Гибель отложим на завтра (джен)

Солнце сияло так, будто стремилось выжечь из мира саму память о случившемся. Будто весна пришла раньше времени. Небо было пустое и синее, и даже не верилось, что совсем недавно ярился ураган, свиваясь в грязно-серые воронки. А вот земля не могла так быстро стереть следы смерти, и в едком сиянии они казались еще уродливее.

Оголенные корни выкорчеванных деревьев щупальцами тянулись вверх, а каменные руины белели, как кости. Повсюду валялись тела: изувеченные, гниющие, с разинутыми ртами и пустыми глазницами. Вороны и другие падальщики не справлялись с горой трупов и выедали только самое вкусное. Недалек тот день, когда над землей пронесется мор.

И все-таки среди смерти кишела жизнь. Одни уже собирали из обломков неказистые дома, другие шарили меж руин в поисках наживы, третьи сбивались в разбойничьи ватаги. Были и те, кто бежал, надеясь добраться до незатронутых стихиями земель.

Вельможи, простонародье и рабы постепенно исчезали. Теперь лишь сила, ум и наглость решали, кому властвовать, а кому подчиняться. Не пройдет и нескольких месяцев, как вокруг главарей ватаг и предводителей воинов соберутся толпы в расчете на защиту и добычу. Крупные шайки уничтожат или подомнут под себя мелкие и схватятся уже между собой. И может быть, на месте павшей державы возникнут новые государства, а с ними вернутся законы и сословия.

Элимер с Видальдом обходили разрушенные города и селения стороной, ведь даже умелым воинам не устоять против головорезов, сбившихся в стаи. Они шли через обезображенные буреломом низины и рощи. Озера и реки встречались часто, и о питье можно было не беспокоиться. Добывать пищу было сложнее: большая часть зверья ушла или погибла, и охота редко бывала удачной. Золото сейчас и вовсе стоило мало, да и терять время, заезжая к людям, Элимер не хотел. Тем более что голод все-таки не грозил. Они ловили раков, разоряли птичьи гнезда, иногда удавалось подстрелить зайца или достать из норы суслика. Однажды повезло завалить кабана.

Разговаривали мало и в основном с подачи Видальда. Элимер все чаще погружался в себя, смотрел на горизонт, а иногда с размаху садился на землю, сжимал голову руками и бормотал:

— Умгра… Туда… Быстрее…

Потом, не говоря ни слова, поднимался, выбирал направление и уходил, забывая и о телохранителе, и о коне. Если такое случалось на привале, то Видальд, наскоро собрав разложенные на земле вещи, навьючивал лошадей и пускался вдогонку. Если же в пути, то просто двигался следом, не теряя Элимера из виду.

Когда они добрались до размытого, обрушенного штормовой волной побережья, погода стала теплее. Плащи теперь доставали только на время сна, а огонь разжигали разве что приготовить пищу. Но прибрежные воды оставались холодными. Как-то на рассвете, когда Элимеру на короткое время полегчало и сознание прояснилось, то вместе с Видальдом он понырял за раковинами. Замёрз не на шутку и долго не мог отогреться, хотя, выйдя на берег, они тут же разложили костер. Потом на полученных углях запекли моллюсков. Ещё доесть не успели, как вдали послышались голоса, а через несколько мгновений из-за каменистой кручи вывалились разбойничьего вида бродяги.

Видальд поднялся, вытащил клинок и сообщил:

— Семеро.

Элимер тоже схватился за меч.

Головорезы сдуру решили, что без труда справятся с всего-то двумя воинами, заберут коней и вещи. Тем более что доспехов на них не увидели — те давно перекочевали в седельные сумки.

С яростным хохотом шайка бросилась на тех, кого сочла легкой добычей. Смех быстро перешел в визг, и спустя четверть часа двое выживших пустились наутек.

Элимер посмотрел им вслед, но преследовать не стал. Подошел к первому трупу и, наклонившись, обшарил. Дурно выкованное оружие из дешевого железа его не заинтересовало, в отличие от сухарей и сыра. Видальд пожал плечами и, присев возле второго мертвеца, выгребая самое ценное, усмехнулся:

— А у тебя неплохо получается.

