Гарри Поттер не прощает ошибок (джен)

Тишина над поляной стала плотной, как стена древней крепости, — её можно было не только слышать, но и почти осязать кожей. Луна висела прямо над чёрным дубом, и её свет больше не казался серебряным или холодным — он стал белым, почти прозрачным, и в этой болезненной белизне чувствовалась чужая магия, которая просачивалась из точки разрыва, как вода через трещину в плотине. Я стоял в центре круга, сжимая артефакт-стабилизатор так сильно, что его грани впивались в ладонь, но боли не чувствовал. Позади меня замерли Гарри, Рон и Гермиона — я ощущал их присутствие как три тёплых пятна на своей спине, три источника живой, пульсирующей магии, которая текла ко мне, наполняя пустоту, которую я сам в себе создал. Они держались за руки, и их сила была непривычной — тёплой, яркой, почти ослепительной для того, кто привык к холоду и тьме. Я принимал её, перерабатывал в себе, превращал в нечто иное — в холод, в тьму, в пустоту, которая была моим истинным естеством.

Портал передо мной мерцал, как больной глаз, который не может сомкнуться или открыться полностью. Его края пульсировали серебристо-чёрным светом, и я чувствовал, как магия точки разрыва напряжена до предела, как натянутая тетива, готовая разорвать пространство в клочья. Воздух вокруг дрожал, и даже земля под ногами вибрировала — едва заметно, но достаточно, чтобы я понял: портал открыт, и он ждёт.

Я ждал. Волан-де-Морт не заставил себя ждать.

Тень вырвалась из портала не резко, не с треском и вспышкой, как ожидали бы непосвящённые. Она вытекла медленно, плавно, как густая чёрная смола, которая поднимается из трещины в земле, собираясь в знакомый, до боли знакомый силуэт. Высокий, худой, с бледной змеевидной кожей, которая почти светилась в лунном свете. Красные глаза горели в темноте, как два раскалённых угля, в которых не было ни тепла, ни жизни — только холодная, бесконечная злоба и жажда власти. Волан-де-Морт ступил на землю этого мира, и воздух вокруг него замер. Даже ветер, который до этого тихо шелестел в кронах деревьев, вдруг прекратился, будто природа сама затаила дыхание перед лицом древнего зла.

Я смотрел на него. Он смотрел на меня. Но его взгляд на мгновение скользнул дальше, за мою спину, и я почувствовал, как напряжение за моей спиной возросло. Красные глаза сузились — в них мелькнуло узнавание, холодное и мгновенное, как вспышка молнии. Я знал, что он увидел Гарри. И Гарри, который благодаря своему дару понимал змеиный язык, должно быть, расслышал тихое шипение, сорвавшееся с губ Тёмного Лорда — не слова, а скорее утробный звук, смесь удивления и ярости. Но ни Гарри, ни Волан-де-Морт не произнесли ни слова. Взгляд скользнул дальше, и красные глаза снова вернулись ко мне, будто ничего не случилось.

— Джордан, — сказал он на парселтанге, и его голос был ровным, как поверхность мёртвого озера, в котором не отражается даже луна. — Я думал, ты исчез. Растворился в той пустоте, которую носил в себе.

— Я вернулся, — ответил я на том же языке, и шипение змеиной речи заполнило пространство между нами. — Чтобы вернуть тебя. Туда, откуда ты пришёл.

— Ты говоришь на языке змей, — заметил он, и в его голосе не было удивления — только спокойная констатация факта, как будто он отмечал ещё одну деталь в картине, которая постепенно складывалась. — Я не знал, что ты владеешь этим даром. Ты скрывал его от меня.

— Ты многого обо мне не знаешь, — сказал я.

— Вижу, — ответил он, и его красные глаза на мгновение скользнули за мою спину, но он ничего не добавил.

За моей спиной я слышал дыхание Гарри — ровное, спокойное, но я знал, что он понял каждое слово. И он молчал. Не вмешивался. Это был мой разговор.

— Ты пришёл не один, — заметил Волан-де-Морт, и его губы искривились в подобии улыбки — холодной, снисходительной, как у учителя, наблюдающего за ошибками ученика. — Привёл подкрепление. Думаешь, они помогут тебе одолеть меня?

— Они здесь не для того, чтобы сражаться с тобой, — ответил я. — Они здесь, чтобы поддерживать меня. А с тобой буду говорить я.

