




Можешь ли не поучать нас, что надо быть осторожными, надо быть реалистами, надо помнить об ограничениях человеческой природы.
Боль стала невыносимой.
Гермиона уже не различала, где заканчивается её собственная агония и начинается чужая. Машина выла, руны пульсировали всё яростнее, и в какой-то момент одно воспоминание просто… исчезло.
Пляж. Морской дракончик. Рана на её ноге. Руки Регулуса, держащие её.
Белое пятно.
Она судорожно попыталась ухватить хоть что-то — запах соли, крик чаек, тепло ладоней — но там была только пустота.
Машина не остановилась. Она продолжала вырывать куски.
Связь гудела в голове, как натянутая струна. Он чувствовал её боль, её страх, её упрямую попытку удержать воспоминания, которые машина вырывала одно за другим. И одновременно — своё собственное сознание, которое начинало трескаться по краям.
Он держал Парный Окклюм. Стену вокруг них обоих. Но стена была не бесконечной.
И вдруг он почувствовал, как что-то ускользает. Не образ. Не чувство. Что-то важное.
Регулус открыл глаза. Впервые за долгое время паника подступила к горлу.
— Нет, — хрипло выдохнул он. — Там… там ничего нет. Я не помню.
Гарри стоял на коленях рядом. Лицо его было белым.
— Что?
— Пляж, её рана, морской дракончик. Я только что… помнил. А теперь — нет.
На мгновение повисла тишина. Потом Гарри медленно произнёс:
— Я помню.
Он начал говорить. Подробно. Почти лихорадочно.
И когда он закончил, Регулус вдруг понял: воспоминание вернулось. Не полностью. Но вернулось. Потому что Гарри его удержал.
— Ты — якорь, — сказал Регулус тихо. — Не временной линии. Якорь памяти.
Гарри моргнул.
— Что это значит?
— Это значит, что пока ты помнишь — оно существует.
И тогда произошло обратное.
Гарри вдруг вздрогнул. Его лицо изменилось. На секунду — всего на секунду — он будто перестал понимать, где находится. В его глазах мелькнула паника.
— Сириус… — прошептал он. — У озера. Патронус. Я… я не помню, как именно выглядел олень. Только что помнил. А сейчас — пятно.
Регулус открыл глаза. В них была та же пустота, которую он только что пережил сам. Но он знал это воспоминание. Видел его в Омуте памяти. Чувствовал чужой страх и чужое облегчение.
— Олень был серебристым, — тихо начал он.
Гарри резко вдохнул. Воспоминание вернулось — дрожащее, но настоящее.
Они начали удерживать память друг друга.
Третий якорь. Не временной линии — памяти.
В ангаре машина начала сбоить.
Гермиона чувствовала это. Руны на кольцах вспыхивали хаотично. Стрелки на приборах метались. Клоквелл стоял у панели, и его лицо было напряжённым.
— Что происходит? — спросил он, но никто не ответил.
Машина пыталась найти исходную точку. Момент, где всё началось. И не могла.
Спасение Регулуса? Нет.
Спасение Снейпа? Нет.
Дневник? Нет.
Круа Вуд? Нет.
Каждый раз — новый ответ. Каждый раз — новая нить, которая тянула за собой десятки других.
Клоквелл всё время исходил из одной аксиомы: время можно исправить. Нужно лишь найти отправную точку и аккуратно вырезать её.
Но Нексус давал доступ не только к изменениям. Он открывал всю эмоциональную историю. Всю ткань прожитых дней. Новая реальность уже стала настоящей.
И тогда внутри логики машины появилось противоречие, которое она не могла разрешить.
Потому что уже невозможно было определить единственную точку. Слишком много изменений выросло вокруг неё. Слишком много выборов было сделано.
— Нет, — прошептал Клоквелл. — Нет, это не так. Должна быть точка. Должен быть момент.
Но машина показывала другое. Она получала воспоминания — Гермионы, Регулуса, Гарри, — и не могла их разделить. Не могла найти «оригинал». Потому что оригинала больше не существовало. Была только реальность, которую уже прожили.
— Остановите, — сказал Клоквелл, но его голос был почти жалким. — Остановите.
Машина не слушала.
