

— Уже лучше. Очень похоже, когда она собиралась попросить у меня что-нибудь невозможное.

Она указала на едва заметную складку возле глаза. Альбедо наклонился, чтобы рассмотреть её замечание, и Аврора вдруг обнаружила, что они сидят гораздо ближе, чем обычно за работой. Раньше она немедленно отодвинулась бы, решив, что мешает ему рисовать. Сейчас ей было важнее поправить рисунок. Альбедо спокойно передал ей карандаш, чтобы она показала нужную линию, и дождался, пока она закончит.

— Вот так, — сказала Аврора. — Когда Лила притворялась невинной, она всегда щурила один глаз чуть сильнее другого.

— Тогда эту деталь стоит оставить. Её невозможно вывести из общего описания лица.

Она отдала карандаш обратно. Некоторое время оба молча смотрели на лист, и Аврора почувствовала странное облегчение: ей не понадобилось ни оправдывать близость, ни делать вид, что она ничего не заметила.

— Однажды она решила, что я обязана научить её разговаривать со звёздами. Отец сказал, что для начала неплохо было бы научиться разговаривать с учителями.

Альбедо тихо рассмеялся. Аврора посмотрела на него с удивлением, как будто только сейчас вспомнила, что он способен смеяться над историями, не имеющими никакого отношения к работе.

— Думаю, она бы поладила с Кли, — сказал он.

— Ты уверен? По твоим рассказам, они вдвоём могли бы случайно снести половину города.

— Именно поэтому я и не спешил бы устраивать их знакомство без подготовки.

Аврора улыбнулась. Потом вновь посмотрела на рисунок. Ей хотелось убрать его туда, где никто никогда не увидит, и одновременно оставить прямо над столом. Она ещё не решила, что из этого желания сильнее.

— Ты не обязан был тратить на это вечер, — сказала она.

— Я хотел. К тому же мне редко удаётся рисовать кого-то по столь подробному описанию. Обычно люди просят лишь сделать их красивее.

— И ты соглашаешься?

— Иногда. Но гораздо интереснее, когда человек действительно хочет узнать себя на рисунке.

Она вдруг вспомнила его слова в городском кабинете: «Ты очень красивая, Аврора». Рядом с ними не было ни попытки пошутить, ни объяснения, зачем это полезно. Теперь от этого воспоминания вновь стало неловко.

Аврора поднялась, чтобы поставить чайник, хотя он уже был полон. Альбедо не остановил её.

Через несколько дней пришли контрольные сведения от Сахарозы. Она проверяла, насколько точно разные наблюдатели описывают одно и то же изображение, и составила аккуратную таблицу несовпадающих признаков. Одна из колонок оказалась почти целиком заполнена примечаниями.

— Она предусмотрела больше возможных ошибок, чем мы успеем допустить, — заметила Аврора, просматривая страницы.

— Сахароза обычно особенно внимательна к условиям, которые другие исследователи считают несущественными, — ответил Альбедо. — Это одна из причин, по которым я высоко ценю её работу.

В письме не было ни упоминаний о Дурине, ни предположений о происхождении шрама. Только измерения и осторожный вывод, что положение наблюдателя необходимо учитывать отдельно от содержания изображения.

Аврора прочла его с облегчением. Сахароза ничего не обещала, чего не могла доказать. Так выглядела наука, которую она любила до всех запретов и изгнаний.

Вечером Альбедо вышел проверить один из приборов возле озера. Аврора осталась одна. Она попробовала продолжить перевод, но строки расплывались от усталости. Тогда она достала рисунок Лилы и поставила его возле маленького изображения дома.

Рядом по-прежнему лежал набросок маленького дракона.

Аврора долго рассматривала три листа. На первым стоял дом, где она выросла. На втором — сестра, которую она любила и с которой не знала, сможет ли ещё когда-нибудь поговорить. На третьем — существо, чью жизнь, возможно, помнила не она сама. Всё это находилось на одной полке, но вовсе не обязано было принадлежать одному прошлому.

Вернувшийся Альбедо обнаружил её у стола. Снег таял на его куртке, щёки слегка покраснели от холода.

— Ты не спала? — спросил он.

— Нет. Думала, какое место займёт на этой полке следующая бумага из Сумеру.

— Пока не стоит решать заранее.

— Я знаю. Но есть кое-что, что я уже решила.

Он снял сумку, повесил её у двери и повернулся к ней.

— Если из Бимарстана снова пришлют одни отговорки, я поеду туда сама, — сказала Аврора. — Не чтобы разнести архив и не чтобы требовать извинений у каждого встречного врача. Я хочу увидеть место, где провела те сутки, и поговорить с теми, кто там работал. Даже если мне придётся услышать неприятное.

Альбедо не ответил сразу.

— Я понимаю, почему для тебя это важно, — сказал он наконец. — Но прежде чем отправляться в Сумеру, я предложил бы выяснить, кто из свидетелей ещё доступен. Ты имеешь право не ехать наугад.

— Это не отказ?

— Нет. Это предложение подготовить путь, чтобы у тебя осталось больше возможностей выбора, когда мы окажемся на месте.

Слово «мы» прозвучало так естественно, что Аврора лишь через мгновение заметила его.

— Ты уже решил ехать со мной?

Альбедо чуть приподнял брови.

— Ты сказала, что можешь отправиться сама. Я не стану возражать, если это важно для тебя. Но если ты захочешь, я с удовольствием помогу искать ответы там, где мы пока можем лишь строить предположения.

— С удовольствием? Ты уверен, что подобрал верное выражение?

— Разумеется, я предпочёл бы менее опасные обстоятельства. Однако исследовательская поездка сама по себе не кажется мне наказанием.

Аврора покачала головой, скрывая улыбку. За дверью нарастал ветер, а у входа скопился снег, который утром придётся расчищать. Впервые за долгое время она подумала о будущем не только как о следующем приступе, опыте или письме.

В нём могла оказаться дорога. И человек, с которым она уже умела идти рядом.