— Что получается?

— Да вот, — он кивнул на трупы. — Сначала прибить, потом обыскать. Может, ну ее, эту Умгру? Давай свою ватагу сколотим! А что, у меня опыт, у тебя тоже чего-нибудь да найдется.

— Но сначала я найду Аданэя… Аданэя…

Видальд замер и, прищурившись, уставился на Элимера.

— Ты это серьезно? Вообще-то я надеялся, что ты меня осадишь. Мол, правителю не по пути с разбойниками. Ну, как раньше, понимаешь?

— Раньше так и сказал бы… А сейчас какой из меня правитель? Я бросил свой народ. Свое войско.

— Еще не поздно вернуться.

— Не могу. Будто аркан на шее… тащит... Не вырваться, пока не доберусь...

— Не нравится мне это, кхан… — покачал головой Видальд. — Совсем ты обезумел.

— Кровь брата прогонит безумие. Его смерть меня излечит.

Дни слипались в одну длинную колею, ночи — в нескончаемый мрак. Но чем южнее они шли, тем легче становился путь: стихии почти не коснулись этих земель. Иногда встречались устоявшие селения — тихие, целые, будто чудом пережившие бурю с землетрясением. Ни мародёры, ни потоки беженцев ещё не добрались до них.

Но и эти места Элимер обходил стороной. Он разговаривал все реже, а безумие во взгляде разгоралось все ярче. Спустя несколько дней пути к юго-восточным границам Видальд заметил в его глазах еще и растерянность: Элимер озирался по сторонам, будто искал кого-то, кто подскажет дорогу. К вечеру остановился, спрыгнул с лошади и уселся посреди глинистого, разъезженного телегами тракта.

— Неудачное место для ночевки, — отметил Видальд.

— Никакой ночевки... Просто не знаю, куда идти дальше. Нужно ждать.

— Чего ждать?

Элимер не ответил. Скрестил ноги, свесил голову и в таком положении застыл.

Видальд со вздохом соскочил на землю, привязал коней к старой оливе неподалеку, и опустился рядом с ним. Схватил лежащую под рукой хворостинку и принялся бездумно выводить на вязкой глине незатейливые узоры.

Сгорел последний росчерк заката, яркий, будто кто-то полоснул по небу ножом, а Элимер упал навзничь, обхватил голову руками и застонал. Видальд глянул на него с хмурой усмешкой:

— Ясно, чего ты ждал… После этих приступов и узнаешь путь?

Не рассчитывая на ответ, он вернулся к узору, но тут Элимер заговорил — на удивление связно:

— Помоги… Боль… невыносимая. Таркхин умел ее снять...

Видальд и бровью не повел.

— Да помоги же, сукин ты сын! — вскричал Элимер.

Из его носа потекла кровь. Видальд хотел ее стереть, но тут же отдернул руку, будто обжегшись.

— Да у тебя, кхан, не кровь, а яд… И увы мне, но кажется, я догадываюсь почему…

— Сними боль! — снова взревел Элимер. — Я знаю, ты можешь!

— Мне это под силу… — задумчиво кивнул Видальд. — Но я не могу. Это твоя жизнь… — Помолчав, он спросил: — А как ты догадался?

— Сожри тебя бездна! — взвыл Элимер и потерял сознание.

Когда он очнулся, на небе мерцали звезды, а издали доносился свист совы-сплюшки. Элимер потер виски и прохрипел:

— Что со мной было?

— Как всегда, — пожал плечами Видальд. — Хотя нет, еще хуже... Скрутило так, что будь здоров! И бредил снова. Почему-то решил, будто я могу боль снять... Чуть не проклял меня за то, что нет.

— Да? — Элимер помотал головой. — Не помню...

— Так я и думал, что не вспомнишь. Ну, что теперь? Может, вздремнем? Та роща, — он махнул рукой вдаль, — так и манит. А поутру и поохотиться можно.

— Нет. Мне нужно ехать.

Элимер встал, подошел к коню и, отвязав его от дерева, вскочил в седло.

— Чтоб тебя… Опять в ночь, опять Ханке знает куда… — проворчал Видальд. — Ну ладно, поехали.

