После тебя начинается сон (гет)

Сбой случился не ночью.

В этом было что-то особенно подлое: день уже почти закончился, Министерство устало, но еще не признало этого вслух. Гермиона сидела у себя в кабинете в начале шестого. За стеклом проходили последние сотрудники, Пирс кому-то тихо объяснял порядок выдачи у архива, на столе лежали три папки — комиссия, Мунго, внутренний контур по частным фондам, — и все выглядело почти терпимо.

Она потянулась за чашкой, и запах чернил вдруг сменился.

Железом.

Сыростью.

Камнем.

Гермиона замерла. Чашка осталась у нее в руке, но пальцы уже не чувствовали тепла. Перед глазами проступила не темнота, а слишком ясная, слишком близкая фактура: край стола, чужая палочка, влажный камень, то жуткое внутреннее сжатие, когда тело узнает место раньше разума.

Она успела поставить чашку обратно.

Потом воздух исчез.

Когда Гермиона открыла глаза, над ней был белый потолок — ровный, чистый, чужой.

Не ее спальня.

Мунго.

Точнее, одно из закрытых наблюдательных крыльев при Министерстве. Здесь всегда пахло одинаково: успокаивающими зельями, отбеленными простынями и тем особым видом безопасности, от которого хотелось немедленно встать и уйти.

— Не дергайтесь, — сказал незнакомый женский голос.

Гермиона повернула голову.

Молодая целительница стояла у столика рядом с кроватью. Светлые волосы были собраны слишком туго; перед ней лежал записывающий пергамент, флакон восстанавливающего зелья и стакан воды.

— У вас был магический обвал на фоне истощения, — сказала она. — Ничего критического, если не считать того, что, судя по анализу, вы уже неделю живете на кофе, злости и дурных решениях.

Гермиона закрыла глаза.

— Очаровательно.

— Мне сказали, вы оцените прямоту.

Это мог сказать только Крейн.

Разумеется.

Гермиона открыла глаза и села слишком резко. Мир качнулся, но уже не страшно — просто напомнил, что тело все еще существует и ему не нравится, когда его вычеркивают из плана дня.

— Сколько времени?

— Почти восемь.

Она уставилась на целительницу.

— Я была без сознания три часа?

— Нет. Около двадцати минут. Остальное время вы очень убедительно спорили с тем, что вам нужен покой.

Это уже больше походило на правду.

— Кто знает?

Целительница взглянула в записи.

— Ваш непосредственный коллега. И еще один мужчина с очень усталым лицом хотел войти, но ему объяснили, что к вам никого.

Крейн. Гарри. Может быть, оба.

— Хорошо, — сказала Гермиона.

— Нет, — ответила целительница. — Но поправимо.

Она проверила пульс, сунула Гермионе в руку стакан воды и вышла достаточно быстро, чтобы не назвать это сочувствием.

Палата осталась тихой.

Белые стены. Узкое окно. Вечер за стеклом уже уходил в дождевую темноту. Кресло у стены. На подоконнике — пустой пузырек из-под восстанавливающего зелья. Все чужое. Все безопасное. Все рассчитанное на то, чтобы человек не имел оснований сопротивляться.

Гермиона сделала глоток воды и только тогда заметила, что рука все еще слегка дрожит.

От злости.

От стыда.

От того, как по-глупому просто тело взяло и выключило ее посреди собственного кабинета.

В дверь тихо постучали.

Она не успела ответить, когда дверь уже открылась.

Драко вошел без спешки, закрыл за собой дверь и остановился у порога. На нем все еще была рабочая мантия; ворот рубашки чуть ослаблен, волосы темнее обычного от дождя, лицо — не больное, а вымотанное до той сухой неподвижности, за которой обычно уже ничего не спрашивают.

Гермиона уставилась на него.

— Нет.

Он чуть сдвинул брови.

— Что именно «нет»?

— Ты не должен быть здесь.

— Я уже здесь.

Не оправдание. Не объяснение, кто пустил, почему он узнал и как прошел через защиту.

Просто факт.

Гермиона отвела взгляд к окну.

— Кто тебя пустил?

— Никто не пытался остановить достаточно убедительно.

Это прозвучало почти сухо. Почти по-старому. И на секунду от этого стало легче.

Он подошел ближе, но не к кровати — к креслу у стены. Остановился рядом с ним и вопросительно посмотрел на нее.

Гермиона кивнула.

Он сел.

Между ними осталось расстояние. Палата была небольшая, но это расстояние все равно держалось — выстроенное, трудное, нужное.

Некоторое время они молчали. Не потому, что им нечего было сказать. Потому что оба слишком хорошо понимали, какие слова в этой комнате будут лишними.