— Ты всегда был самоуверен, Джордан, — сказал он, и в его голосе не было ни насмешки, ни гнева — только ледяная, абсолютная уверенность в собственном превосходстве. — Но сегодня ты совершил ошибку.

— Какую? — спросил я.

Он не ответил. Вместо этого он поднял руку без палочки — жест, который не требовал ни заклинаний, ни усилий, потому что для него магия была такой же естественной, как дыхание. Тьма потекла из его пальцев медленно, вкрадчиво, как змея, которая не торопится, потому что знает — жертва никуда не денется. Чёрные струи вились вокруг его запястий, сгущаясь в плотные жгуты, и воздух перед ним начал дрожать от концентрации силы, которая не знала преград.

Я не двигался с места. Я стоял с расслабленными плечами и опущенными руками, глядя ему прямо в глаза. Позади меня Гарри, Рон и Гермиона держались за руки, и я чувствовал, как их магия течёт ко мне — тёплая, живая, непривычная после долгих лет, проведённых в обществе Тома и Волан-де-Морта. Я принимал её без сопротивления, перерабатывал в холод, в пустоту, в ту самую защиту, которая уже выросла вокруг меня невидимой, но осязаемой стеной. Гарри, стоявший ближе всех к моей спине, напряжённо следил за каждым движением Волан-де-Морта — я чувствовал это по тому, как его магия пульсировала чуть быстрее, чем у остальных. Он понимал каждое слово, которое мы произносили на змеином языке, но не вмешивался, только сжимал руки Гермионы и Рона крепче.

— Ты не боишься, — сказал Волан-де-Морт, и в его голосе не было вопроса — он констатировал факт, как если бы отмечал погоду. — Это странно.

— Нет, — ответил я, и в этом коротком слове не было ни вызова, ни бравады — только спокойная уверенность человека, который давно перестал бояться.

— Это глупо, — прошипел он, и в его тоне слышалась не насмешка, а скорее лёгкое презрение к тому, кто не понимает своего места.

— Это расчёт, — сказал я, чувствуя, как магия моих спутников наполняет меня, делая устойчивее.

Он атаковал первым. Тёмный шип вырвался из его пальцев быстрее, чем я успел моргнуть, и летел прямо в мою грудь — почти невидимый в лунном свете, он разрезал воздух с тонким, едва слышным свистом, оставляя за собой чёрный, дымящийся след. Я не поднял руку. Я просто шагнул в сторону — плавно, экономно, как учили долгие годы тренировок, — и шип пролетел мимо, ударив в дерево за моей спиной. Кора зашипела, почернела, и ствол покрылся сетью глубоких, тонких трещин, которые тут же начали дымиться, источая запах горелой древесины и древней, разлагающейся магии.

— Быстро, — сказал он, и это было не одобрение, а просто метка на полях его мысленной карты — он запоминал, анализировал, просчитывал.

— Недостаточно быстро, чтобы тебя это волновало, — ответил я, возвращаясь на исходную позицию.

— Посмотрим, — прошипел он и атаковал снова — серией из трёх шипов, пущенных веером, почти без паузы между выстрелами, каждый из которых был нацелен в жизненно важную точку: сердце, горло, голову.

Я ушёл в дым. Моё тело исчезло, превратилось в холодное полупрозрачное облако, парящее над землёй, и его заклинания прошли сквозь меня, не задев — я чувствовал, как они пронзают пустоту, не находя цели, и теряются в ночном воздухе. Я собрался в другом конце поляны, метрах в пяти от него, и дым рассеялся, снова являя мою фигуру. Позади меня Гарри перевёл дыхание — его магия на мгновение дрогнула от облегчения, но он тут же взял себя в руки.

Волан-де-Морт не произнёс ни слова, но я видел, как его красные глаза сузились, когда он узнал собственную технику, обращённую против него. Это не вызвало в нём ни удивления, ни любопытства — только холодное, тяжёлое внимание. Он запомнил это. Он шагнул ближе — один шаг, уверенный, неумолимый, будто время подчинялось только ему. Портал за его спиной дёрнулся, потянул его назад, но он не обратил внимания, лишь слегка качнул плечом, отгоняя чужеродное притяжение, как досадную помеху.

