Бермудский треугольник. (гет)

С средины июля Гермиона приступила к работе в Лондонской национальной галерее.

Утро в музее начиналось в восемь. Гермиона любила эти первые часы, когда всё здесь принадлежало только ей одной, и она сколько угодно могла бродить меж полотен. Не меньше она любила и то, как ровно в десять ноль ноль нестройным потоком в галерею устремлялись люди — было в этом что-то протестное, жизнеутверждающее. Война не загнала британцев в норы, не превратила их в существа, живущие лишь одними инстинктами. Нет, в их жизни остались живопись, музыка, театр. А, значит, их не победить, не сломить! И Мэри, и Джек погибли не зря. Победа будет, обязательно будет!

Профессор Голсуорти, как и обещал, сделал её своей помощницей. Он всегда был в движении и напоминал Гермионе деятельного муравья даже тогда, когда замирал перед очередной картиной и бормотал себе под нос что-то типа: «Ван дер Вейден был плодовит... «Читающая Магдалина» лишь одна из многих. Возможно, Нью-Йорк. Или Париж. Да, определённо, Лувр... Но это пока сложно... Возможно, поможет де Бюсси. Гермиона, ты записала?». «Записала,» — кивала Гермиона, делая пометки в блокноте. Обход своих владений мистер Голсуорти всегда завершал у «Подсолнухов» Ван Гога. Останавливаясь перед полотном с кривоватыми цветами в вазе, словно нарисованные той девочкой из приюта, которая вместо картонки холстом выбрала столешницу, профессор долго молчал. Гермиона молчала тоже. В неказистости цветов было столько света, солнца и жизнеутверждающей силы, что не хотелось от них уходить. Постояв, профессор направлялся в свой кабинет, а Гермиона, спеша за ним, просматривала сделанные записи.

Вместе с ней профессору помогали студенты Лондонского университета — Джина и Генри. У них была практика после четвёртого курса. Джина — пухлая девушка с каштановыми кудрями и серыми глазами — собиралась стать реставратором и большую часть времени проводила с Элеонорой Паулденс. Миссис Паулденс отвечала за соответствующий отдел и занималась восстановлением полотен. Она была строгой и чем-то напоминала мисс Лингтом. Генри мечтал о карьере искусствоведа. Его кумирами были импрессионисты, и он мог часами рассуждать чем один Монэ отличается от другого. В отличии от Джины, он большую часть времени проводил при профессоре Голсуорти или его заме — Гордоне Форресте. В толстых очках, делавших его похожим на стрекозу, он был так нелеп и так мил, что у Гермионы помимо воли при виде его тощей, дологовязой фигуры рождалась улыбка. И Джина и Генри знали, что она из приюта и относились к ней с сочувствием, в котором, к облегчению Гермионы, не было жалости. Родители Джины держали пекарню и очень гордились, что смогли выучить дочь, а у Генри семья и вовсе была из пэров, заседавших в палате лордов. Взяв Гермиону под своё крыло, они чуть ли не силой водили её «перекусить на травку» в Сент Джеймский парк. У Генри всегда водились деньги, а Джине из дома собирали «паёк», состоявший из всяческих вкусностей.

— Кто-нибудь видел «Касабланку»? — спросила Джина, выуживая из кулька очередную булочку. — Её снова показывают.*

— Нет, — покачал головой Генри.

Они расположились на их любимой лавочке, окружённой кустами сирени. Отцветшие ещё в мае, сейчас они радовали глаз ровными, гладкими листьями и чириканьем птиц, перелетавших с ветку на ветку. За деревьями шумел не видимый от сюда Лондон с его машинами, автобусами и нескончаемым потоком людей. По широким дорожкам парка прохаживались горожане — пожилая леди в смешной шляпке выгуливала болонку. Болонка, не желая идти туда, куда её тянула леди, а норовила удрать к мопсу, гордо вышагивавшему рядом с девочкой лет десяти и её мамой. Из-за поворота вывернул мужчина в военной форме с медалями на груди. Под руку с ним шла миловидная девушка, вся светившаяся от гордости и счастья.

— Отзывы критиков о фильме весьма... высоки, — проговорила Джина. — Никто не хочет сходить?

Гермиона промолчала. Сходить ей очень хотелось, но не для того она пошла работать, чтобы тратить деньги на кино. Её целью номер один было платье — не то, с маками, его, увы уже купили, а нежно сиреневое, занявшее освободившееся место в витрине. Оно дразнило её каждое утро, когда Гермиона спешила на работу. Вторым пунктом значились ботинки на зиму. А всё остальное должно было пойти на бал и подарок Тому на день рождения, так что трат на развлечения в её чётко выверенном бюджете не было.

