Гибель отложим на завтра (джен)

Бишимерский лес, служивший Шаазар домом уже несколько веков, не затронули стихии. Она уберегла его, и звери, чувствуя защитные чары, сбегались сюда в надежде на спасение. Она им не препятствовала, а вот людей, догадавшихся последовать за животными, не пускала дальше опушки, вселяя в них страх больший, чем перед стихиями. Тех же смельчаков, кто все же углублялся в чащу, убивала. Они тонули в болотах, вдруг оказавшихся на пути, или падали в овраги, ломая шею. Шаазар не хотела видеть людей в своем лесу, все они ее тяготили. Кроме Видальдо. Хотя его присутствия в мире она не чувствовала вплоть до последних дней. Видимо, Ворон все-таки приоткрыл взор…

Но сейчас ей было не до старого врага и друга. Она стояла в вязкой тишине под темными, неподвижными кронами. Сегодня здесь не пели птицы, не трещали насекомые, и даже воздух, казалось, застыл, превратившись в густую смолу.

Шаазар слушала. Тянулась сознанием сквозь плотную завесу реальности туда, к берегу моря, где решалась судьба ее надежд. Мир сопротивлялся, прятал от нее звуки и мысли, будто чувствовал: осталась крошечная возможность… Если бы только Шаазар могла вмешаться напрямую! Но невидимые цепи сковывали. Ненавистный мир держал в плену, не давая не только уйти в иномирье, но даже погибнуть; и он же не давал ей вложить в головы братьев нужную ярость, подтолкнуть руку с клинком… Оставалось лишь наблюдать и ждать.

И она дождалась... Натянутые прежде нити окончательно ослабли. Не разорвались звоном стали и предсмертным хрипом, а провисли с тихим, жалким шелестом.

Она все-таки попыталась и направила зов:

«Давай же! Скажи ему, что рад! Скажи, что его дочь такой же выродок, как он сам, что без нее всем стало только лучше. Говори! И вернешь своего врага!»

Но Элимер так и не сказал этого. И просто ушел.

Просто. Ушел.

Она медленно, со свистом выдохнула. Взгляд уперся в шершавый ствол ели.

— Еще бы обнялись по-братски, — со злой усмешкой процедила Шаазар.

Голос прозвучал глухо, но от него по коре дерева побежали трещины.

Четверть века ожиданий. Игры хаоса, проложившие путь к разрушению. И она, помогающая им. Все это пошло прахом. Сначала те близнецы… Шаазар до сих пор не знала, откуда они. Не отсюда… Потом короткий, бессмысленный разговор двух поломанных людей. И все ее чаяния убиты.

Ярость, холодная и острая, как игла, требовала выхода. Шаазар ударила кулаком по стволу. Дерево содрогнулось, хвоя дождем осыпалась на волосы, смолянистый аромат стал гуще. Но этого было мало. Ей требовалась чья-то боль, чтобы успокоить свою.

В былые времена Шаазар разрушила бы ближайшую деревню или город. Сейчас они и так лежали в руинах. Можно было бы перенести гнев еще дальше… но не лучше ли поквитаться с кем-то из тех, кто хоть и впустую, но хотел ей помешать? Эти два человеческих мага… Один невольно помогал хаосу и ей, уберегая Элимера, а вот второй… Калкэ.

— Калкэ, — повторила она вслух, будто приказывая, и тут же перед ней простерлась красная пустошь.

…Красная земля Зейтихар вскипела, подобно лаве. Пыль, камни и глина кровавой тучей поднялись в воздух, ненадолго зависли и медленно опустились. Вдалеке, посреди оседающего облака проявилась запорошенная песчинками фигура. Калкэ не сразу ее разглядел, но этого и не требовалось. И без того он ощутил, что за существо к нему явилось, и едва не задохнулся от потока изначальной силы, способной, наверное, испепелить и эту пустошь, и сам огонь.

Покачиваясь, Калкэ все же устоял на ногах, а вот его служители уже лежали оглушенные и засыпанные комьями земли.

— Изначальный… — прошептал Калкэ.

— Та-кто-осталась, — уточнило существо и шагнуло к нему из багряной мглы.

Женщина с волосами, сверкающими, как звезды, и глазами цвета ртути.

Калкэ почувствовал почти неодолимое желание пасть на колени и молить о пощаде, но знал, что бесполезно.

