Высокое искусство кулинарии, зельеварения и уползания (джен)

Женщина только кивнула, стараясь осмыслить нежданно-негаданно свалившиеся не неё изменения. Под эту лавочку мы с отцом Патриком распрощались с семейством Флипов и вышли, а Питер запер за нами дверь на крепкий засов.

— Может быть, заглянете на чай, отец Патрик? — спросил я. — Уверен, мама и папа будут рады.

— Пожалуй, я приму твое приглашение, юный Северус, — кивнул головой викарий. — Тем более что мне стоит сказать пару слов твоему отцу.

* * *

Когда мы вошли в дом,  Тобиас уже вернулся, и Эйлин накрыла на стол. Появление викария  никакого негатива не вызвало, напротив, Эйлин сказала:

— Молодец, сынок, что догадался пригласить отца Патрика. Наверняка вы своими хлопотами толком не ели сегодня, святой отец.

Отец Парик крахмалиться не стал, поблагодарил за приглашения и воздал должное и тушёным бобам со свининой, и драникам со сметаной, а сочетание их же скислой капустой и огурчиками привело его просто в восторг.

— Вы потрясающая хозяйка, Эйлин, — заметил он. — Удивительно вкусно.

— Мне помогает Северус, — ответила Эйлин. — У него просто талант к готовке.

— Очень, очень хороший талант, — согласился викарий. — Мужчина, умеющий готовить, это бесценное сокровище, хорошие повара зарабатывают немало, и только глупцы думают, что это занятие не подходит мужчине. Ещё как подходит. А уж матери помогать — дело святое.

-  Спасибо, сэр, — вежливо кивнул я.  Викарий улыбнулся мне, а потом слегка нахмурился.

— А теперь о грустном. Тобиас, Джереми Флип ещё работает?

— Пока да. Он не прогуливает, но частенько опаздывает и приходит на работу… уставшим, если вы понимаете, о чём я. Нормировщик его пока жалеет, но скоро его жалость кончится, поскольку всем стало ясно, что зарплату Флип не несёт жене, а пропивает. Да ещё Эйлин мне рассказала то, что рассказал ей Северус. Пропить деньги, заработанные ребёнком… Уму и совести непостижимо. Боюсь, что Джереми Флип дорабатывает последние дни. Мистеру Малфою не нравятся  лентяи и пьяницы.

— И в этом я с ним вполне солидарен, — сказал отец Патрик. — Тобиас, стоит поговорить с мистером Малфоем, чтобы его зарплату при увольнении выдали его жене. Хотя бы половину зарплаты. У бедной женщины совершенно нет денег. Я предложил ей убираться в церкви, но это очень небольшие деньги.

— Я вас понял, отец Патрик, — кивнул Тобиас. — Я поговорю с ребятами из тред-юниона. У нас есть некоторый фонд… на такие цели. Поможем, чем можем.

— Но дело даже не в этом, — вздохнул отец Патрик. — Такие люди, как Флип — суть злобные и мстительные поганцы. И пусть Люсинда Флип проявила твёрдость характера, он всё равно может считать её своей собственностью. Приходить, скандалить, ломиться в дом… Может обидеть детей. А может и на преступление пойти. Я слишком хорошо знаю эту породу.

— Я понял, отец Патрик, — сказал Тобиас. — Сегодня я попозже схожу и посмотрю, всё ли в порядке. А завтра переговорю с соседями, чтобы если что поднимали тревогу. Вы правы. Этому поганцу может прийти в голову всё, что угодно.

В общем, все друг друга поняли и расстались взаимно довольные друг другом. Тем более что для завершения вечера Эйлин сварила для викария кофе по-ирландски.

После ужина я помог Эйлин убрать со стола, а Тобиас пошёл проводить отца Патрика. Вернулся он через полчаса, сказал, что возвращался кружным путём и завернул к дому Флипов. В доме было тихо, светилось только одно окошко. Похоже, все готовились ко сну, а отца-героя поблизости не наблюдалось.