— Было бы любопытно посмотреть, — поправив очки, кивнул Генри. — Слышал, там неплохая сюжетная линия и красивый кадр.

— Думаю, фильм ещё долго будет в прокате, — предположила Джина и поднялась. — Нам пора возвращаться.

Убрав за собой, они двинулись из парка в сторону Пэлл Мэлл.

Шагая по песчаной дорожке, Гермиона ленивым взглядом скользила по ухоженным газонам и клумбам — этот парк, в центре Лондона, был слишком лощёным, слишком прилизанным, слишком... В, общем, их старый парк с прудом у приюта был ей по душе гораздо больше.

Пэлл Мэлл была шумной, оживлённой улицей, протянувшейся от Сент Джеймского дворца к Трафальгарской площади. Спешащие по ней машины напоминали деловитых жуков, двигающихся к своей, одним им известной цели. Между чёрных бентли и роверов то и дело мелькали шашечки такси, неспешно вклинивались величавые автобусы и внушающие смутные тревогу и трепет военные грузовики. Как-то даже проехал автомобиль короля, как утверждал Генри. Не верить ему оснований не было — его семья вполне могла быть осведомлена, как могла выглядеть королевская машина. А в том, что король мог тут проезжать, тоже не было ничего удивительного — это был самый центр Лондона.

— Ты до трёх, а потом убежишь? — спросил Генри.

— Да, — кивнула Гермиона.

По возвращении в галерею профессор Голсуорти сразу же нагрузил их с Генри работой — владельцы частных коллекций дали согласие на выставку Гойя. Теперь предстояло проработать экспозицию — составить списки полотен, их размеры, тематику, определить какие залы выделить, что подготовить для сопровождения — брошюры, поясняющие стенды. В итоге до трёх Гермиона не поднимала головы от справочников, заполняя затребованную профессором таблицу. Когда она уходила, Генри всё ещё трудился, заняв весь стол, который они делили на двоих.

До «Дырявого Котла» Гермиона добралась за пол часа. Сегодня был четверг. А по четвергам и вторникам она ходила во «Флориш и Блотс». Чувствуя, что опаздывает, она на ходу поздоровалась и свернула к кирпичной стене.

Косая аллея была оживлена, как никогда — волшебники, радуясь хорошей погоде, оккупировали летние террасы кафе и таверен, а кто-то просто прогуливался, глазея на витрины и поедая мороженое.

— Миона! Миона!

Обернувшись, Гермиона увидела Флимонта с родителями и Юфимию. Флимонт радостно махал ей рукой.

Подойдя, Гермиона поздоровалась:

— Добрый день.

— Здравствуйте, мисс Далтон, — приветливо улыбнулся ей Генри Поттер. Высокий и статный, он источал спокойную уверенность, так же, как и его жена — Элеонора Поттер. Оставалось только удивляться, как у таких степенных и правильных волшебников мог родиться Флимонт, к которому приключения так и липли.

— За покупками? Или просто прогуляться? — с улыбкой осведомилась миссис Поттер.

— Во «Флориш и Блотс», миссис Поттер, — ответила Гермиона.

— А Том там? — тут же спросил Флимонт. — Может, и мы зайдём?

— Хорошая идея, — согласилась миссис Поттер. — Я бы посмотрела новинки кулинарии.

Мистер Поттер поддержал супругу и сына, и все двинулись в сторону «Флориш и Блотс».

— А вы по делам на Аллее? Или гуляете? — спросила Гермиона.

— И то, и другое. Мы были в аптеке Фоули. Обсуждали бизнес. А сейчас решили пройтись. Впрочем, взглянуть на книжные новинки не помешает.

При упоминании о бизнесе и аптеке Фоули настроение Гермионы несколько ухудшилось. Сразу вспомнились слова Вальбурги о договорном браке и патенте на их шампуни, которые собирались оставить за собой Поттеры.

— Выглядишь усталой, — взяв Гермиону под руку, по-своему поняла её Юфимия.

— Я с работы.

— Из больницы?

— Нет. Из галереи.

— Ваша тётя всё так же отправляет вас трудиться? — осуждающе поджала губы миссис Поттер.