— Я подозревал, что здесь замешаны Изначальные... — пробормотал он, и от ужаса вздыбились волоски на теле.

— И все равно надеялся помешать.

— Это п-предназначение мага-хранителя, — язык не слушался, позорно заплетался. Сейчас Калкэ ощущал себя не магом и даже не человеком — муравьем.

— Ты ввязался в игры не только наши, но и надмировых сил. За это… — Она не договорила, но глаза хищно сверкнули.

— Ты убьешь меня, — обреченно закончил Калкэ.

— Напротив, — холодная издевка мелькнула во взгляде, — одарю бессмертием. Ведь ты, как и прочие люди, мечтаешь жить вечно?

Калкэ думал, что знаком со страхом и уже испуган достаточно. Но то, что он почувствовал сейчас, было древним, бессознательным ужасом, от которого хотелось не просто бежать без оглядки, а вовсе перестать существовать, лишь бы его не чувствовать.

— Нет… нет… пожалуйста… я не… — бессвязно забормотал он, догадываясь, что обещанная вечность окажется хуже небытия и хуже мира теней.

Изначальная улыбнулась, обнажая острые клыки.

— Вижу, ты правильно меня понял.

Калкэ больше не мог двигаться. Показалось, что пальцы рук и ног, а потом стопы и кисти вмуровывали в камень. Или они сами становились камнем. Кровь в жилах будто превращалась в застывающий металл, а кости — в гранит. Плоть утратила гибкость, становясь тяжелой, неподъемной. Предплечья… бедра… торс… голова. И там, в сжавшемся, превратившемся в каменную скорлупу черепе, билось сознание, напрасно надеясь проломить стены темницы.

Шаазар подошла к угловатому, размером с речную гальку камешку, который остался на месте мага, подняла и покрутила в пальцах.

— Надо же… из тебя получился обычный кварц. Я думала, ты будешь поинтереснее.

Она подбросила его в воздух, поймала и опустила в кожаный мешочек на поясе, в котором лежало уже множество камней, и драгоценных, и самых обычных. Напоследок окинула взглядом пустошь.

— Странное место ты выбрал для жизни, колдун. Сила здесь, конечно, есть… Но еще зной и скука.

Она в недоумении покачала головой — и вернулась в свой лес.

Ярость немного утихла. Но все еще недостаточно. Одного смертного мага явно оказалось мало, чтобы утолить ее. Надо больше страха и боли… Еще.

— Больше боли… — повторила она вслух, обращаясь к расколотой ели.

— Боюсь, моя тебе не подойдет. Слишком старая и невкусная.

Голос раздался сверху, и в тот же миг Шаазар уловила родственную силу, медленно подняла взгляд. На толстой ветке черной полупрозрачной тенью сидел крупный ворон. Он моргнул бусинами глаз, и перья поплыли, меняя очертания... Одно мгновение — и перед ней стоял человек. Лишь образ, отражение того, кто сейчас находился совсем в другом месте.

Где?

Шаазар прищурилась, пронзая взглядом пространство, и увидела: там, недалеко от своего питомца. Вот где он был. И до этого тоже. Просто скрывался. Так может, он и пытался ей помешать? Не он ли привел тех близнецов?

Она мотнула головой. Нет. Они же чужие, не отсюда. Ворон был не властен над ними так же, как она.

— Видальдо, — криво улыбнулась Шаазар. — Давно тебя не чувствовала. Спал? Играл в человека?

— Что значит — играл? Я и есть человек... насколько мне это удается.

— Но ты уже давно очень далек от людей, верно? Так где ты был все эти века? Почему я тебя не ощущала? Закрыл свой взор?

— А иначе какой интерес жить обычной жизнью.

— А жить ли? Или убегать от себя и жизни? — Шаазар прижалась щекой к стволу ели и с насмешкой спросила: — Когда ты в последний раз был собой настоящим — Видальдо?

— Я и не переставал им быть. Но ты, кажется, заговариваешь мне зубы…

Отчасти он был прав. Шаазар заговаривала зубы и тянула время, одновременно ускоряя его течение. Но еще ей и правда в радость было поговорить с кем-то из таких же пленников мира, как и она.

— Не заговариваю. Всего лишь пытаюсь понять… Ты — последний из нас, кому до сих пор не наскучило играть в смертного. Чем тебя так привлекают люди?

— Хотя бы тем, что они живые и могут понять...