Прошло еще несколько дней, прежде чем они добрались до деревушек в юго-восточном приграничье. Там, дальше, земли Иллирина заканчивались, начиналась Сайхратха. Но туда им было не надо — они почти добрались.

Жизнь здесь выглядела такой мирной, будто жители и не подозревали о беде, постигшей соседние города и деревни. Элимер и Видальд не считали, сколько миновали селений, похожих друг на друга, как горошины из одного стручка. Проехали бы и мимо очередного, но тут Элимер резко осадил лошадь и повернул в его сторону.

— Ты куда собрался, кхан? — окликнул Видальд.

— Умгра. Это Умгра.

— А я-то думал, ты нас в город ведешь… а тут глухая деревня.

Элимер не ответил.

Селение и правда почти не отличалось от прочих, разве что выглядело чуть крупнее. А в остальном все те же глинобитные хижины, запахи рыбы и водорослей в воздухе, тут и там висят и сушатся сети, а от берега, хорошо слышимые в тихом рассвете, доносятся протяжные песни рыбаков.

Псы облаяли незнакомцев, женщины, заподозрив в путниках разбойников, спрятались по домам. У входа одной из хижин замер старик — важный, седой. Обеими руками сжимал топор и поглядывал с опаской. Элимер поднял открытые ладони в знак мира, и человек расслабился, хотя топор так и не убрал.

Они проехали окраиной селения, и тут Элимер снова осадил лошадь. Выпрямился в седле, вскинул голову и повел ноздрями, будто принюхиваясь. Спина напряглась, руки судорожно сжали поводья. Он выдавил:

— Здесь.... где-то здесь… близко.

— Аданэй? — не то уточнил, не то согласился Видальд.

Элимер кивнул, спрыгнул на землю и протянул ему поводья своего коня.

— Дальше пойду один, — сказал он. — А ты с лошадьми подожди где-нибудь... — Он огляделся и махнул рукой на чахлую рощицу неподалеку. — Хотя бы там.

— А что мне делать, если ты не вернешься?

— Что хочешь. Но я вернусь. Убью его и вернусь.

— Ладно, кхан.

Видальд присвистнул, ударил кобылу пятками в бока и потрусил прочь из селения.

Оставшись один, Элимер замер, будто прислушиваясь к гулу крови в висках. Он столько ждал этого дня, столько раз представлял встречу, что теперь от ожидания мелко затряслись пальцы. Больше не осталось мыслей — только одна: найти.

Он сделал первый шаг. Туда, куда тянули ненависть и кровь: прочь от деревни, вниз по склизким от водорослей камням, к пустому берегу, где обрывки сетей шевелились порывами ожившего ветра. Шумел отлив, под ногами хрустели раковины, выброшенные морем, над головой кричали чайки — и никого не было вокруг.

Где?

Где Аданэй?

Элимера знобило, в глазах темнело от бьющей в виски боли.

Где он?

Казалось, еще мгновение, и будет нечем дышать.

Он снова шагнул вперед. За береговым изломом показалась фигура. Кто-то из рыбаков? По щиколотку в ледяной жиже, он сидел на корточках, шарил в черной грязи, выковыривая что-то из-под камней и складывая в плетеную корзину. Собирал моллюсков? Драную рубаху трепал ветер, будто хотел порвать окончательно. Человек был спиной. Но эти волосы… светлые, пусть и слипшиеся, потемневшие от соли и влаги.

Аданэй!

Нет. Не может быть.

Элимер тяжелым шагом подошел, уже протянул руку: схватить за плечо, развернуть, словно обвиняя, что ввел в заблуждение, выдал себя за Аданэя.

Рыбак обернулся сам. Вскинул взгляд. Не удержал равновесия, с корточек повалился набок и поднялся, опираясь на колено и локоть.

Элимер смотрел и все еще не верил. Но уже видел. И не знал, что говорить. Стоял и глазел на брата, хрипло дыша, сжимая и разжимая кулаки.

Тот медленно встал, покачиваясь, как от ветра. Что-то незнакомое, чуждое было в его лице. Вроде те же тонкие черты, только стертые, потускневшие, и взгляд пустой, мутный, как у стариков. Руки безвольно свисали вдоль туловища, а тело казалось немощным. Даже рабом в Отерхейне брат выглядел лучше, а сейчас не только растерял все свои чары, а словно бы начал исчезать, таять, словно что-то выдавливало его из мира живых.