Его аура стала плотнее, тяжелее, почти осязаемой — она давила на воздух, на землю, на меня, и я чувствовал, как под этим давлением магия моих спутников дрогнула. Но они сжали руки крепче — я ощутил, как пальцы Гарри стиснули запястья Рона и Гермионы, — и поток стал ровнее, устойчивее.

— Твоя магия холодная и пустая, — сказал он, разглядывая меня. Больше ни слова о дыме, ни одного вопроса. Только констатация, холодная и точная, как лезвие.

Я не ответил. Он шагнул ещё раз, сокращая расстояние, и его красные глаза впились в мои. Ни тени сомнения, ни трещины в уверенности — только абсолютная, всепоглощающая тьма, которая считала себя вечной.

Он атаковал — не шипом, не заклинанием, а чистым давлением. Чёрная, плотная тьма, похожая на стену средневековой крепости, которая не знает преград, пошла на меня, сминая траву, поднимая сухие листья, выдирая мелкие корешки из земли. Я выставил щит без палочки — просто поднял руку и сконцентрировал в ней всю ту силу, что получал от своих спутников. Щит загудел, засветился тусклым серебром.

Он усилил давление, и я почувствовал, как его тьма вгрызается в мою защиту, ищет трещины, щели, слабые места. Каждая секунда этой борьбы была как час пытки, но щит держался. Позади меня магия троих текла ровнее, укрепляя меня, заполняя те бреши, которые пыталась продавить его сила. Я знал, что они выкладываются по полной — я чувствовал, как тают их силы, как тяжелеет их дыхание, как Гарри стискивает зубы, чтобы не закричать от напряжения, — но они не отпускали.

Волан-де-Морт убрал давление так же внезапно, как начал. Воздух вздохнул с облегчением. Он шагнул ещё ближе — теперь нас разделяли всего два шага. Я видел каждую морщину на его бледном лице, каждый изгиб его змеиных черт, каждую искру в его глазах.

— Твоя защита, — сказал он тихо, почти шепотом, — похожа на ту, что я видел в моём мире. Тот мальчишка. Тоже не боялся.

Я не ответил. Вместо этого я атаковал — но не грубым напором, а тонкой, почти невесомой струной тьмы, которую пустил не в его щит, а вокруг него, в самую сердцевину его защиты, туда, где его магия была уязвима. Моя тьма не давила — она струилась, переливалась, искала брешь, и когда нашла, то скользнула внутрь, заставив его щит задрожать не от удара, а от тонкого, пронзительного резонанса. В этот момент его щит запел — высоко, тонко, как лопнувшая струна, — и рассыпался на тысячи серебристых осколков, которые тут же погасли в ночном воздухе.

Он отступил на шаг. Портал за его спиной загудел громче, но он не обернулся — он смотрел только на меня. В его красных глазах промелькнуло что-то — не страх, не удивление, а тяжёлое, давящее узнавание. Он не произнёс ни слова, но я чувствовал, как его магия сжимается, готовясь к решающему удару.

— Ты, — наконец прошипел он, и это слово вместило в себя всё: и злость, и подозрение, и холодную, расчётливую ярость.

— Я тот, кто отправит тебя домой, — сказал я, и в этот момент портал за его спиной дёрнулся с такой силой, что Волан-де-Морт пошатнулся. Его ноги начали скользить по земле, но он устоял.

Он выбросил вперёд левую руку, и из его пальцев вырвалась плеть из чёрного пламени. Она хлестнула по воздуху, рассекая пространство, и я едва успел нырнуть под неё, чувствуя, как жар обжигает волосы на затылке. Плеть ударила в землю позади меня, и трава вспыхнула мгновенно, оставив глубокий, оплавленный ров.

Он не сказал ни слова, только его красные глаза горели всё ярче. Из его пальцев вылетели сразу четыре тёмных копья, разлетевшись веером и окружая меня со всех сторон. Я присел, пропуская два верхних копья над головой, и одновременно выбросил руку в сторону, выпуская тонкую нить тьмы, которая перехватила третье копьё и отбросила его. Четвёртое я остановил взглядом — сконцентрировав волю, заставил его замереть в воздухе и рассыпаться в чёрную пыль.