— Понять?! — прервала она. — Они тебя даже не знают. Так что они могут понять? Твое бессмертие? Думаешь, посочувствуют, если узнают, что ты заполучил его и свои силы по глупой случайности? Или их растрогает история, как старели и умирали твои женщины, дети, внуки, правнуки, далекие потомки? Пока твоя кровь не растворилась полностью, а ты оставался все так же молод. Поймут? Нет. Они такое даже вообразить не в силах. Скорее позавидуют и возненавидят. Вот так, Ворон.

— Они хотя бы умеют чувствовать вкус сегодняшнего дня. А ты давно разучилась различать времена года.

— Так для чего тогда ты пришел сюда, Видальдо? Ко мне? Все-таки захотелось побеседовать с кем-то равным?

— Вообще-то сейчас ты поболтать удумала. Я же пришел всего лишь задать вопрос: это все твоих рук дело?

— Что «это»?

— Разгул стихий.

Шаазар вскинула брови.

— Похоже, ты закрыл взор настолько крепко, что превратился в слепца. Иначе знал бы, что их буйство — всего лишь последствие. Самое важное творилось на изнанке сущего. И я почти ни при чем… — Она подняла руки. — Почти. Это все игра надмировых сил. Я всего лишь немного помогла… расширить трещину. Углубить. Жаль, ничего не вышло.

— Что должно было выйти?

— Гибель мира. — Она царапнула ногтями кору измученной ели. — Чтобы я могла уйти отсюда.

— Опять за свое? И чего тебе здесь не живется?

— И тебе тоже, только ты признавать этого не хочешь. Иначе зачем бы ты искал смысл в помощи людям.

— Помощи? Уже нет. Я больше не вмешиваюсь.

— Только иногда?

Видальд пожал плечами.

— Совсем изредка. И слегка. Ты же помнишь, чем закончилось мое последнее настоящее вмешательство?

— Да уж, повеселился ты тогда, — усмехнулась Шаазар. — Те земли до сих пор во льдах, слышал?

— Разумеется. Я ведь не мертвого изображаю, а смертного, причем не глухого. И мы снова не о том говорим. Лучше расскажи, что случилось... или могло случиться. И при чем тут братья.

— Сам смотри, — фыркнула Шаазар. — Ты же открыл взор. Вот и смотри. Следы еще свежие.

Видальд помолчал, на лице промелькнули сомнения, как если бы он очень не хотел заглядывать на изнанку мира. Шаазар уже думала съязвить на этот счет, но тут его глаза полыхнули белым…

Видальд нырнул в мир по ту сторону и глубже, под пласты бытия, где сразу же утонул в мириадах видений, голосов и событий. Там настоящее, прошлое и будущее свивались в единую ткань мироздания, и разобраться в этих хитросплетениях могли далеко не все наделенные силой.

Отвыкший за несколько веков от этого многоцветья, Видальд не сразу увидел следы трещины, которые уже начинали сглаживаться и исчезать. Но все-таки увидел. Там, в одном месте, нити были повреждены, они почти перетерлись, но теперь провисли, и невидимые хранители уже латали их. Элимер и Аданэй… Носители проклятого дара. Ошибка, которая породила угрозу. А он ведь ощущал, что с ними что-то не так, но до сих пор не заглядывал в суть. Теперь же передернулся от понимания, что могло случиться, чего так жаждала Шаазар. Сила грозила уничтожить саму себя, смерть поглотила бы смерть — и родила пустоту. Разрыв. Разлом. Через который прорвалось бы голодное Ничто, пожирая все упорядоченное.

Что-то остановило это, не дало нитям порваться…

Видальд проник взором еще глубже — туда, где уже было не различить ткань бытия, где все звуки сливались в тихий гул, где не было ни верха, ни низа, ни времени, а он сам превратился в точку в бесконечности. И там, в черноте, факелом пылало пламя творения и смерти, в котором зарождаются и сгорают миры.

Перед глазами закрутилась спираль. Рано или поздно она должна замкнуться в круг… Но на этот раз не замкнулась, и это всех спасло. Двое других смертных… Вечные скитальцы. В разных обличьях, в разных мирах снова и снова. Рожденные тысячи жизней назад. Наказанные. Обреченные спасать. На этот раз их забросило сюда…

Их первый мир себя изжил и должен был погибнуть. Сгореть в изначальном пламени и возродиться обновленным. Так и случилось бы, но что-то они сделали… что-то немыслимое и невероятное. И этим сохранили свой мир. Его оболочку. Он гнил, разлагался, но продолжал существовать, как оживший мертвец. Эти двое так и не поняли, что натворили. Прожили долгую жизнь, умерли от старости... А потом пришла расплата. И тянется до сих пор. Вселенная умеет мстить… Так будет, пока случайность не забросит «близнецов» в тот, первый мир, гниющий по их вине… И тогда они должны будут завершить незавершенное — уничтожить его. И круг замкнется. Но случится ли это хоть когда-нибудь?