Гермиона, вся напрягшись, уже хотела было сказать что-то колкое, но мистер Поттер спас положение:

— Трудные времена, Лени, трудные времена, — примирительно изрёк он, беря супругу под руку. — Думаю, тётя мисс Далтон делает всё верно, давая молодым людям почувствовать самостоятельность и ответственность. Впереди им предстоит трудная жизнь, и они должны будут как-то заботиться о себе по окончании Хогвартса. Всё это очень разумно.

— Разумнее было бы подыскать походящую партию, — не согласилась миссис Поттер.

— Возможно, семья юной мисс придерживается более прогрессивных взглядов.

— Ваша тётя, мы её знаем? В каком году она закончила Хогвартс? — неожиданно спросила Элеонора Поттер.

К счастью, они уже дошли до «Флориш и Блотс», и Гермиона могла не отвечать. Теперь она понимала Тома, так ни разу и не принявшего ни одного приглашения друзей погостить — если такой допрос учинила ей мама Флимонта, то что устроят Блэки, у которых пол Британии в родстве? Вряд ли им удасться долго придерживаться выдуманной легенды их мифической семьи.

В книжном царили священная тишина и приглушённый свет. Редкие покупатели прохаживались вдоль стеллажей. Тома Гермиона увидела сразу, как и Флимонт. Он стоял у стойки, посвящённой зельеварению и что-то пояснял пожилому магу.

— Мисс Далтон, господа Поттер! И, юная леди! — мистер Бин, выйдя из-за прилавка, поспешил им навстречу. — За новинками?

— Не только! — улыбнулась Гермиона, чувствуя себя, как дома.

Завязалась оживлённая беседа. Мистер Бин посетовал на новые ограничения, наложенные Министерством, назвав их «возмутительной цензурой». Миссис Поттер горячо поддержала его, приведя пример, как изменились учебники со времён их с мужем обучения. Флимонт откровенно скучал и то и дело кидал взгляды на Тома и Гермиону. Том был занят с покупателем. Гермиона, как и Юфимия внимательно слушала разговор взрослых.

— Все эти нововведения только ведут к разобщению общества, а не к его консолидации, — покачал головой мистер Бин. — Сейчас, когда нам угрожает Гриндевальд, нужно думать, как предотвратить его деятельность в Британии, а не как помочь маглорождённым.

— Не дать его идеям прорасти в обществе — это и есть наилучшая защита маглорождённых! — категорично заявила миссис Поттер. — К сожалению, в Визенгамоте слишком разные мнения на счёт того, что будет лучшим для нашей страны.

— Защита прав маглорождённых — это, несомненно то, что требуют современные реалии, но наступление на вековые традиции, запрещение того, что составляло родовую магию — роковая ошибка. У многих подобные решения ассоциируются с маглорождёнными, с тем, что это попытка упростить их адаптацию к новому для них миру. А это уже повод для неприятия и классовой ненависти, как это не прискорбно звучит, — энергично высказался мистер Поттер.

— Запретный плод сладок, — с горькой улыбкой покачал головой мистер Бин. — Они не понимают, что загоняя тёмную магию в подполье, выпускают джина из бутылки. Гораздо проще контролировать то, что на виду.

— Да, и это ещё одна сторона медали новых законов, — согласился мистер Поттер. — Боюсь, мы сеем то, плоды чего нам придётся пожинать уже в недалёком будущем.

— Уже сейчас на чёрном рынке книг небывалый ажиотаж — люди идут туда за простейшими вещами, которые раньше спокойно стояли на прилавке. И кто знает, что ещё они там увидят! — поделился мистер Бин.

— Визенгамот роет огромную яму, в которую в скором времени угодит Британия, если мы не одумаемся, — с горечью проговорила миссис Поттер.

— А что нужно, чтобы попасть в Визенгамот? — спросила Гермиона.

— Боюсь, что для начала родиться в семье, чьё членство подтверждено веками, а затем уже пытаться пробиться в ряды присутствующих, — мягко улыбнулся отец Флимонта.

— Пап, ты ведь был верховным чародеем, — даже не спросил, скорее уточонил Флимонт, изнывавший от скуки.

— Да, было такое, — кивнул мистер Поттер.

— И как вам? Понравилось? — не удержалась Гермиона.

— Хлопотное это дело, мисс, — лёгкая улыбка скользнула по лицу Генри Поттера. — Принимать законы и карать за их нарушение.

— Но это в корне неверно! — высказала то, что уже давно думала Гермиона.

— Что именно?

— Законодательная и судебная власти должны быть разделены!*

— И где вы подчерпнули такую идею?

— Так устроена система государственного управления в США — есть президент, конгресс и суды, — пояснила Гермиона.