Успокоительно, конечно, но лучше подстраховаться. И я быстренько обрисовал ситуацию Бетховену и Палычу. Мой котик одобрил моё начинание и солидно заявил:

«Проследим, Хозяин. Глупый Палыч будет учиться дальше».

И оба красавца бесшумно утекли через кошачью дверцу. Вот теперь можно спать спокойно.

* * *

Джереми Флип был ужасно раздражён и зол. Вот какого дьявола понадобилось викарию в его доме? С чего эта церковная крыса решила помешать честному человеку воспитывать собственную жену? Сказано же в Писании — жена да убоится своего мужа… Убоится!  И что в итоге? Какой-то чёртов пэдди* по недоразумению являющийся викарием, его же ещё и побил! И велел убираться! И эта тупая овца, его жёнушка, и слова против не сказала!

Но удар у святого отца поставлен отменно… Пришлось уходить… Но он ещё вернётся, пусть эта овца не думает, что ей удастся отсидеться за крепкой дверью! Он ещё ей покажет! Он всем покажет!

Джереми не знал, где будет ночевать этой ночью, но во внутреннем кармане сумки, в которую он наскоро покидал свои вещи, нашлась забытая заначка. Десять фунтов. Этого вполне хватило бы на несколько ночей в дешёвой привокзальной гостинице с завтраками в номер, но мысль об этом Джереми не пришла. Старые дрожжи требовали новой добавочки, и он ожидаемо отправился не в привокзальную гостиницу, а в привокзальный же паб, всё ещё открытый, но уже почти пустой ввиду позднего времени. Там отец года незамедлительно потребовал виски и выпил. А вот потом он совершил весьма серьёзную ошибку. Он начал пьяно жаловаться на жизнь, орать про поганых ирландцев в целом и про отца Патрика в частности.

Увы, он слишком поздно вспомнил, что фамилия владельца паба была О’Хара… и что отец Патрик пользовался уважением практически всей паствы. Даже самые пропащие обитатели местного дна относились к нему с уважением. Пришлось вспомнить, когда оставшиеся выпивохи наваляли ему от души, а владелец паба, отличавшийся телосложением «шкаф двухстворчатый с антресолью» просто пинком выгнал его в ночь, как нашкодившего щенка.

Это  ещё больше обозлило Джереми, а виноватая нашлась быстро. Конечно же, во всем виновата эта тупая сучка, его жёнушка, которая повесила на рабочего человека орду своих спиногрызов… И вообще — ещё неизвестно, чей будет дом, если подать в суд, а то слишком много дали воли бабам… ещё и в политику их допустили… Последние времена, не иначе! Баба должна знать своё место! Её нужно проучить…

И в воспалённом мозгу пьяного негодяя возник дьявольский план. Он злобно и гаденько захихикал, вылез из канавы, куда его отправил пинок О’Хары и отправился искать то, что поможет ему осуществить задуманное.

Полчаса спустя Джереми Флип молчком пробирался по знакомым тёмным улицам. С собой у него была канистра с керосином. Как кстати он вспомнил, что  у кореша Билли Уайтли есть сарай, который можно открыть ногтем, а в сарае кореш Билли хранил старую керосиновую лампу и канистру с керосином для того, чтобы её заправлять. Всё это добро осталось корешу Билли от бабки, которая была ярой противницей прогресса, и Билли не знал, куда это добро сбагрить, а просто выкинуть к чертям собачьим жаба не позволяла. Вот Джереми и сделал доброе дело — избавил кореша Билли от  опасного имущества. А то, что он при этом прихватил заначку Билли — бутыль с самогоном… так это ничего. Билли всегда корешам наливал.

Так вполне довольный собой Джереми Флип продолжал идти по тёмным улицам. Двигался он почти бесшумно, но неожиданно в ушах у него зазвучал стишок, который ему рассказывала бабка ещё в  детстве:

…Наш добрый, наш славный король Дагобер

В поход снаряжает шестнадцать галер.

Едва лишь взойдёт над волнами заря —

Король Дагобер отплывает в моря.

Святой Элюар говорит:

— В добрый путь!

Но, знаете, в море легко утонуть.