Видальд вынырнул с трудом. Звуки леса, обычно едва воспринимаемые слухом, оглушили. Голова гудела, он даже пошатнулся.

— Все узнал? — усмехнулась Шаазар.

Ее голос ударил по вискам, как молот. Видальд поморщился и приложил палец к губам. Она понимающе кивнула. Погружение в такие глубины, куда нет доступа смертным магам, не проходит бесследно даже для Тех-кто-остался.

Наконец он пришел в себя, потер веки и ответил:

— Почти. Эти… «близнецы». У вселенной злые шутки.

— И главная ее насмешка в том, что они были неподвластны даже мне, — прошипела Шаазар. — И скрыты от меня до последнего мгновения. Будь они прокляты!

— Успокойся, чудище, они и без тебя прокляты, — рассмеялся Видальд.

Она словно не услышала.

— Братья обязаны были друг друга уничтожить! Из ненависти! Чтобы сила столкнулась сама с собой. Но эти, — она как будто выплюнула слово «эти», — убили дочь Аданэя. А она утащила за собой все его чувства. Всю ярость. И силу тоже. Мне помешали какие-то безумные скитальцы.

— Ну а я теперь знаю, кого благодарить.

Сжав губы, Шаазар посмотрела на него с упреком, потом несколько раз вздохнула и продолжила:

— А знаешь, что еще хуже? Даже после этой выходки еще оставалась надежда. От твоего питомца всего-то и требовалось, что сказать брату несколько нужных слов. А Элимер. Этого. Не сделал.

— Каких слов ты от него ждала?

— Оскорбительных. О дочери Аданэя.

— Думаю, ему такая мысль даже в голову не пришла.

— Вот именно. Он раскис.

— Или у него хватило сострадания.

— Это одно и то же. Слабость.

— Пожалуй… — не стал спорить Видальд. — И все же ты, могущественная, возлагала свои надежды на слабых смертных. И тебя обыграли другие слабые смертные.

— За скитальцами стояли надмировые силы, — проворчала Шаазар. — А братья… Пока они оба живы, ничего не потеряно. Ненависть прелестное чувство — может возродиться из едва тлеющей искры. Особенно, если как следует подуть.

— Похоже, я увидел немного больше, чем ты. — Видальд прислонился спиной к стволу сосны, сложил на груди руки. — Той ненависти больше нет, она сгорела — на погребальном костре его дочери. А из пепла разве что обычная… человеческая ненависть возродится, для тебя бесполезная.

— Кто знает. Даже мы не можем угадать все. В конце концов, у Элимера есть сын, а значит, будут и потомки. Вдруг где-то среди них тоже выживет тот, кто не должен? Если я помогу?

— Ты забыла обо мне, — пригрозил Видальд. — Я не хочу гибели этому миру. И раз уж все равно открыл взор, то…

Шаазар закончила за него:

— Станешь мне мешать? Так? Что ж, я привыкла. За тысячелетия мы уже не раз были врагами. Друзьями, правда, тоже.

— И любовниками, — ухмыльнулся Видальд. — И ты проигрывала мне во всем.

Шаазар с кислой улыбкой приблизилась к нему, схватила за прядь смоляных волос и со злостью дернула.

— Не дразни меня, Видальдо. Это опасно. Если не для тебя, то для твоего питомца. Ты же не сможешь находиться рядом с ним неотлучно. И тогда однажды он окажется… знаешь где?

Видальд промолчал, только уголки губ дернулись. Шаазар же указала пальцем на свой поясной мешочек.

— Знаешь, конечно: вот здесь.

— Сожри тебя бездна, — пробормотал Видальд. — И ты еще удивляешься, почему мне до сих пор интересно жить? Да разве тут заскучаешь, когда угрожает тварь вроде тебя?

Шаазар удовлетворенно улыбнулась и прищурилась, подобно довольной кошке.