Кого он нашел?!

Губы Аданэя беззвучно зашевелились. Потом он глухо, словно из-за стены, произнес:

— Ты пришел… Я ждал.

— Ты… — выдавил Элимер, и тупая злоба сдавила виски.

— Я… — откликнулся Аданэй. — Ты пришел меня убить.

В ответ Элимер потянулся к ножнам, но меч вдруг стал тяжёлым и ненужным. Такого не убивают сталью. Такого убивают походя, камнем в висок, и тут же забывают. И все же он прохрипел:

— Да. Сейчас.

— Хорошо…

Ненависть не находила выхода, и Элимер в бессильной ярости пнул корзину. Раковины моллюсков застучали по камням — тук-так-так-тук — и плюхнулись в воду. Корзину тоже подхватило волной отлива и унесло. Аданэй вздрогнул, передернулся, и, кажется, то была его первая человеческая реакция с начала встречи. Но смотрел он не на Элимера, а туда, в море, каким-то болезненно-тоскливым взглядом.

— Боишься? Просто так дашь себя убить? Где твой меч? Неси, я подожду.

Аданэй медленно, словно нехотя повернулся, но на лице не отразилось никаких чувств.

— Трус! — выплюнул Элимер. — Умри хотя бы с оружием в руках, вспомни о гордости!

— Гордость?.. — эхом откликнулся Аданэй. — Ее больше нет. И оружия нет… Можешь убить… любым способом. Мне все равно. Или дай самому... Я ждал тебя. Теперь, когда дождался… могу и сам. — И он снова обратил взгляд к морю.

Можно ведь и обычным поясным ножом. Чтобы не осквернять меч об этого… слизня.

Элимер достал короткий клинок с костяной рукоятью, шагнул к брату и уже хотел всадить в левое подреберье. Тот не дернулся, не попытался убежать или защититься, только вяло повернул голову. Ярость в душе вспыхнула с новой силой, но то была уже иная ярость. Беззубая, бесполезная. Элимер жаждал видеть врага, молящего о пощаде или исходящего в бессильной злобе, а не жертвенного барашка, убийство которого не способно принести даже простого удовлетворения, не то что утолить жажду мести. Неужели Аданэй снова переиграл его? Лишил возмездие вкуса? Ведь если он и правда хочет умереть, то смерть станет милостью, а не воздаянием. И Элимер не ударил. Отступил. Только выцедил в неверии:

— Неужели это тебя я искал столько времени? Тебя?! Ты и не представляешь, насколько сейчас жалок.

— Отчего же… Вполне представляю.

— Да ты издеваешься, сукин сын! — крикнул Элимер, снова подступая к нему.

И вдруг, сам не ожидая, негромко спросил:

— Да что с тобой случилось?

Аданэй молчал, прикрыл глаза, словно прислушивался: к воплям чаек ли, к шуму отлива и стону ветра, а может — к себе.

— Слишком многое, чтобы рассказывать, — выдохнул он наконец.

— У меня есть время. Я искал тебя слишком долго… и теперь должен знать, кого нашел.

— Меня выбросило море, — слабым голосом откликнулся Аданэй. — Должно было забрать… но выбросило. Те рыбаки на меня наткнулись. Не дали умереть… Зачем — не знаю. А теперь я собираю для них моллюсков в обмен на еду и место в сарае со снастями. Но сейчас, когда я дождался тебя, это наконец прекратится…

Элимер с брезгливостью передернул плечами.

— К Ханке моллюсков! И это все было потом. А до этого? Что было до этого. Куда ты исчез из дворца, из своей столицы? Почему?

— Я их всех… — он запнулся, поднял руки к горлу, будто хотел удержать слова, но продолжил — глухо, монотонно: — Аззиру… там, в Нарриане. Я… задушил её. Вот этими…— он осекся и, убрав ладони от своей шеи, развернул к себе, уставился, будто видел впервые.— А они… Серрелу… они убили её. Аззира и Шеллеп… А море... море выплюнуло меня обратно. Ничего… никого не осталось. Некого любить или ненавидеть, не с кем бороться…

— А я как же? — вырвалось у Элимера. — А как же месть? Не хочешь поквитаться со мной? Я же исказил завещание отца! Я поверг тебя в подземном святилище! Из-за меня ты стал рабом! И теперь вот так запросто готов сдохнуть? От моей руки?