Гермиона начала терять сознание. По-настоящему. Не от боли. От перегрузки. Слишком много всего. Слишком много воспоминаний. Слишком много чувств.
Края зрения потемнели. Боль стала далёкой и одновременно всепоглощающей. Она чувствовала, как пальцы разжимаются, как сознание ускользает.
Клоквелл это увидел.
— Нужно завершать процесс. Нужно задать точку вручную.
Он поднял палочку.
И тогда это произошло.
Не красиво. Не романтично. А страшно.
Граница между «я помню» и «он помнит» исчезла.
Гермиона больше не знала, где она. Кто она. Что было её, а что — его. Она видела Круа Вуд, но не могла понять, была ли она там. Она видела Гриммо, но не знала, стояла ли она у камина. Она видела Регулуса — но не могла понять, смотрит ли она на него или его глазами.
Это была Конфлуэнция(1).
Они больше не держали воспоминания по отдельности. Они стали одним целым.
Машина хаотично пыталась стирать. Выла на максимуме.
Клоквелл смотрел на это, и его лицо было пустым.
— Не работает, — сказал он тихо. — Не потому что сломано. Потому что задача не имеет решения.
Он всё время предполагал: память хранится в отдельных людях. А оказывается — память распределена. Часть воспоминаний живёт в Гермионе. В Регулусе. В Гарри. В друзьях. В последствиях поступков.
Нельзя стереть человека, которого помнит целый мир.
Сначала одна руна погасла.
Потом вторая.
Потом третья.
Стрелки вращались хаотично. Схемы накладывались друг на друга. Машина пыталась вычислить, какая версия мира настоящая — и не могла.
Потому что настоящей стала нынешняя.
Конструкция начала разваливаться. Руны затухали. Кольца останавливались. Стекло осыпалось на пол. Металлические кольца замедлялись, скрипели и останавливались.
А серебристая нить осталась.
Стабильная. Невредимая. Пережившая машину.
Клоквелл смотрел на неё, и в его глазах было что-то, чего не было раньше. Понимание.
— Я проиграл, — сказал он тихо.
Гермиона посмотрела на него.
Он медленно перевёл взгляд на серебристую нитью
— Не вам. И даже не Блэку.
Он слабо покачал головой.
— Идее.
Гарри, Кингсли и авроры вошли в ангар через несколько минут. Они нашли Клоквелла сидящим на полу рядом с развалинами машины. Он не сопротивлялся, когда его подняли с пола. Не пытался бежать. Просто смотрел на развалины машины. Как на надгробие.
Гермиона лежала на металлическом кресле без сознания. Регулус сидел рядом с ней на полу, держа её за руку. Его лицо было бледным и вымазанным в крови, но он не отпускал.
Джинни и Рон уже были внутри — они помогали аврорам обезвреживать артефакты. Невилл и Ханна стояли у входа, готовые в любой момент помочь. Луна стояла чуть в стороне и смотрела на серебристую нить. Она видела её так же ясно, как и Клоквелл.
— Она жива, — сказал Регулус, не поднимая головы. Он чувствовал её через связь. Слабо, как эхо. Но живое. — Она просто устала.
Кингсли опустился рядом.
— А ты?
Регулус молчал. Потом медленно поднял глаза.
— Я в порядке. Теперь в порядке.
Кингсли смотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул.
— Хорошо. Тогда давайте выбираться отсюда.
1) Момент, когда в минуту опасности два разума на время становятся одним целым, разделяя боль, страх и адреналин на двоих, чтобы выжить.






|
Sky_beeавтор
|
|
|
Скворчик
Я очень и очень рада, что вам понравилось, несмотря на нелюбимые моменты. Спасибо большое, что не бросили и остались до конца ✿ Эти герои взрослели не только со временем, но и со мной. Первая глава была написана в 2018 году. И вот, наконец, они смогли поставить точку в этой истории. Спасибо за тёплые слова ♡ 1 |
|
|
Sky_beeавтор
|
|
|
kochka-frida
Низкий поклон за такую высокую оценку (я сейчас очень глупо и довольно улыбаюсь). Мне очень приятно, как автору, что персонажи не оставили вас равнодушными ✧ Переживала, что затяну, но теперь могу выдохнуть. Спасибо за такие мотивирующие и приятные слова ♡ |
|