— Льстивым ты мне больше нравишься, — промурлыкала она.

Видальд расхохотался:

— Ты прелесть. Столько поражений, а спеси не убавилось.

— Меня такой создали. И кстати, ты не заметил, что течение времени ускорилось? — как бы невзначай спросила она.

— Ты?

— Я. Так что твой подопечный уже вернулся. И уже смотрит на тебя. Ну и как ты выкрутишься без чар? И утешать без них будешь?

— А утешать зачем… — начал Видальд, но в тот же миг понял: случившееся само всплыло перед глазами. — Мертва…

Больше он не стал пререкаться и ничего не сказал. Глаза полыхнули белым пламенем, и образ истаял в воздухе.

— До встречи, Ворон, — сказала Шаазар в уже пустое пространство и улыбнулась.

* * *

Ветер теперь дул в спину, солнце слепило, а небо, трава и даже мелкая галька под ногами выглядели настолько яркими, будто кто-то заново их раскрасил. Элимер приставил ладонь ко лбу и прищурился. Там, вдали, виднелась оливковая роща, где должен ждать Видальд.

На плечи легла усталость, руки и ноги отяжелели, а опустошение постепенно сменялось легкостью от осознания: все наконец закончилось. И теперь все начинается заново. И в этом не было противоречия. Неясное, темное, пугающее осталось позади, а впереди ждали сложные, но понятные дела. И казалось, что нет ничего невозможного, что он сильнее невзгод, что он отыщет Шейру и Таериса, вернется в Отерхейн и все там восстановит.

К роще он подошел уже с улыбкой на губах. Тихо шелестели узкие серые листья, а у подножия олив проглядывали золотистые цветки горчицы. Весна началась, а он только сейчас и заметил…

Чуть поодаль заржали кони, и Элимер отправился на звук. Видальд стоял вполоборота и почему-то не двигался. А глаза… Его глаза горели белым пламенем, слепящим даже при свете дня. Через несколько мгновений огонь угас, но он точно был, Элимер видел! Отпрянув, схватился за меч и выпалил:

— Кто ты?!

Видальд чуть смешался, но ответил сразу:

— Твой телохранитель. Все тот же…

— Лжешь! Кто ты?!

— Да дети Ханке! Я уже ответил: твой телохранитель, — повторил он настойчивее. — Видальд.

— Твои глаза! Что с ними?

— А-а, глаза… Ты это, извиняй, кхан. Надо было сразу сказать…

— Что сказать? — с подозрением спросил Элимер.

— Ну, я это… Вроде как слегка колдун. Да убери уже клинок-то!

— Как это — слегка колдун? — он так и не опустил меч.

— Ну так. Вроде Таркхина твоего, только сильно слабее. Вообще я простой, обычный почти человек. Разве что так, иной раз приколдовываю. Чуть-чуть… На большее не хватает.

— А сейчас ты что делал?

— Честно? Ждать наскучило, кхан, вот и решил подглядеть, скоро ты там или как. Потому и глаза… это… светились. Да пока я тебя взглядом-то искал, ты уж сам меня накрыл. Вот поэтому и колдую изредка совсем. Толку-то от них, чар этих, а?

— Почему молчал все это время?

— Да как бы объяснить… Если б узнал кто, то и до ребят моих дошло бы. Ну и началось бы: то им девку приворожи, то царапину залечи, то разговор подслушай… Покоя бы не стало. Вот и молчал. И сейчас бы не сказал ничего, да видать Ханке подшутил, надоумил… В общем, не хотел я колдовать. Как-то само вышло.

Элимер наконец всунул меч в ножны, а Видальд глубоко вздохнул.

— Э-эх, неловко-то как получилось, кхан… Но что уж теперь? Раз уж я себя с потрохами выдал, то обращайся, если что. Может, и мое слабенькое колдовство на что-нибудь сгодится.

— А я подозревал, что ты не так прост… — протянул Элимер, постепенно справляясь с изумлением. — Может, и пригодятся твои чары… Расскажешь по дороге, что еще умеешь.

— Это конечно, кхан, само собой! — воскликнул Видальд и с нетерпеливым любопытством спросил: — А ты что же? Как? Убил его?

— Нет.

— Передумал, что ли?

Элимер пожал плечами.

— Вроде того... Он и без меня, считай, уже убит.

— Как это?

— Горем.

— Ясно.

— Ясно? И это все? — удивился Элимер. — Даже о подробностях не спросишь?