— Я и так почти мертвец. Наверное, я еще тогда не должен был выжить… Они все были правы…

Элимер ударил пяткой по вдавленной в грязь гальке — камни брызнули во все стороны.

— Будь ты проклят, — процедил он.

— Я уже проклят…

Элимер попятился. Он победил, так и не начав поединок. Аданэй уже был растоптан, унижен, наказан. Без его участия. Он опоздал. И пусть все еще может убить… но кого?! У этой победы был вкус поражения.

— Знаешь что: живи, — выдавил он сквозь зубы. — И пусть твои дни станут чернее ночи.

— Они уже такие.

Элимер только скривил губы в презрительной усмешке. А на плечи вдруг опустилась тяжесть, как бывает перед сном после изматывающего дня. Тело расслабилось, обессилело. Оглядевшись, он отошел к перевернутой посудине с дырой в днище, уселся на нее, оперся локтями о колени.

Все происходящее казалось неправильным. Несправедливым. Он чувствовал себя обманутым.

— Это все твои хитрые игры! — прорычал он наконец, резко вскидывая голову, давая последний шанс — себе или ему. — Ты хочешь, чтоб я отказался от мести, и поэтому так себя ведешь, признайся! Если бы желал смерти, давно бы ушел сам!

— И так было бы лучше… — пробормотал Аданэй. — А то вроде бы смерть одного из нас от руки другого чем-то там грозит… — Он слегка нахмурился. — Хотя, может, теперь уже и нет… Но на всякий случай, наверное, лучше мне самому…

— Ну так чего ты медлил так долго? — с насмешливым вызовом спросил Элимер.

— Ждал тебя… я ведь уже сказал.

— Зачем?

— Не знаю… — Он растерянно покачал головой. — Просто не мог не ждать… Как и ты… Не мог не идти сюда, правда?

Элимер досадливо поморщился, не желая признавать эту правду вслух.

— Меня вела ненависть. Заслуженная тобой. Но ты?.. Ты-то за что ненавидел меня все эти годы? Не сейчас — раньше? В детстве, в юности? До поединка, до того, как я стал кханом? За что?

На лице Аданэя промелькнула тень недоумения. Всего лишь тень, но она сказала о том, что он еще способен хоть что-то… чувствовать.

— Ненавидел? Нет… — он помотал головой. — Пока ты не стал кханом, нет. Ты был моим братом, и… я даже любил тебя по-своему. Но еще завидовал и злился. И я не думал тогда, что ты меня возненавидишь по-настоящему и захочешь убить… Мне всегда казалось, что это… не знаю… детские стычки, подначки... Как у всех. Потом, конечно, до меня дошло: ты все это видел иначе…

Элимер застыл, а в голове вспыхнула боль — жестокая, как никогда. Казалось, она раскрошит, раздробит, разорвет череп изнутри. Виски пронзило, словно раскаленным прутом. Элимер согнулся пополам, изо рта вырвался свист, глаза заволокло багряной пеленой. Надеясь перетерпеть приступ, он усилием воли сдержал крик.

Проползло несколько мучительных мгновений, в ушах загудело, заглушив все другие звуки, но венец боли вдруг исчез. Вмиг и полностью. Словно умелый кузнец разбил его своим молотом. Голова стала легкой, а мысли потекли свободно и плавно. А ведь он уже и забыл, каково это — совсем не чувствовать боли.

Голос Аданэя донесся будто издалека:

— Что с тобой?

— Ничего, — отрезал Элимер, поднялся с разбитой посудины, но тут же снова сел. — Чему ты мог завидовать?

— Например, тому, что твоя мать тебя любила, а меня едва терпела… Ты, конечно, не помнишь, но в детстве ты постоянно хныкал, чего-то требовал. А она все равно была с тобой терпелива и ласкова… А я… я приносил ей из степи цветы, чтобы заслужить хотя бы улыбку. Она брала их с видом, будто я подсунул змею или жабу. Тогда я не понимал, в чем дело…

— А сейчас?