— Странно, — нахмурился мистер Поттер. — Мой друг Фредерик ничего такого не рассказывал. А вы уверены, что не ошибаетесь, мисс Далтон?

— Это не магическая система — она прописана конституцией США.

— А-а-а.., — протянул Генри Поттер. — Вот почему мне она не знакома. А вам, как довелось про неё узнать?

— От моей подруги — она уехала в Америку и хочет поступать на юридический, чтобы отстаивать права своего народа и женщин.

— Как интересно! — в неверии покачала головой миссис Поттер. — А почему она уехала? И что такое юридический?

Гермиона попыталась объяснить, как могла, но не была уверена, что маги поняли саму суть правовых взаимоотношений в магловском мире.

Флимонт, совсем было сникший, оживился, когда к ним подошёл Том:

— Пап, мам, это брат Гермионы — Том Реддл, ну, он нас научил патронусу и кое-каким атакующим заклинаниям! Я вам рассказывал!

— Это был не я! — обезоруживающе улыбнувшись, Том посмотрел на Гермиону. — Рад знакомству, мистер Поттер, миссис Поттер, — добавил он слегка склоняя голову в знак приветствия.

— Ну, да! Патронус нам показала Миона! — продолжал тараторить Поттер.

— Я рад, что у моего сына такие друзья! — искренне улыбнулся мистер Поттер и пожал руку Тома. Миссис Поттер, тоже улыбаясь, переводила взгляд с Реддла на Гермиону. — Ваше влияние благотворно сказывается на моём сыне, — добавил мистер Поттер.

— Мистер Реддл очень ответственный молодой человек, — внёс свою лепту мистер Бин. — И он, и мисс Далтон, не побоюсь сказать, продолжают обучение здесь, в магазине, выходя за рамки школьной программы. Вы не поверите, что они читают!

Гермиона, покраснев, вспомнила Тайную Комнату и её содержимое — знал бы мистер Бин о чём говорил...

— К сожалению, не всё входит в программу, — посетовал Том. — Есть вещи, про которые мы можем узнать только из книг, хотя, говорят, совсем недавно их изучали на уроках.

— Да, магический мир многое теряет, — кивнул мистер Поттер, возвращаясь к прерванному разговору. — Я всячески за прогресс, но и отрекаться от вековых традиций не стоит.

— Мы должны уважать и сохранять своё наследие, — поддержал Генри Поттера Том.

— Жаль, что не все это понимают, очень жаль... Вы оба, молодые люди, ваша семья является примером гармоничного сочетания верности традициям и современных взглядов. Мы должны помнить, кто мы, но и приобщение к культуре маглов необходимо, иначе мы никогда не поймём друг друга.

— Мы и маглы делим один мир, одну планету, — серьёзно ответил Том. — Сколько бы ни были параллельны наши миры, но они, увы, пересекаются и иногда их точка пересечения может слишком дорого обойтись нам. Примером этому может быть война, которая сейчас идёт в магловском мире.

— Как же вы правы, молодой человек, как же вы правы! — воскликнул мистер Поттер. — В своё время у меня были нешуточные дебаты с министром Эвермондом — мы могли бы предотвратить Первую мировую, но никто не захотел вмешаться! И чего это стоило?! Сотни, сотни священных жизней волшебников и сотни тысяч простых людей!

— И за это Поттеров вычеркнули из списка священных двадцати восьми**, — шепнул Флимонт на ухо Гермионе.

— С тех пор маглы продвинулись гораздо дальше в военном деле, — проговорил Том, с большим вниманием слушавший мистера Поттера.

— И поэтому мы не должны от них дистанцироваться! — энергично закивал мистер Поттер. — Мы должны знать о них, как можно больше! Мисс Гермиона уже продемонстрировала нам свою осведомлённость о правовой системе маглов, и она, смею вас уверить, более чем заслуживает внимания! Думаю, их искусство тоже стоит изучения!

— Стоит! — не удержавшись, воскликнула Гермиона. — Оно завораживает! А ещё в нём есть особые, скрытые смыслы и особая магия — представьте, передать эмоции, чувства, внутренний мир человека в недвижимом изображении! А импрессионизм! Символизм! Их невозможно понять, только прочувствовать! А музыка! Том, ты помнишь, как мы ходили на Шостаковича? — воодушевившись, призвала она в свидетели Тома. — Согласись, это было волшебно!

— Определённо, — с лёгкой улыбкой кивнул Том.