— Это не было драматично, если тебе интересно, — сказала Гермиона наконец. — Я просто почти грохнулась у себя в кабинете.

Драко посмотрел на стакан воды в ее руке.

— Конечно.

— Не веришь?

— Верю. Поэтому это и худший вариант.

Она почти усмехнулась.

— Почему?

— Катастрофы хотя бы выглядят честно.

Палата снова погрузилась в тишину.

Гермиона сделала еще глоток. Вода была прохладной, с привкусом лечебных зелий. Драко сидел в кресле очень прямо, но руки у него лежали на коленях без обычного напряженного контроля. В белой комнате его броня работала хуже обычного, и от этого она раздражала сильнее.

— Крейн тебя пустил? — спросила Гермиона.

— Не совсем.

— Что это значит?

Он перевел взгляд на окно.

— Это значит, что он сначала сказал «нет». Потом посмотрел на меня еще раз. Потом сообщил, что если я заставлю тебя говорить о работе или о снах, он выкинет меня в коридор сам.

Гермиона прикрыла глаза.

Разумеется.

— Очаровательно.

— Да.

Снова молчание.

Не неловкое. Хуже — слишком пригодное для них двоих.

Дождь тихо постукивал в стекло. Из коридора иногда доносились шаги. Где-то далеко хлопнула дверь. Белый свет над кроватью делал все чересчур явным: ее бледность, его усталость, то, как она держит стакан обеими руками, будто это могло удержать ее в настоящем.

— Ты не спросишь? — сказала Гермиона.

— О чем?

— Что именно случилось.

Драко посмотрел на нее спокойно.

— Я знаю, что случилось. Тебя выкинуло в день. Этого достаточно.

Она смотрела на него дольше, чем следовало.

Потом отвела глаза.

Он не требовал деталей. Не вытаскивал из нее подвал второй раз, чтобы доказать, что имеет право сидеть рядом. Не превращал ее срыв в доступ. Просто признавал факт и оставался в кресле.

Гермиона поставила стакан на столик.

— Ты выглядишь хуже меня.

Он чуть приподнял бровь.

— Смелое заявление.

— Это не шутка.

— Я знаю.

— Тогда почему пришел?

Ответа он не дал сразу. Опустил взгляд на свои руки. Потом снова поднял.

— Потому что не мог не прийти.

Без украшения.

Без «беспокоился».

Без «решил проверить».

Без тех слов, которые можно было бы сразу отбросить как слишком теплые.

Гермиона почувствовала, как пересохло горло.

— Это плохая причина.

— Да.

— Тогда зачем ты произносишь ее вслух?

Он почти усмехнулся.

— Потому что ты задала плохой вопрос.

Она закрыла глаза на секунду.

Не признаниями все рушилось. И не прикосновениями. А тем, что он все еще мог ответить ей сухо, почти резко, и этим не оттолкнуть, а удержать.

Драко встал первым.

Гермиона напряглась.

— Что?

— У тебя рука дрожит.

— И?

— И ты уже третий раз берешься за стакан и не пьешь.

Он подошел к столику, налил ей воды из кувшина у стены и подвинул стакан ближе.

Тот самый жест.

Только теперь не в кабинете, а в Мунго, под белым светом, после обвала среди дня. Гермиона взяла стакан сразу, лишь бы не смотреть на его пальцы.

Все равно посмотрела.

Длинные. Чуть напряженные. На костяшке правой руки — едва заметная светлая линия, которую она раньше не видела. Откуда? Когда? Почему именно сейчас это вообще имеет значение?

Она сделала глоток.

— Спасибо.

Он вернулся в кресло.

— Не благодари меня за воду, Грейнджер. Это унизительно.

— Для тебя или для меня?

— Для обоих.

Почти шутка, которой не было. Просто способ пережить лишнюю мягкость и не уничтожить ее до конца.

Гермиона опустила взгляд на одеяло. Белое, жесткое, слишком больничное.

— Я ненавижу Мунго.

— Знаю.

— Нет, не знаешь.

— Верно. — Он чуть наклонил голову. — Тогда расскажи не мне. Комнате. Я послушаю со стороны.

Это было сказано так сухо, что она все-таки коротко выдохнула — почти смехом, но не совсем.

Потом сказала, прежде чем успела решить, стоит ли:

— Тут всегда пахнет так, будто тебя заранее простили за слабость.

Драко молчал несколько секунд.

— Ужасный запах.

Она подняла на него глаза.

Он сидел в кресле, уставший, с мокрым краем мантии и лицом, которое сейчас почти не защищалось холодностью. И говорил с ней о запахе Мунго так, будто это был не каприз, а точное описание мира.

У Гермионы заболело в груди — не там, где лежал подвал.

В другом месте.