Что скажет на это наш добрый народ?

— Он скажет: «Король наш, наверное, пьёт!»

Король Дагобер выступает в поход,

Старинную саблю с собою берёт.

Железная сабля огромна, грозна,

Отточена остро-преостро она.

Святой Элюар говорит:

— Ой-ё-ёй!

Недолго порезаться саблей такой!

Пораниться можно такою вполне.

— Вы правы. Подать деревянную мне!

Наш добрый, наш славный король Дагобер

Ещё и подраться любил, например.

Он дрался, бывало, со всеми подряд,

И часто, признаться, совсем невпопад.

Святой Элюар... О, святой Элюар!

Кричит он:

— Да это же просто кошмар!

Вас могут убить среди белого дня!

— А вы заслоните собою меня…**

Бабка была дочерью французского матроса и унаследовала от него красивые карие глаза, бурный темперамент и потрясающую стервозность. Она рассказывала, что эту песенку любил напевать её отец в свои редкие визиты к матери. Но бабка любила маленького Джереми и старательно защищала  и его, и свою забитую дочь от буйного отца. А потом она умерла. И остался только отцовский пьяный смех и побои…

«И когда ты успел превратиться в такое чудовище, Джереми Флип?» — неожиданно спросил бабкин голос. Но Флип велел бабке заткнуться. Вот проучит эту сучку — тогда они и поговорят…

И он осторожно толкнул калитку. Сейчас… нужно только хорошенько облить дверь и стену керосином… Вот тогда эта сучка со своими щенками попляшет… и узнает, кто смеётся последним…

Неожиданно в голове снова зазвучал бабкин стишок, но голос на сей раз был другой. Жуткий. Холодный. Внушающий ужас.

А умер король у себя на дому.

И дьявол рогатый явился к нему.

И сам сатана. И десяток химер.

— Попался, — завыли, — король Дагобер!!!

И прямо перед ошеломлённым Флипом появилось несколько чёрных фигур, которые тянули к нему ужасные костлявые руки. Их глаза светились как раскалённые угли, их одежды развевались лохмотьями, и Джереми с ужасом понял, что они парят, не касаясь земли.

— Попалссся, Джереми Флип… — заполнило воздух вокруг ужасное шипение. — Посстой, Джереми Флип, давай поговорим…

Джереми ощутил жуткий, нерассуждающий ужас, он попытался броситься прочь, но  тёмные фигуры окружили его и не было в этом круге никакого просвета. А издевательское, глумливое пение продолжалось…

Святой Элюар говорит королю:

— Я горько, король мой, сегодня скорблю... —

И слышит — из гроба доносится всхлип:

— А вы умереть за меня не могли б?..

Джереми попятился. Канистра с керосином выпала из его руки. С глухим звуком расслабился кишечник. Чёрные тени наступали, ужас леденил кровь…

— Хочешь сссдохнуть, Джереми Флип? — светлились жуткие красные глаза.

— Неееттт... — Джереми казалось, что он кричит, на самом деле он еле слышно сипел, стуча зубами от страха.

= Не хочешшшь? Тогда убирайся и больше не появляйся в этом городе.  Больше никогда… никогда… никогда… никогда… никогда… Ахххахахаххха!!!

Раскат дьявольского хохота подтолкнул Флипа к действию. Он бросился бежать со всех ног. Куда угодно, только подальше отсюда… Чтобы больше никогда не слышать всей этой жути… Подальше, подальше…

Больше в Коукворте долгие годы никто и слыхом не слыхивал о Джереми Флипе.

Брошенную канистру наутро нашёл Тобиас, от неё тянулся прерывистый вонючий след и терялся он по направлению к тем путям, где стояли товарные поезда. Тобиас только хмыкнул. Похоже, что поганец Флип задумал нехорошее дело, но его что-то серьёзно пугнуло. Вот и пусть убирается. Подальше. Семье без него только легче дышать будет.