— А ещё есть театр, кино! Два года назад вышел фильм «Касабланка», а все про него до сих пор говорят!

— Кино? Что это такое? — удивилась миссис Поттер.

— Это история, которую можно посмотреть на экране, — пояснила Гермиона. — Это может быть какое-то известное произведение, пьеса или нечто новое. Вам обязательно стоит сходить! Генри говорит, что у «Касабланки» интересный кадр и сюжет.

— А этот Генри, он разбирается в... кино? Его родители те, кто этим занимается? — уточнил мистер Бин.

— Нет, у Генри родители — пэры Англии, они заседают в парламенте, а сам он учится на искусствоведа.

— У вас такая насыщенная жизнь, мисс Далтон, — улыбнулась миссис Поттер.

Слегка покраснев, Гермиона кивнула.

Они проговорили ещё некоторое время, а после Поттеры и Юфимия ушли. Флимонт всё-таки успел о чём-то переброситься с Томом и был крайне доволен. Юфимия, на прощание чмокнув Гермиону в щёку, шепнула, что та хорошо выглядит.

— Как прошёл день? — поинтересовалась Гермиона у Тома, когда магазин опустел, а мистер Бин занялся сверкой кассы.

— Хорошо, — довольно сдержанно ответил Том.

— Поступило что-то новое?

— Поступило.

— Что? — слова из Тома приходилось тянуть словно клещами. С уходом Поттеров, он замкнулся в себе, разом растеряв всё своё дружелюбие, словно это не он, а какой-то другой человек десять минут назад любезничал с родителями Флимонта.

Закусив губу, Гермиона, отошла к стойке с новинками. Было обидно. Очень. Она так рвалась к Тому, так спешила. А он... Да ему посторонние люди были дороже неё, Гермионы!

Взгляд бездумно скакал от «Секретов Африки» к «Чарам гламура» и обратно.

— Ты идёшь? — раздалось у неё за спиной.

— Иду, — проронила она в ответ, и вышла в след за Томом из магазина.

Снаружи было тепло, пахло разогретой за день мостовой, цветами, что свешивались с вазонов, со стороны «Фортескью» тянуло ванилью и кофе. Солнце, клонясь к закату, утопило Косую аллею в мягком, золотистом свете, отразилось в окнах домов и витринах магазинов. Волшебников, несмотря на близость ночи, не убавилось, даже наоборот. Казалось, вся магическая Британия решила насладиться июльским вечером.

— Может, прогуляемся? — предложила Гермиона.

— В этой толкотне? — раздражённо бросил Том.

— Тогда, в парке? Ты ведь не был в Сент Джеймском?

— Тебя так тянет к своим любимым маглам? — если бы голосом можно было убить, то Гермиона уже была бы мертва.

— Там просто очень красиво, — стараясь не обращать внимания на дурное натроение Тома, пояснила Гермиона.

Том ничего не ответил.

Покинув Косую аллею, они вышли из тупичка близ «Дырявого котла» и сели в автобус до приюта.

Не доезжая две остановки, Том поднялся.

— Куда ты? — удивилась Гермиона.

— Ты передумала гулять?

Она не передумала, но не ожидала, что Том передумает.

Старый парк встретил их шёпотом листвы, пением птиц и зеркальной гладью пруда, ловившей последние блики заходящего солнца.

Стремительно темнело. На небе появились первые звёзды.

— Венера, — сказала Гермиона, подняв голову.

— Венера, — согласился с ней Том.

В этот час в парке почти никого не было, лишь только шорох их шагов нарушал тишину аллей. Слившиеся с темнотой неба остовы разрушенных домов были почти не видны и сейчас ничто не напоминало недавнюю бомбёжку.

Поёжившись от вечерней прохлады, Гермиона почти сразу ощутила тепло согревающих чар, наложенных Томом.

Они шли вдоль пруда, мимо столетнего дуба, у которого Гермиона пыталась договориться с ужиком, разучивая свои первые слова на парселтанге, мимо закрытой сейчас будки с огромным рожком, нарисованном с торца. Когда-то именно тут Том купил ей мороженое. Самое вусное мороженое в её жизни...

Задумавшись, Гермиона, не заметив камень, споткнулась. И если бы не Том, то упала.

— Аккуратнее, — проронил он.

— Спасибо, — ответила она и подхватила его под руку. Куда-то делись напряжение и взаимное недовольство, остались только она, Том и тёплые июльские сумерки, накатывавшие со всех сторон...