Волан-де-Морт поднял обе руки над головой. Тьма, клубившаяся вокруг него, начала собираться в огромный вращающийся шар — размером с человеческую голову, потом с бочку, потом с небольшую повозку. Воздух задрожал, и я почувствовал, как магия позади меня дрогнула — Гарри, Рон и Гермиона ощутили эту силу. Гарри стиснул зубы, его лицо побледнело, но он не разжал рук.

Я видел, как шар начал расти, как от него потянулись чёрные щупальца, которые тянулись ко мне, к земле, к деревьям. Трава под ними увядала мгновенно, кора покрывалась трещинами, и даже камни начинали крошиться. Одно из щупалец коснулось старого дуба на краю поляны, и дерево рухнуло, превратившись в труху за несколько секунд.

Я не стал защищаться — я атаковал. Тьма вырвалась из меня тысячей тонких нитей, которые устремились навстречу щупальцам, обвили их, сжали — и разорвали. Шар дёрнулся, потерял форму, и я, сложив пальцы в сложный жест, послал в его центр острый сгусток чистой пустоты.

Шар лопнул. Взрывная волна отбросила меня на несколько шагов назад. Я устоял, согнув колени, и услышал, как за моей спиной Рон вскрикнул, а Гермиона что-то тихо прошептала.

— Теперь кто-то смог, — сказал я, выпрямляясь.

Волан-де-Морт молчал. Он просто смотрел на меня, и в его глазах не было изумления — только холодная, всепоглощающая тьма, которая вдруг встретила равную.

Он не ответил — ответом стала новая волна атаки, и на этот раз его магия обрушилась на меня с той бешеной, почти неконтролируемой яростью, которая рождается только у тех, кто привык побеждать и вдруг встретил сопротивление. Десятки тёмных шипов вылетали из его пальцев один за другим, не оставляя мне ни секунды на передышку — они не летели прямо, как обычные заклинания, а изгибались в воздухе, облетали меня сзади, били снизу, сверху, с боков, пронзая пространство с разных направлений и создавая вокруг меня настоящую клетку из смерти. Воздух наполнился свистом и чёрными вспышками, каждый шип тянул за собой дымный шлейф, и земля под моими ногами покрывалась глубокими, оплавленными бороздами от тех ударов, которые я едва успевал отклонять.

Я уходил от них в дым — моё тело рассыпалось холодным полупрозрачным облаком, появлялось на мгновение в одной точке поляны и снова исчезало, перетекая в другое место. Я не пытался отражать эту лавину — это было бы бессмысленно. Я просто был там, где его шипы не могли меня достать. И когда очередной шип всё же задел моё плечо — слишком быстро, слишком неожиданно, чтобы уклониться, — я не позволил ему разорвать плоть. Вместо этого я впитал его тьму, превратив чужую атаку в дополнительную силу, которая на секунду обожгла вены холодным жаром и тут же утихла, поглощённая пустотой.

Волан-де-Морт не произнёс ни слова, но я видел, как его красные глаза вспыхнули — он заметил, что его проклятие исчезло во мне. Это не вызвало у него ни удивления, ни злобы. Только холодное, тяжёлое внимание.

— Ты впитываешь мою силу, — сказал он ровно. — Крадёшь и используешь.

— Война не знает подлости, — ответил я, появляясь в трёх метрах слева от него. — Есть только победа и поражение.

Он развернулся мгновенно, и из его пальцев вырвалась не череда шипов, а целая стена чёрного огня — плотная, непроницаемая, она пошла на меня, сжигая воздух, испепеляя всё на своём пути. Трава под ней вспыхивала и превращалась в пепел ещё до того, как пламя касалось её, а камни начинали плавиться, шипя и лопаясь. Я не стал уходить в сторону — я шагнул прямо в огонь, позволив ему обжечь мою мантию, но не мою кожу. В тот же миг я покрыл себя тончайшим слоем пустоты — той самой, что жила внутри меня, — и она гасила пламя быстрее, чем оно успевало коснуться тела. Края моей мантии тлели, осыпались чёрным пеплом, но я шёл вперёд, не ускоряясь и не замедляясь, глядя прямо в его горящие глаза.