Законопослушная Люсинда подала заявление в полицию. Полиция поискала… поискала… ничего не нашла, и дело благополучно заглохло. Мёртвым папашу Флипа признать не могли — у англичан всё не как у людей, не существует определённого срока и человека признают мёртвым только после железных доказательств смерти. Зато его признали «безвестно отсутствующим», что позволило отцу Патрику обратиться в социальную службу и выхлопотать пособие для детей. Потом Тобиас организовал своих соратников по профсоюзному движению и они подремонтировали дом Люсинды до приемлемого состояния, а коуквортские дамы скинулись вещами и одеждой. Так в короткий срок жизнь семейства Флип изменилась в лучшую сторону. И надо отдать должное миссис Флип — она очень старалась дать своим детям всё, что могла и явно хотела только одного — чтобы Джереми Флип больше никогда не появлялся в её жизни. 

* * *

Я о событиях этой роковой для папаши Флипа ночи узнал раньше всех. Бетховен с Палычем, учинившие эту расправу над мерзким пьяницей, удостоились моих самых горячих похвал, и я жалел только об одном — что у меня нет ещё  одного Палыча. Ибо оставлять родителей одних было немного страшновато. Впрочем, теперь есть Лорд Гонт, который кровно заинтересован в их благополучии. И Лорд Принц, у которого мозги встали на место. А вот нам с Лили в Хогвартсе Бетховен с Палычем понадобятся как воздух…

Вся суматоха с исчезновением старшего Флипа продолжалась не так уж долго. Похоже, что большая часть его знакомых просто вздохнула с облегчением… а уж канистра с керосином вовсе не оставляла сомнений в том, что он намеревался поджечь дом собственной семьи. Этому не находили оправдания даже те редкие знакомые, кто относился к нему более или менее лояльно. В полиции кроме поисков Флипа завели на него дело, так что, по мнению большинства, ему было лучше больше вовсе не появляться в Коукворте.

А мне на следующий день Корвин принёс письмо от Лорда Малфоя. Лорд Абраксас благодарил меня за предупреждение, писал о том, что школьную сумку Петуньи тщательным образом проверили, особенно в том месте, где её коснулся Артур Уизли (всё-таки это был именно он!). Оказалось, что Уизли незаметно воткнул в сумку заговорённую булавку, пропитанную ничем иным, как Амортенцией. Но Амортенция была заговорена на образ Вернона Дурсля. То есть, коснувшись рукой булавки, Петунья оцарапалась бы, зелье попало бы в кровь, и она бы вспомнила Артура  в образе Вернона… и встречу с Верноном в универмаге.  Выполнив своё чёрное дело, булавка сама распалась бы… и всё, никаких следов. А встретив Вернона в следующий раз, Петунья почувствовала бы к нему сильное влечение, перерастающее во всепоглощающую любовь и полнее подчинение.

К счастью, моё предупреждение поступило вовремя, Петунья не успела уколоться, и булавку удалось изъять. И теперь Артуру Уизли предстояло узнать очень неприятную истину — не стоит трогать Малфоев, пока они не трогают тебя.

И да, естественно, охрана Эвансов теперь перешла в режим двадцать четыре на семь. И шансы Вернона — я имею в виду настоящего Вернона — приблизиться к Петти равны нулю. Вот и хорошо. Теперь Петунья сможет спокойно учиться, в том числе и Магии. Малфои в вопросах безопасности не мелочились никогда.

В конце письма Лорд Абраксас ещё раз благодарил меня и выражал надежду на то, что я буду держать его в курсе подобных случаев. Я его понимал. Если бы не мои котики, Петунья реально могла бы стать канонной супругой Дурсля. Только вот кому и зачем нужна эта метаморфоза?  Зачем нужно превращение юной талантливой и сильной ведьмы в скучную добропорядочную миссис Дурсль? Ответ у меня пока был один — будущую семью Дурслей готовили как плацдарм для взращивания будущего Избранного. Гарри Поттера. Сына Лили. В противном случае вся эта карусель просто теряет смысл.

А это значит сразу несколько нехороших моментов.

Первый. Лили и Джеймса будут ненавязчиво подталкивать друг к другу. Почему именно Джеймса? Так мантия-невидимка же. Да, Дары Смерти — избитое клише. Но актуальным оно от этого быть не перестаёт.