Все следующие дни Гермионе не удавалось вырваться пораньше — в галерее полным ходом кипела работа по подготовке к выставке. Профессор Голсуорти напоминал уже не деятельного муравья, а небольшой уроган, летавший по музею. По его распоряжению одни картины отправлялись в запасники, их место занимали другие, перемещаясь из соседних залов, а на освободившихся местах появлялись пустые рамки, в которые профессор помещал то одно название, то другое, а после тут же менял своё решение. Гермиона, следуя за ним тенью, строчила в блокноте, что, зачем и почему. Предстоящая выставка состояла из пятидести графических работ Гойя из серии «Капричос». Все они были созданы с помощью техники акватинты. Гермиону поразило, что они не были нарисованы — художник выцарапал их иглой на покрытой воском металлической пластине, а после, с помощью кислоты и специального порошка изображение было зафиксировано. Кислота разъела металл вокруг порошка, создавая своебразную фактуру поверхности. Позже в выеденные кислотой углубления нанесли краску и пластину уложили на бумагу, чтобы под давлением оттиснуть изображение*. Гермиона попыталась поделиться своими впечатлениями с Томом, но он остался равнодушен:

— Сколько потраченных в пустую усилий, — пожал плечами Реддл.

— Не в пустую, Том! Не в пустую!

— Они что, настолько красивы, эти твои «Капричос»?

Капричос не были красивы, скорее, наоборот, они пугали. И заставляли задуматься. А иногда в них виделось нечто знакомое, словно бытовые сюжеты были написаны не двести лет назад, а вчера.

— Поражают яркостью красок? — продолжал иронизировать Том.

— Они чёрно-белые.

— Чёрно-белые?! — брови Тома поползли вверх. — Маглы! — презрительно фыркнул он, словно этим было всё сказано.

Гермиона, закусив губу, еле сдержалась от колкости, иначе бы они точно поссорились. А ей так хотелось напомнить, как не далее, чем вчера Том согласился оставить музыку, признав, что Моцарт помогает ему абстрагироваться.

Разговор проходил после ужина. В приютском саду было тихо, лишь из открытых окон доносились далёкие голоса воспитанников. Вечер, окрасив всё вокруг предзакатным багрянцем, настраивал на романтический лад и напрочь лишал желания спорить.

Присев на лавочку под яблоней, Гермиона вытянула ноги. Идти к себе не хотелось. Том стоял рядом, сунув руки в карманы и сосредоточенно изучал погружавшийся в темнту сад.

В окне над ними зажёгся свет. Жёлтая полоса легла на траву, утоптанную дорожку, выхватила шершавый яблоневый ствол и яркую листву. Тут же налетевшая мошкара, замельтешила в бешеном танце.

— В обще-то, Гойя испанец, — сообщила Гермиона.

— И?

— И я читала про него на испанском.

— Это похвально.

«Похвально,» — мысленно повторила Гермиона. Это не то, что она хотела услышать.

Где-то над ними запел соловей. Красиво и надрывно.

Бросив краткий взгляд на Тома, Гермиона поднялась:

— Я, пожалуй, пойду. Завтра рано вставать.

— Спокойной ночи.

— И тебе спокойной ночи, Том...

Больше они творчество Гойя не обсуждали. Том сосредоточился на работе во «Флориш и Блотс», Гермиона — в галерее. По мере того, как стали поступать экспонаты, привозимые из разных уголков Британии, свободного времени стало ещё меньше, и она уже почти забыла, когда последний раз была на Косой аллее. С Томом они виделись утром за завтраком и традиционно уезжали одним автобусом — Том выходил раньше, а Гермиона ехала до Трафальгарской площади. Возвращались они порознь — когда Гермиона освобождалась, был уже вечер.

Наконец, выставка открылась.

— Всё! — выдохнул Генри, отодвигая от себя папку с описанием полотен. — Думал, это никогда не закончится!

— Ага, — согласилась Гермиона — последние дни были настоящим дурдомом.

— Предлагаю это отметить!

— Как?

— Сходить в кино.

— Генри, я.., — начала было Гермиона.

— Я приглашаю, — пресёк её попытку Генри. — И даже не возражай. Джина тоже идёт.

Кивнув, Гермиона поправила рукава платья. Нового платья из лёгкого крепдышина, достаточно тонкого, чтобы носить его летом и достаточно плотного, чтобы скрыть метку. Мечте о летнем платье с сиреневым кантом не суждено было сбыться, стоило его одеть и увидеть в зеркале чёрный череп со змеёй, украшавший её преплечье. Вместо него пришлось купить нежно зелёное, с длинным рукавом.