Когда я вышел из огня, моя мантия висела на мне лохмотьями, ткань была изъедена чужим пламенем, и я чувствовал холод ночного воздуха на открытых участках кожи. Я остановился, закрыл глаза на секунду и протянул руку в сторону. Тьма, которая текла внутри меня — не та, что атаковала и защищала, а та, что была самой моей сутью, — вырвалась из пальцев плотным, тягучим облаком. Она не ударила, не обвила противника. Она собралась в воздухе передо мной, приняла форму, обтекла моё тело мягко, как вторая кожа. Новая мантия — чёрная, глубже безлунной ночи, без единой складки, без единого изъяна — опустилась на мои плечи, скрывая следы огня. В ней не отражался даже лунный свет.

Волан-де-Морт замер. Его красные глаза смотрели на новую мантию, сотканную из тьмы. Он не произнёс ни слова, только его губы сжались в тонкую линию. В его лице не было страха — только холодное, давящее любопытство, смешанное с той древней злобой, которая годами копилась в его выжженной душе.

— Что ты такое? — спросил он негромко. — Не человек. Не маг. Пустота в облике.

— Я тот, кто отправит тебя домой, — сказал я.

Портал за его спиной снова дёрнулся — сильнее, чем прежде, — и Волан-де-Морт невольно сделал шаг назад. Он не закричал. Он просто сжал зубы и вцепился в воздух, будто сама реальность была его противником.

А затем он выпустил ментальную атаку — легилименцию, усиленную во много раз, такую мощную, что воздух между нами заискрился, а в ушах зазвенело от невидимого давления. Я почувствовал, как его сознание врезалось в моё, пытаясь пробить защиту, найти страхи, воспоминания, слабые места — любую щель, через которую можно проникнуть внутрь. Я не стал блокировать. Я распахнул своё сознание настежь и показал ему ровно то, что он должен был увидеть: пустоту. Бесконечную, холодную, абсолютную пустоту, в которой нет ничего — ни надежды, ни отчаяния, ни боли, ни радости, ни прошлого, ни будущего. Только тьма. Только безмолвие. Только забвение, которое ждёт всех.

Он провалился в неё на долю секунды — и этого хватило. Его ментальный удар откатился назад, ударив по нему самому. Волан-де-Морт пошатнулся, прижав руку к виску. Из носа потекла тонкая струйка чёрной крови. Он стёр её тыльной стороной ладони, даже не взглянув.

— Пустота, — прошептал он. — У тебя внутри пустота. Холоднее смерти.

— Давно, — сказал я, и это было всё, что я мог сказать.

Он выпрямился. Его лицо исказила холодная ярость — не та, что кричит и мечется, а та, что застывает, как лёд, и становится страшнее любого крика. Он поднял обе руки, и тьма, окружавшая нас весь бой, начала собираться в его ладонях — сжиматься, уплотняться, превращаться в два огромных чёрных клинка. Они были длинными, изогнутыми, с рукоятями, сплетёнными из его собственной магии, и на их лезвиях не отражался даже лунный свет. Ни слова. Только красные глаза, которые горели всё ярче.

Он бросился на меня — не маг, а фехтовальщик, не стратег, а берсерк, не ожидающий пощады и не дающий её.

Я не стал отступать. Я создал такие же клинки из своей тьмы — они выросли из моих пальцев, холодные, острее любого меча, и в моих руках они казались продолжением моих костей, моей воли. Мы сошлись в ближнем бою. Клинки звенели, сталкиваясь в воздухе, высекая снопы чёрных искр, которые падали на выжженную землю и оставляли на ней дымящиеся следы. Волан-де-Морт атаковал яростно, с опытом, который нарабатывался десятилетиями, но я был быстрее. Я не парировал — я уклонялся, скользил, перетекал из одной стойки в другую, нанося удары в те промежутки, когда он открывался. Я не давил — я резал, колол, уходил, возвращался, заставляя его защищаться там, где он привык только атаковать.

— Ты обучен, — прорычал он, отбивая мой выпад с такой силой, что его клинок зазвенел как натянутая струна. — Этому не учат в школах.

— У меня был хороший учитель, — сказал я, и в этот момент мой клинок проскользнул мимо его защиты и чиркнул по его плечу — неглубоко, но достаточно, чтобы чёрная кровь брызнула на землю, шипя, как кислота.

Волан-де-Морт взвыл — не от боли, а от ярости, которую он больше не мог сдерживать. Он отступил, и его клинки рассыпались в воздухе, не выдержав его эмоций. Он смотрел на свою рану, затем на меня, и его лицо побелело ещё сильнее, стало похожим на маску смерти — белую, неподвижную, с красными глазами, которые горели всё ярче.