— А ты что, расскажешь?

— Нет.

— Вот потому и не спрашиваю.

— Ладно, — усмехнулся Элимер. — Тогда поехали.

— Возвращаемся в Отерхейн?

— Нет. Сначала я должен отыскать Шейру и сына.

Он подошел к своей лошади, похлопал ее по крупу и оглянулся на Видальда. Тот стоял на прежнем месте, в его взгляде читалась неуверенность.

— Что? — спросил Элимер. — Надоело бродяжничать? Так я уж говорил: не держу тебя. Можешь ехать в Отерхейн или еще куда-то. Но мне нужно найти их. Как я чувствовал Аданэя, так и их, может, почувствую... пойму, где искать.

— Не стоит, кхан… — тихо произнес воин, слабо покачав головой.

— Что ты смотришь на меня, как на смертельно больного? — нахмурился Элимер, делая к нему шаг. Может, со стороны мое решение и выглядит безумным, но…

— Да все я понимаю! — оборвал его Видальд. — Но не стоит. Иногда искать — только продлевать боль.

— Не для меня. И мы, конечно, найдем Шейру! — Элимер пытался убедить в этом самого себя, но в душу закралось нехорошее предчувствие.

— Нет, кхан. Я, видишь ли… Когда я пытался узнать, где уж ты там… Так и не узнал, да… зато кое-что другое… увидел.

— Да что ты там бормочешь?! — с раздражением бросил Элимер, стараясь не вслушиваться.

Но не услышать было невозможно.

— Она мертва! — зло выпалил Видальд и отвел глаза.

Протянулась минута или пролетел час. Элимер не понял. Он только словил себя на том, как мотает головой, а губы расплываются в неверящей улыбке.

— Нет… Это неправда, — заговорил он и нервно засмеялся. — Ты не можешь этого знать. Ты ошибаешься. Какой-то бред.

— Не бред.

— Ты просто хочешь, чтобы я в Отерхейн вернулся, да? В этом дело? — не услышав ответа, он ответил сам: — Конечно, в этом.

Видальд молчал по-прежнему, и тогда Элимер закричал:

— Признавайся! Да? В этом дело?!

Воин отрицательно покачал головой.

— Убирайся! — рявкнул Элимер. — Я сам ее найду!

Он опять ринулся к лошади, собираясь вскочить в седло, но Видальд удержал. Положил руку на плечо и слегка сжал. Кровь бросилась Элимеру в голову. Мысли перепутались. Он сам не понял, как стиснул кулак и врезал Видальду по лицу. Тот прикрыл ладонью переносицу и отшатнулся. Но не ушел.

— Я это видел, — прогнусавил он. — Мне жаль, но…

Элимер не дал ему договорить. Схватил за грудки, толкнул к дереву и затряс, несколько раз ударив затылком о ствол.

— Лжешь! Ты все лжешь! Твои мерзкие шутки!

Он еще раз тряхнул Видальда за плечи, задыхаясь от бешенства.

— Почему я должен тебе верить? Что ты видел?

— Ее смерть...

— Как? Как она умерла? Где?

— В приграничье… В деревне Курдаль, где скрывалась. Ветер. Ветер и скользкие камни ее убили.

Элимер расхохотался, словно безумие вернулось.

— Чушь! Не верю! Ни единому слову!

И снова набросился на Видальда. Разбил ему нос, губы. Красные брызги летели во все стороны. Правда, раны затягивались чуть ли не на глазах, но Элимер не замечал.

— Это все ты виноват! Ты! Ты отпустил ее!

Видальд покорно сносил его яростное отчаяние, и вскоре руки Элимера обессилели, опустились. Он выдохся в одно мгновение — неожиданно для самого себя. Качнулся назад, прислонился к стволу и, не удержавшись на ногах, сполз на землю. Да так там и остался, закрыв лицо руками и больше не издавая ни звука.

Тьма. Тьма и холод. Скрежет стали. Выпотрошен. Убит. Я нигде. Меня нет. Навсегда нет. Шейра! Не верю… Или… верю?.. Зачем я верю? Шейра… Айсадка моя… Тьма. Холод. Умереть…

Видальд отошел от оливы, присел напротив Элимера. Тот даже не шевельнулся. Будто покойник. Прошел не один час, прежде чем он отнял ладони от лица и открыл веки. В глазах не отражалось ничего. Они казались пустым вместилищем бесконечного ничто.