Аданэй только кивнул.

— Наша мать рано умерла. Мы были совсем детьми, а потом… — начал Элимер, но Аданэй прервал.

— Не наша мать. Твоя.

— Что?..

Удивление во взгляде Аданэя стало явственнее.

— Ты не знал? Ты что, все это время думал, будто мы с тобой сыновья одной матери?

Элимер не сразу нашелся с ответом, пытался осмыслить. Наконец воскликнул:

— Конечно! А как еще?!

Аданэй пожал плечами.

— Моя мать была дочерью разоренного вельможи и любимой наложницей отца.

Элимер помолчал, но все же не удержался от вопроса:

— И ты мне завидовал… из-за этого? Куда она делась потом?

— Решила, что ей мало просто согревать ложе кханади. Думала стать его женой, но наш с тобой отец оказался не настолько смел или глуп, как…

Он не договорил, отвел взгляд, и Элимер усмехнулся, закончил за него:

— Как я? Да, я женился на айсадке вместо принцессы Эхаскии…

Сказав это, он едва не завыл, а внутри что-то оборвалось. Шейра! Таерис! Он ведь почти забыл, почти не думал о них, пока гонялся за… мертвецом. Он бросил их, предал их, как предал свое войско и свою страну. Боги! Да ведь он сейчас почти такой же жалкий, как Аданэй! Кхан, ставший бродячим воином и мародером…

Думать об этом сейчас было невыносимо. И он спросил, только бы заглушить мысли:

— Как ты можешь помнить об этом? Ты был младенцем.

— А я и не помню. Мне рассказала нянька. А дальше… Когда моя мать поняла, что брачного обряда для нее не будет, она уже понесла. Родила нежеланное дитя и захотела избавиться, закопать в степи. Но наш с тобой отец не позволил. Думаю, поэтому он так… жалел меня потом и многое прощал.

— А она?

Аданэй дернул уголками губ.

— Вышла замуж за вельможу из Акиса. А обо мне сказала, что богопротивный ублюдок ей не нужен.

— Что если эта твоя нянька все выдумала?

— Она была сплетницей, но не лгуньей. Тем более что, повзрослев, я и сам кое-что выяснил об Ильярне…

— Ильярна? Твою мать так звали? Ильярна из Акиса?

— Почему тебя это удивляет?

— Именно так звали женщину, которая однажды пыталась меня убить. Ильярна… И она расспрашивала о тебе. Я еще подумал, что это одна из твоих любовниц.

— Не ожидал… — бесцветным голосом бросил Аданэй.

— Нет? — Элимер не мог оставаться спокойным, слишком много открытий на него свалилось. — Если бы эта Ильярна считала тебя богопротивным ублюдком, то вряд ли тревожилась о твоей судьбе. И уж точно не рисковала бы собой, чтобы узнать. Может, нянька все же слукавила?

— Ну, когда она заявилась к тебе, она уже не видела во мне ублюдка, тем более богопротивного. Я ей отомстил.

— Как?

— Да какая тебе разница?! — яростно крикнул Аданэй, но эта ярость не дала ему сил, а наоборот, будто высушила до конца. Он рухнул на колени, сел на камни, оперся о них ладонями и тихим, каким-то хнычущим голосом сказал: — Развлечение нашел? Я тебе не сказитель! К Ханке твое дурацкое любопытство! Не хочешь убивать, так убирайся!

— Сам себя убивай...

Аданэй ссутулился, плечи поникли, голова свесилась.

Элимер пытался отыскать в себе тень прежней ненависти — неистовой, затмевающей все прочие чувства, сводящей с ума. Не нашел. Ее заменила блеклая неприязнь, к которой примешивались брезгливость и толика сочувствия. И он даже не до конца понимал, к кому на самом деле испытывает эту брезгливость — к нему или себе. Да, помимо детских обид между ними стояла борьба за престол, а потом и война престолов. Но государства пали, родные были потеряны, и даже главного врага не осталось. Воевать было не за что и не с кем.