— И что мы сидим? — появившийся в дверях профессор Голсуорти, окинул беглым взглядом своих помощников. — В зал. Все в зал. Расскажете потом свои впечатления и, что говорят люди.

Ни Гермиону, ни студентов долго уговарить не пришлось. Быстро поднявшись, они спустились в левое крыло.

Внизу было оживлённо. Посетители в основном толпились в трёх залах, выделенных под выставку.

— Смотри, — прошептал Генри на ухо Гермионе. — Это Фрэнк Уотерби из «Гардиан», а вот та дама из «Дейли мэйл». А рядом с ней герцог Йоркский с лордом и леди Глостер.

— Ага, — кивнула Гермиона, кинув беглый взгляд на магловскую аристократию. Холёные, лощёные, с прямыми спинами, словно кол проглотившие, они мало чем отоичались от чистокровных волшебников.

Отвернувшись, Гермиона тут же выхватила знакомое лицо. В углу зала рядом со «Сном разума, рождающим чудовищ» стоял доктор Грин. Он был всё такой же — статный, подтянутый, только седины на висках прибавилось. Доктор тоже узнал Гермиону.

Улыбаясь, Гермиона, поспешила ему навстречу:

— Здравствуйте! Как вы поживаете?

— Всё хорошо, Гермиона! А как ты? Пришла на выставку?

— Я... Я здесь работаю, — смутилась Гермиона, почувствовав себя предательницей.

— Очень рад за тебя, — доктор Грин и не думал обижаться на то, что она бросила больницу, а, наоборот, был вполне искреннен.

— Мы ходили сюда с Мэри, — зачем-то добавила она.

— Да.., Мэри.., — на лицо доктора Грина набежало облачко, и оно вмиг стало усталым и отрешённым, прибавив разом несколько лет. — А ещё Алан, Ричард, Кэт, Дина...

— Все они? — выдохнула Гермиона.

— Все...

Война, такая далёкая, вдруг снова оказалась в паре шагов, громыхнув снарядами и обагрив кровью знакомые лица. Не сдержавшись, Гермиона отвернулась. На глаза навернулись слёзы.

Твёрдая и сильная рука приобняв за плечи, придала уверенности. Подняв голову, она посмотрела в серьёзное лицо доктора Грина.

— Держитесь. Путь ещё долог.

Гермиона это понимала. В начале июня все воспряли духом, ожидая, что высадка союзников в Нормандии приведёт к быстрой победе, но этого не произошло. Гитлер цеплялся за каждый клочок земли, не желая капитулировать. Благо, что налёты на Лондон стали реже, а таких разрушительных, как тот, от которого пострадал приют, и вовсе больше не было.

— Он гений, — отпуская Гермиону, сказал доктор Грин, глядя на «Все погибнут».

— Да, — согласилась Гермиона, рассматривая «Какая жертва», где была изображена сцена сватовства — молодая девушка и уродливый горбун. Договорной брак, не иначе.

— Написано двести лет назад, а словно сейчас. И про нас.

«И про нас..,» — мысленно добавила Гермиона стоя перед изображением существ, так по-странному похожих на домовиков, только в одежде и обуви. Взгляд её перескочил на пару нагих женщин, летящих на метле. Это капричос ей категорически не понравилось.

Они ещё долго ходили с доктором по залам. Гермиона рассказывала, что именно сделала для этой выставки, делилась тем, что ей удалось узнать про Гойя и его творчество. Доктор Грин был внимательным слушателем. И очень начитанным. Когда он ушёл, Гермиону разысакала Джина и сказала, что их ждут на фуршет.

Фуршетом оказались столики сервированные махонькими бутербродами и напитками. Есть предполагалось стоя. Фуршет был устроен для кураторов и спонсоров выставки. Они стояли окружённые аристократией и журналистами, там же был и профессор Голсуорти. Гермиона, Генри и Джина расположились в углу вместе с другими устроителями экспозиции.

— Как тебе выставка? — спросил Генри.

— Она имеет успех, — ответила Гермиона, жуя странный бутерброд в корзиночке из пресного теста с чем-то зелёным и какой-то рыбной штукой бело-розового цвета.

— А креветки?

— Вполне, — оказывается, это были креветки.

— Так когда мы идём в кино?

— М-м-м.., — гадая, что именно она пробует в этот раз, Гермиона пыталась сообразить, когда лучше ей сходить в кино — ведь она так давно не была во «Флориш и Блотс» и уже успела соскучиться по мистеру Бину, магии. Да и Том обижается...