Второй.  Я идеально подойду для формирования у Джеймса и его приятелей Образа Врага. А для полноты картины Шляпа отправит меня на Слизерин.

Третий. Шельмование Лорда Гонта неизбежно. Потому что Воскрешающий Камень. Ещё один Др Смерти. А Бузинная палочка уже имеется в наличии, если я правильно определяю источник угрозы

Четвёртый. Жизни Лили и Джеймса уже списали в утиль. Они интересны кукловоду только как родители Избранного, которые героически отдадут за него жизни.

Пятое. С моей жизнью тоже попытаются поиграть. И за годы, проведённые в Хогвартсе, на меня постараются навесить чувство вины, ненависть к Джеймсу и клятвы. Клятвы Дамблдору. То есть мою жизнь тоже списали в утиль. Только не так быстро, как жизни Лили и Джеймса. Мне предполагается ещё помучиться.

Вот уж нет! Не  позволю!

И я отыскал пергамент и начал писать письмо Лорду Гонту, в котором все свои соображения и изложил. Откровенничать я не боялся — магия  сама по себе замечательная отмазка. К тому же мы с Гонтом в одной лодке. Он здесь вменяемый, крестражей не наделал и Лордом Волдемортом становиться не намерен. Нужно срочно бить кое-кого по шаловливым ручонкам. И если есть кукловод помимо Дамблдора — то его тоже нужно отыскать как можно скорее. В противном случае потрясающее везение может когда-нибудь и закончиться.

Корвин отнёс письмо Лорд Гонту и вернулся через час с ответом. Мои соображения зашли Гонту на ура и он приглашал меня на воскресный обед с последующей беседой. К обеду и беседе предполагалось присоединение Абраксаса Малфоя. Ну да, куда же без него…

Излив душу, я немного успокоился, и несколько следующих недель прошли ровно и спокойно — самые обычные дни самого обычного школьника. Уроки, перемены, библиотека, разговоры с более или менее близкими приятелями, художественная студия, в которую записалась Лили и потащила за собой меня… Точнее, уроки искусства были обязательными, «искусство и дизайн», так они назывались. Были ещё уроки с названием «технология и дизайн», но она напоминали уроки труда в российской начальной школе. Мы там лепили из глины, клеили из бумаги и придумывали разнообразные проекты. Между прочим, с моей тайной подачи был объявлен конкурс на лучшую графическую рекламу упаковки лапши, лучшие рисунки реально должны были отправиться на упаковки, а в качестве  призов были объявлены денежные суммы в сто, пятьдесят и двадцать пять фунтов. С таким старанием детишки не рисовали никогда… Впрочем, даже двадцать пять фунтов для 1970 года сумма солидная. Что уж говорить о сотне…

Мы с Лили в этом конкурсе участия не принимали, после съёмок на календарь и размещения биллбордов с рекламой лапши, на нас вышли рекламные агенты с предложением сняться в рекламе детской одежды. Пришлось  соглашаться — отказ от хорошего заработка выглядел бы для детей из рабочего городка слишком уж странно. Но и Эйлин с Северусом, и родители Лили изучили предлагаемые контракты с помощью адвокатов Малфоя и согласились далеко не на всё.

— Но почему, мистер Снейп? — удивлялся рекламный агент. — Если ваш сын поработает, то  у вашей семьи будут очень хорошие деньги.

— Мой сын, — отрезал Тобиас, — не нефтяной фонтан на заднем дворе, чтобы я на нём деньги зарабатывал. Ему десять лет, и он имеет право побыть ребёнком. Северус будет сниматься в вашей рекламе только до тех пор, пока ему это нравится. А я зарабатываю достаточно, чтобы содержать семью.

Мистер Эванс, между прочим, ответил примерно в том же духе. Правда, контракт пришлось составлять на двоих — углядев блондинку Петунью, рекламный агент был в полном восторге

— Очень, очень интересно получится! Блондинка, рыженькая девочка и мальчик-брюнет! Очень, очень контрастное сочетание!