Видальд быстрым движением руки провел по своему лицу. Тут же под глазом возник синяк, а нос и нижняя губа распухли. Впрочем, Элимер не заметил и этого: смотрел в одну точку и по-прежнему не двигался.

— Кхан… — позвал Видальд, но тот не откликнулся.

Тогда он приблизился, коснулся пальцами его лба и, помедлив в сомнениях, прошептал, едва шевеля губами:

— Я даю тебе силы … Плачь. Я даю силы…

Вся боль мира обрушилась на Элимера. Она заполнила душу и даже больше — переполнила. Боли оказалось слишком много. Безмерно, невыносимо много. Она хлынула через край, беспощадная и безграничная. Великий кхан уткнулся лицом в землю и разрыдался, как ребенок — громко, надрывно.

Нескоро его слезы иссякли, а плечи перестали вздрагивать. Когда же это произошло, Видальд дотронулся до его руки и сказал:

— Вставай, кхан. Нам нужно идти.

— Некуда идти, — не поднимая головы, прохрипел Элимер. — Больше ничего нет. Все неважно. Мы с Аданэем… Как похоже… А я думал: он слаб, раз не сумел… бороться. А теперь понимаю. Понимаю его. Мы оба всех потеряли.

— Вставай! — прикрикнул Видальд и дернул за рукав. — Это твой брат всех потерял, с него и впрямь никакого спроса. Но ты? У тебя остался Таерис. Твой сын, помнишь?

Элимер вздрогнул и подался вперед.

— Таерис! Он жив? Ты что-то знаешь?

— Жив, — усталым голосом ответил Видальд. — Поэтому поднимайся. Идем искать твоего сына.

— Но… куда? Где искать? Как найти?

Он схватился за голову и застонал.

— Иногда нужно просто подняться и сделать хотя бы шаг, — сказал Видальд. — А там видно будет. Давай же, сожри тебя Ханке!

Элимер послушался. Покачиваясь, встал на ноги, нетвердой походкой приблизился к лошади и зарылся лицом в ее гриву.

— Залезай в седло. Сейчас, — приказал Видальд.

Элимер снова подчинился.

— Вот и хорошо, — пробормотал воин, запрыгивая на своего коня. — Теперь поехали.

День сменился вечером, а вечер — ночью. Видальд не позволил Элимеру остановиться, пока тот, вымотавшись, не заснул прямо в седле. Лишь тогда придержал коней и, расстелив плащ на земле, разбудил, показал, куда перебраться. Сам просидел рядом до рассвета. Наутро протянул флягу с водой и, подождав, пока кхан напьется, чуть ли не силой заставил его прожевать кусок ржаной лепешки.

Элимер заговорил только на исходе второго дня пути. Покосился на его лицо и спросил:

— Это я тебя так?

— Нет, — фыркнул Видальд. — Я сам себе рожу разукрасил. Решил, так красивше будет.

— Извини… Зря тебя винил… Сам во всем виноват. Если бы не я… если бы не мое безумие… она не убежала бы, не погибла… Это я ее убил…

— Хватит, — отрезал Видальд. — В твоей столице тоже тряслась земля. Шейра могла умереть и там.

Элимер промолчал. Опустил голову, ссутулился в седле, предоставив Видальду выбирать путь. Следующий вопрос задал уже посреди ночи:

— А куда мы едем?

— К твоему сыну.

— Мы даже не знаем, где он…

— Я знаю.

Элимер оживился.

— Что?

— Он у Айи. Помнишь такую? Вчера она ушла из той деревни и теперь идет в Инзар.

— Правда?

— Уверен.

Элимер выпрямился в седле, но минутное оживление тут же прошло. Он снова сгорбился.

— Но Айя… одна, с моим маленьким сыном? Разве она доберется?

— Да. Разбойники сходят с ее пути. А случайные попутчики помогают.

На лице Элимера отразилось подозрение, он пристально посмотрел на Видальда.

— Откуда ты вообще это знаешь? Как все это делаешь? Ты же говорил, будто слабенький колдун. Уже не верится…

Видальд поморщился.

— Не думал, что в своем горе ты это заметишь… Недооценил … Что ж, — он помедлил и криво усмехнулся. — Красоваться лишний раз не хотел, вот и слукавил. Но раз уж ты все равно раскусил… Ладно: не намного слабее Таркхина… Ты это, извиняй… Врать, оно, конечно, нехорошо, но уж больно не хотелось мне колдуном заделаться. Не люблю я это, говорил же.