— Никто не ранил меня много лет, — сказал он, и в его голосе прозвучало неверие.

— Бывает впервые, — сказал я, позволяя своим клинкам исчезнуть, и встал в нейтральную стойку.

Он сжал кулаки. Он не спрашивал, кто меня учил. Он не спрашивал, кто я. Он просто смотрел, и вся его древняя, выжженная тьма кипела вокруг него, готовая к последнему, решающему удару.

Волан-де-Морт отступил на шаг, и его красные глаза впились в меня с новой, почти болезненной интенсивностью. Портал за его спиной загудел громче, его край начал мерцать серебряным светом, притягивая Тёмного Лорда, но он всё ещё стоял, вцепившись в реальность этого мира невидимыми когтями. Его аура полыхнула в последний раз — ослепительно, отчаянно, — и на мгновение портал отступил, будто испугавшись.

— Твои движения… твоя манера… — прошипел он, и в его голосе впервые за всю дуэль прозвучало что-то, похожее на сомнение. — Они знакомы.

— Может быть, ты ошибся, — сказал я, опуская руки и глядя на него без страха.

— Я не ошибаюсь, — ответил он, и в его голосе послышалась злость на самого себя. — Но ты… кто ты?

— Я тот, кто отправит тебя домой, — сказал я.

В этот момент портал за его спиной дёрнулся с такой силой, что Волан-де-Морт пошатнулся. Его ноги скользнули по земле, оставляя глубокие борозды в спёкшейся грязи. Он устоял, но я видел, как его плечи напряглись — он боролся не со мной, а с самой магией точки разрыва.

— Ты заплатишь, — прошипел он, и это было не обещание, а просто констатация, холодная и твёрдая, как приговор. — Клянусь своей магией.

Он не кричал. Он не метался. Его голос был ровным, но в нём слышалась такая глубина угрозы, что даже воздух задрожал.

Позади меня Гарри, Рон и Гермиона всё ещё держались за руки, и их магия текла ко мне — уже не ровным потоком, а слабой, прерывистой струйкой. Я чувствовал, как они выдохлись, как их силы на исходе, но они не отпускали. Гарри смотрел на Волан-де-Морта с выражением, в котором смешивались старая ненависть и что-то похожее на жалость. Он понимал каждое слово на змеином языке, но молчал.

Волан-де-Морт собрал последние силы — я видел это по тому, как его магия сжалась, будто умирающий зверь перед последним прыжком. Его бледные пальцы дрожали от перенапряжения, но он не опускал руку. Красные глаза вспыхнули ярче, чем когда-либо, и в них горело уже не просто желание убить — там была одержимость, граничащая с безумием. Воздух вокруг него сгустился, потемнел, и даже лунный свет, который ещё секунду назад заливал поляну, начал гаснуть, будто кто-то медленно выкручивал фитиль.

Позади меня магия моих спутников почти иссякла. Я чувствовал это по тому, как тяжело дышит Рон, как побелели костяшки Гарри, как Гермиона закусила губу до крови. Но они не разжали рук. Их упрямство давало мне те последние капли силы, которые удерживали меня на ногах.

Чёрный сгусток пульсировал между пальцев Волан-де-Морта — плотный, тяжёлый, он вбирал в себя всё, что осталось от его древней, выжженной магии. Я приготовился. Я знал, что это будет последний удар.

— Я узнаю тебя, — прошипел он, и его голос сорвался на шёпот, в котором слышалась и ярость, и какое-то болезненное узнавание. — Твою магию. Твои движения. Твой холод. Я найду, кто ты.

— Ищи, — сказал я, глядя ему в глаза. — Это не поможет тебе.

Он разжал пальцы, и проклятие рванулось вперёд.

Магия Волан-де-Морта сжалась в точку — я видел этот чёрный, пульсирующий сгусток тьмы, который висел между его пальцев, набирая мощь, вбирая в себя всё, что осталось от его древней, выжженной силы. Потом он разжал пальцы, и она ударила.