Петунья позволила себя уговорить, но, главным образом из-за денег, которые она хотела отложить на учёбу. Родители ей говорили, что учёбу ей точно оплатят, но петунья была девушкой упрямой.

— Это для того, чтобы я смогла учиться там, где хочу, — заявила она так, что сразу стало понятно — уговоры бесполезны. А я уже понял, что тихая беспроблемная Петунья только казалась мягкой и податливой. Уж если она что-то решила… А сейчас Петунья жаждала независимости с той же страстью, с которой раньше стремилась замуж.

В общем, времени у нас было очень мало. За дни, пропущенные на съёмках, домашнее задание всё равно приходилось сдавать. И если у меня с этим проблем не было, то Лили, а особенно старшекласснице Петунье, было куда тяжелее. Но дамы семейства Эванс отличались редкостной упёртостью и пока совмещали рекламные съёмки и учёбу. Зато появившиеся у каждого из нас в обычном банке личные счета приятно радовали глаз.

Нет, понятно, что всех денег не заработаешь, но лучше не класть все яйца в одну корзину и не полагаться только на Гринготтс. Жизнь порой такие пике откалывает, что диву даёшься…

Дела на фабрике шли просто великолепно. Лапша завоёвывала рынок так же легко, как Наполеон одерживал победы, пока не сунулся в Россию. Говоря о прибылях, Абраксас довольно щурился, заказы прибывали, начали набирать людей для второй смены. Зарплаты подросли, у людей появились деньги, они стали лучше питаться и одеваться, откладывать деньги на крупные покупки или ремонт домов… Из Коукворта стало уходить ощущение депрессии и безнадёги.

Пьянства, кстати, больше не стало. Наоборот. В употреблении алкоголя люди стали как-то… умереннее, что ли. Дело в том, что появление на работе пьяным или с сильного похмелья заканчивалось увольнением, а значит — потерей работы и стабильной зарплаты. На фоне же всё усиливавших кризисных явлений в экономике Англии, Коукворт казался островком стабильности и даже некоторого благополучия. И люди держались за рабочие места, желая только одного — чтобы внезапно наладившаяся жизнь не падала вновь в тартарары.

Мы помирились с Лордом Принцем. После лечения он не стал добрым и мягким святочным дедушкой, характер, как говорится, не пропьёшь, канонный Снейп был такой же носатой язвой, но дедуля стал терпимее и вменяемее. Мы втроём побывали в гостях в Принц-мэноре, где Эйлин встретила рыдающая домовушка — её нянюшка в детстве. Она очень тосковала по своей воспитаннице, но Лорд Принц запретил её посещать Эйлин, хотя Донни хотела её видеть, несмотря на то, что Глава отрезал дочь от рода.

Лорд Принц вернул Эйлин в Род, принял в Род  меня и смирился с существованием Тобиаса настолько, насколько это было вообще возможно. Видимо тут сыграл свою роль факт, что дочь вышла замуж не за какого-то безвестного сквиба, а за сквиба, являющегося Потерянной  Кровью Рода Гонт, потомков самого Слизерина. Меня же Лорд Принц объявил наследником, провёл несколько обрядов и вручил кольцо — довольно массивное кольцо червоного золота с густо-синим сапфиром редкой красоты. Оказавшись на моём пальце, кольцо сжалось, став изящным и практически неощутимым. Единственная пикировка с дедулей произошла, когда он хотел объявить меня Северусом Принцем, но я вежливо сказал, что предпочитаю быть Северусом Снейпом, Наследником Принц.

Октавиус на пару минут потерял дар речи, и я уже начал волноваться о новом скандале… но нет. Лорд Абраксас нашёл другу очень качественных мозгоправов, и поправка была принята.

Так незаметно пролетала осень. Близилась зима, а с нею — день рождения Лили.

И тут моя паранойя снова начала поднимать голову…

*Пэдди — презрительное прозвище ирландцев.

**Здесь и далее — цитируется по сборнику французского фольклора «Галльский петух рассказывает».