Аданэй поднял голову. Несколько мгновений, не отрываясь, смотрел на Элимера, потом заговорил:

— Ты же меня знаешь... Возможно, догадываешься, как я ей отомстил.

Элимер уже и думать забыл о своем вопросе, но слова брата пробудили догадку.

— Ты и до нее добрался?!

— Чтобы покорить женщину, необязательно тащить ее в постель, — уклончиво ответил Аданэй, но отрицать не стал. И рассказывать что-то еще — тоже.

Элимер молча смотрел на него. В этом безмолвии отчетливо слышались незаметные во время беседы звуки: по-прежнему подвывал ветел, шумело море, шурша галькой, над головой пронзительно и резко заголосила чайка.

Элимер опомнился, пробормотал, глядя в морскую даль:

— Кажется, кто-то из твоих рыбаков возвращается…

Аданэй поднял голову, вяло ответил:

— Нет… просто сети проверяют.

— Ладно. А ты что же? Надолго… здесь? Что дальше думаешь делать?

Аданэй пожал плечами.

— Вообще-то я думал, что сегодня умру, дальше не загадывал. Наверное, уйду в море. Может, на этот раз оно меня не выплюнет. А ты?

— Найду Шейру и сына, вернусь в Отерхейн.

— Да, я слышал, что они пропали… Что случилось?

Элимер не ответил, Аданэй не переспросил. Они снова надолго замолчали.

— Знаешь, — оборвал Элимер безмолвие, — я часто мечтал, как заставлю тебя страдать, и ты начнешь молить о смерти… А я буду смеяться.

— Твоя мечта сбылась. Разве что страдаю я не из-за тебя...

— Только смеяться мне почему-то не хочется.

— Ну, ты все еще можешь меня убить.

— Нет.

— Так ради чего искал меня столько времени?

— Я задаю себе тот же вопрос. И получается, что… ни для чего.

— Шаазар была бы недовольна, если б услышала это раньше… — протянул Аданэй.

— Шаазар?! — вскинулся Элимер. — Что это? Кто? Тебе знакомо это слово?

— Имя.

— Что?

— Имя. Так называет себя одна бессмертная сука. Где ты о ней слышал?

— Не знаю... Тогда, у Антурина, меня ранили… Все считали, будто я умру. Но я выжил. Очнулся, а в голове крутилось это «шаазар».

— Наверняка она тебя и вытащила с той стороны. Ей было все равно, кому из нас помогать. Мне она помогла взять Антурин, дала тот огонь...

— Зачем ей это?

— Чтобы мир рухнул. Но… этого уже не случилось. И уже неважно.

— И что еще тебе не важно?! — вспылил вдруг Элимер. — Твоя жизнь?

— А?.. — он вздрогнул.

— Неужели один из династии Кханейри умрет, как чернь? Я хотел сильного врага, сильного тебя, а не… не такого! Наши с тобой страны разрушены! Мне в ближайший десяток лет будет не до завоеваний, Отерхейн бы удержать. Так иди! Возвращайся в Эртину! Сделай что-нибудь! Найди в себе силы!

— Их нет, этих сил. И взять неоткуда.

— И ты вот так запросто сдаешься?

— Я не сдаюсь. Я уже сдался. Но тебе не понять, ты всегда был сильнее. И знаешь, я устал от разговоров. Оставь меня, уходи, ладно?

Элимер пытался разобраться в собственных чувствах. Он потратил уйму времени, гоняясь за тенью, миражом, дымом... Мечтал накормить свою ненависть кровью, а ненависть его предала и исчезла. Теперь он смотрел на Аданэя — на его несчастное лицо, опущенные плечи, и не понимал, что испытывает. Презрение? Разочарование? Жалость? Или все сразу?

Он поднялся с лодки, подошел к нему и, сам от себя не ожидая, мимоходом сжал плечо. Аданэй вздрогнул. Элимер произнес:

— Прощай. И постарайся все-таки выжить. Хотя бы назло мне.

Несколько мгновений он ждал ответа, но, так и не дождавшись, ушел вверх по берегу.

— Ладно… — запоздало откликнулся Аданэй, глядя ему в спину. — Прощай, Элимер…