— Ты спал? — спросила она.

Он посмотрел с легким раздражением.

— Это заразно?

— Что?

— Вопросы не по делу.

— Я серьезно.

— Немного.

— Это не ответ.

— Другого нет.

Она кивнула. Для него это и был честный ответ. Любой более заботливо развернутый вариант прозвучал бы почти как признание, к которому они не готовы.

Некоторое время они просто сидели.

Белая палата. Дождь. Стакан воды. Его мокрые манжеты. Ее босые ступни под больничным одеялом.

Никакого общего сна. Никакого нового документа. Никакого маршрута. Только два человека в плохом состоянии и комната, в которой не получалось сделать вид, что присутствие другого ничего не меняет.

Гермиона вдруг поняла, что не хочет, чтобы он уходил первым.

Мысль пришла тихо и сразу вызвала злость.

Нет.

Слишком рано.

Слишком похоже на потребность.

Она резко поставила стакан на столик. Звук вышел громче, чем нужно.

Драко поднял голову.

— Что?

— Ничего.

— Ложь.

— Не начинай.

Он смотрел на нее дольше обычного. Потом очень спокойно сказал:

— Я не начинаю. Я просто здесь.

Те же слова, что в подвале.

Только теперь они не означали бессилие.

Гермиона отвернулась к окну, потому что смотреть на него стало трудно.

— Ты не должен так говорить.

— Как?

— Как будто этого достаточно.

Он не ответил.

Дверь открылась, и в палату заглянула та же молодая целительница. Сначала посмотрела на Гермиону. Потом на Драко. Потом сделала вид, что ее интересует только пузырек с зельем на столике.

— Через десять минут я вас выпишу, — сказала она. — Если пациентка перестанет делать вид, что не нуждается в отдыхе хотя бы полсуток.

— Она не перестанет, — сказал Драко.

Гермиона резко повернула голову.

Целительница, к ее чести, сдержала лицо.

— Тогда я напишу это в рекомендациях крупнее.

Она исчезла.

Палата снова стала тихой.

Гермиона посмотрела на Драко так, будто сейчас скажет что-то очень злое.

Не сказала.

Он уже понял.

— Извини, — сказал он через секунду.

Она моргнула.

— Что?

— Я не должен был отвечать за тебя.

Слова были слишком точными, чтобы их можно было отбросить.

Это касалось не только палаты.

Гермиона медленно опустила взгляд.

— Да, — сказала она. — Но спасибо, что заметил.

Он кивнул.

Маленькая пауза легла между ними не как разрыв, а как новая граница. После комнаты Нотта. После подвала. После всего, что они уже успели увидеть друг в друге без разрешения.

Не заговорить за другого.

Не присвоить чужую слабость.

Не сделать из заботы новую форму власти.

Гермиона не заплакала. Только сказала в сторону окна:

— Я выйду через пять минут.

— Хорошо.

— Ты можешь не ждать.

— Могу.

Пауза.

— Но подожду.

Слезы подступили не к глазам, а куда-то ниже, туда, где за последние недели накопилось слишком много непрожитого.

Гермиона стиснула пальцы на краю одеяла.

— Малфой.

— Да?

— Помолчи.

— Хорошо.

Он замолчал сразу.

И в этой тишине, под дождем, под белым светом, в палате, где пахло так, будто слабость заранее внесли в протокол и простили, Гермиона впервые за много дней позволила лицу немного устать.

Совсем немного.

Не потому, что он мог ее спасти. Не потому, что понял бы все правильно. А потому, что сидел рядом и не трогал то, к чему сейчас нельзя было прикасаться.

Когда целительница вернулась, Гермиона уже стояла у кровати — снова в туфлях, с собранными волосами и тем лицом, которое почти сходило за нормальное.

Драко взял ее сумку раньше, чем она успела потянуться.

Гермиона посмотрела на него.

Он сразу понял.

И сразу отдал.

Вот так.

Без спора. Без заботливой настойчивости. Без того опасного права, которое люди иногда называют помощью.

Они вышли из палаты вместе и всю дорогу до бокового выхода Мунго почти не говорили.

Только у дверей, где ночь пахла мокрым камнем, дождем и городом, Гермиона сказала:

— До завтра.

Слишком просто. Слишком буднично. Почти смешно после всего, что теперь лежало между ними.

Драко посмотрел на нее долго.

Потом кивнул.

— До завтра.

И ушел первым.

Гермиона стояла под навесом еще несколько секунд, глядя ему вслед. Не окликнула. Только поправила ремень сумки на плече — той самой сумки, которую он минуту назад вернул ей без спора, — и поняла, что кое-что между ними изменилось не во сне.

В белой палате.

При свете, который ничего не скрывал.