— Помоги найти сына, и я тебе все прощу! — воскликнул Элимер.

— Э, кхан, а я, по-твоему, что сейчас делаю?

— Зачем ты упорно зовешь меня кханом? — тихо спросил он. — Какой из меня кхан? Тем более сейчас...

— Сейчас никакой, это верно. Но придется снова им стать. Таерис должен быть сыном правителя, а не бродяги. Так что приходи в себя. Вернешь его, вернешь свою страну заново. А вот после этого можешь страдать, сколько угодно — слова не скажу.

— Вернуть страну? Думаешь, стоит мне появиться, и все падут ниц? И раньше-то мятежи были, а теперь… — так и не закончив фразу, он махнул рукой.

— Раньше меня с тобой не было. Ну, настоящего меня, наделенного некоторыми…хм… силами.

Элимер в сомнении глянул на Видальда и снова спросил:

— Кто ты все-таки такой?

— Надоел ты! — нимало не смущаясь, ответил тот. — Просто колдун, хоть и неслабый.

Элимер не знал, верить ли этим словам, но расспрашивать и дальше не было сил. Только остатки воли помогали держаться в седле. Перед мысленным взором стоял образ Шейры. Ее светлые, с позолотой, волосы, серые глаза, наивная и такая искренняя улыбка. В памяти проносились все дни, начиная с первой встречи. Слова, взгляды, ласки...

Захотелось сползти с коня, упасть на землю и завыть. Элимер сдержал порыв. Видальд был прав: еще есть для кого и ради чего жить.

* * *

Была ночь после разбойничьего налета. Наверное, им совсем нечем было поживиться, раз они позарились на рыбацкую деревушку. Аданэй в тот день ушел дальше по побережью, собирая раковины, вот и застал только последствия: разрушенные или сожженные хижины, украденные лодки, похороненные тела.

В разоренной деревне задержались несколько рыбаков из выживших, проверяя, можно ли что-то забрать с собой.

— Уходим пока к соседям, — буркнул рябой старик, имени которого Аданэй не помнил.

— Мне с вами?

— Нет. Ты не нужен. И без тебя им теперь сколько ртов…

И Аданэй остался. Посреди обезлюдевшего мертвого селения. Выл ветер, трепал брошенные сети, гнал по небу облака.

Тогда и пришло понимание: пора. Недавно он простился с Элимером, теперь рыбаки, которые приютили, простились с ним. Это знак. Сам мир подталкивает к морю, а жизнь — к смерти. Пора. В этот раз волны примут его, не отвергнут.

Он дождался ночи. Ночью надежнее. Сложнее выплыть, если страх вдруг возьмет свое. И побрел по побережью к торчащему вдали скальному утесу. С высоты вернее.

Он споткнулся о чье-то тело и, перелетев через него, упал, процарапав щекой и коленками шершавую гальку. Позади раздался писк. Аданэй обернулся, прижимая ладонь к саднящей скуле. В свете полумесяца на него смотрел мальчишка лет четырех. Оборванный, зареванный. Как он здесь оказался? Сбежал от разбойничьего налета? Хотя Аданэй не помнил его в деревне. Но не то чтобы он вообще рассматривал местных ребятишек.

— Откуда ты? — спросил Аданэй. — Как тебя зовут?

— Тавир, — прокартавил мальчишка. — Я потерялся…

Аданэй оглянулся на утес. Тот все так же чернел на фоне неба, манил... Одно усилие, один бросок — и море примет.

— Я пить хочу… — Тавир громко шмыгнул носом.

Аданэй закрыл глаза, внутри что-то глухо заныло — кажется, от осознания, что боль продлится дольше, чем он рассчитывал. Но бросить его тут было все равно что убить… А чужих смертей с него уже и так довольно. Он снова посмотрел на море. Оно никуда не денется.

— Идем, — глухо сказал он и взял мальчишку за руку.

— Куда?

— Поищем твой дом, Тавир. И воду.

Они медленно побрели назад, прочь от утеса, мимо разрушенной деревни и дальше, к соседям, куда ушли выжившие. Аданэй еще не знал, что возвращать Тавира уже некуда. И некому. Вот они и шли по пустому берегу. Иллирин все еще лежал в руинах, море по-прежнему шумело, темное и терпеливое.

Оно подождет.