Это было не Круциатус, не Авада Кедавра, не то проклятие, которое я когда-либо видел. Что-то новое, что-то, что он приберёг для самого страшного врага. Чёрное, плотное, как смола, оно кипело и пузырилось в воздухе, оставляя за собой дымящийся след. Тяжёлое, как свинец, оно давило на пространство, заставляя его гнуться и трещать. Проклятие летело не быстро — оно двигалось с той страшной, неотвратимой медлительностью, которая хуже любой скорости, потому что не оставляет времени на уклонение.

Я выставил щит. Тьма вырвалась из моей руки серебристой стеной — потемневшей, уставшей, но всё ещё живой. Она встала между мной и проклятием, и я почувствовал, как чёрная смола ударила в неё с такой силой, что мои колени согнулись под тяжестью. Я стиснул зубы и выпрямился. Щит держался. Я вливал в него всё, что у меня оставалось — остатки магии Гарри, Рона и Гермионы, свою собственную тьму, превращённую в защиту. Щит вибрировал, стонал под натиском, но держался.

Секунды тянулись как часы. Я слышал, как бьётся моё сердце — ровно, спокойно, без паники. Как дышат за моей спиной трое — прерывисто, тяжело, на грани. Как где-то в лесу кричит сова, не понимая, что происходит на этой поляне.

Но трещина побежала по поверхности щита — тонкая, почти незаметная, как волосок на стекле. Я увидел её краем глаза, почувствовал, как сквозь неё просачивается холод проклятия. Трещина росла, ветвилась, покрывала щит паутиной. Щит лопнул. Я услышал этот звук — высокий, пронзительный, как звон разбитого хрусталя, — и почувствовал, как осколки моей защиты разлетаются в стороны, царапая лицо и руки.

Чёрное проклятие рванулось прямо на меня. Я слышал, как воздух гудит от его силы — низко, басовито, как приближение грозы. Ветер затих полностью, даже листья на деревьях перестали шевелиться, будто сама природа затаила дыхание перед лицом смерти.

Свет померк — луна, звёзды, даже отблески костра за моей спиной — всё исчезло. Мир вокруг схлопнулся в чёрную точку, в которой не осталось ничего, кроме меня и этого летящего проклятия. Тьма стала абсолютной, осязаемой, она давила на глаза, на кожу, на лёгкие, и в этой давящей черноте я перестал чувствовать даже магию своих спутников. Их тепло, их дыхание, их страх — всё растворилось в густой, древней тьме, которую породило проклятие. Осталась только бесконечная, всепоглощающая чернота и чёрный сгусток, который нёсся прямо в мою грудь, сжирая пространство по пути. Воздух вокруг стал вязким, как патока, и каждое движение требовало невероятных усилий. Я чувствовал, как проклятие высасывает тепло из моих костей, как холод проникает в кровь, как время замедляется до полной остановки.

В тот же миг — не знаю, рефлекс или что-то более глубокое, древнее, что проснулось во мне в этот самый последний момент, — мои глаза сузились. Не от боли, не от страха, которых я не чувствовал уже много лет. Просто привычный жест, холодный, хищный, отточенный тысячами тренировок. Мышцы вокруг глаз сократились, и зрачки сжались в две узкие, острые щёлки, как у змеи, готовящейся к броску. И в них застыл тёмно-зелёный отблеск. Он горел ровно, спокойно, как уголёк, тлеющий в ночи, как тот самый свет, который когда-то видели в глазах мальчика, победившего Тёмного Лорда. Он вырвался из глубины, из той самой тьмы, которую я носил в себе, и осветил мои глаза изнутри. Зрачки остались сужеными — узкими, как щёлки, как у хищника, как у того, кто давно перестал быть человеком, но не стал и зверем.

Волан-де-Морт смотрел на меня. Его красные глаза впились в мои — суженные, тёмно-зелёные, горящие тем самым светом, который он не мог забыть все эти годы. В его лице не было удивления — не было той растерянности, с которой он встречал мои техники. Там было только холодное, ледяное узнавание. Знание, которое он отрицал, которое отгонял от себя, но которое теперь обрушилось на него, как его собственное проклятие.

— Гарольд, — прошептал он, и это имя прозвучало в мёртвой тишине поляны как приговор. — Так это ты.

Проклятие неслось прямо на меня. До моей груди оставался метр. Полметра. Тридцать сантиметров. Я видел, как оно кипит, как оно хочет меня сожрать. Но в глазах Волан-де-Морта я видел не триумф — я видел тень того, что он отрицал долгие годы.