— Пойду отнесу списки гостей, — сказала Джина.

— А я полистаю книгу отзывов, — откликнулся Генри.

До книги она не дошла. Стоило ей оказаться в зале, как она увидела знакомый силуэт — Том стоял рядом с «Точь-в-точь» и внимательно слушал профессора Голсуорти.

— Выхолощенная, заказная красота тщеславна, она не несёт ничего, кроме внешнего сходства, — взмахом руки профессор указал на портрет ребёнка — мальчик в красном костюме, подпоясный широким серебристым кушаком, и в серебряных туфельках держал на поводке сороку, на которую из угла картины нацелились две кошки. — Здесь только коты имеют осмысленный взгляд!

Гермиона подавила улыбку. Профессор специально сделал эту картину главной — она была заказной работой, одной из тех, которыми Гойя зарабатывал себе на хлеб. А вот капричос были его собственными мыслями, внутренним содержимым, оттиснутым на бумагу с выцарапанных иглой медных листов. На их фоне мальчик с кукольным личиком выглядел пустышкой, достойной конфетной обёртки и, действительно, проигрывал кошкам.

— И он променял жизнь придворного художника на это? — небрежным движением головы, Том указал на развешанные по стенам капричос.

— А что вас смущает?

— У него не было амбиций? Он больше не хотел писать принцев и королей?

— А с чего вы взяли, что он их больше не писал? — с лёгкой улыбкой осведомился профессор Голсуорти. — Думаете, мы все сильно отличаемся друг от друга? Лорды, леди, кокни, азиаты, белые, темнокожие? Вот кого вы здесь видите? — профессор указал на «Точь-в-точь», на которой мартышка рисовала портрет осла. — Тщеславие и лесть. Осёл так тщеславен, что хочет увековечить себя, мартышка же готова льстить за определённую плату, подчёркивая образ благородным париком. И кто они по вашему? Этот тщеславный глупец и хитрый льстец? Аристократы? Простолюдины? Они кто угодно, ибо все люди одинаковы и все разны. Все склонны к одним и тем же порокам и грехам, у всех есть свои слабые места, и на каждого осла найдётся своя мартышка, которая подберёт к нему ключик и будет им манипулировать. Или вот это, — профессор подвёл Тома к очередной капричос — «Какая жертва», — в любом обществе есть те, кто богаче и те, кто беднее. И те, кто будут покупать себе любовь, и те, кто продавать её, вступая в брак по расчёту. А вот и «Все погибнут» и «Как её ощипывают» — о наивности и коварстве, где не важно кто ты — мужчина или женщина — любой может стать и жертвой, и главным щипачом. О, Гермиона! — профессор только сейчас заметил Гермиону. — А я тут встретил твоего знакомого.

Гермиона не сразу поняла откуда профессор мог знать Тома, а потом вспомнила, что он видел их вместе на службе.

— Рада, что ты решил зайти, — всё ещё не до конца пришла в себя Гермиона. Том был последним, кого она ожидала здесь встретить. Пожалуй, даже явление профессора Дамблдора удивило бы её меньше.

— Я тоже рад, — кивнул Том.

Гермиона, чувствуя от чего-то неловкость, словно вторглась в чужой разговор, отступила на шаг.

— У мистера Реддла оригинальный взгляд на многие вещи, — изрёк профессор Голсуорти. — Но в споре рождается истина. Не так ли?

— Это известное изречение, — ответил Том.

Они остановились перед капричос, на которой ведьму везли полуголой в позорном калпаке по городу на потеху толпе.

— Что вы об этом думаете? — неожиданно спросил профессор.

— Это отвратительно! — не удержалась Гермиона.

— И смело, — кивнул профессор. — Это одна из немногих работ в серии, где Гойя изобразил реальность. Вспомните, что это Испания, восемнадцаиый век, не расцвет, но всё ещё сила инквизиции. За сто лет до этого за подобное подозрение женщину отправили бы на костёр, а в те времена её ждало публичное порицание. Он был против мракобесия и разгула религиозного фанатизма. Здесь и аллегория, и повседневность Гойя. Здесь можно увидеть ведьму или просто жертву чужих обвинений. Не важно в чём. Любое такое действо ложится несмываемым пятном на человека и навсегда отравляет ему жизнь. Слухи, домыслы — то, от чего нельзя избавиться, что навсегда с тобой. Особенно, если это недоказуемо. Желание навешать ярлык, найти виноватого — одно из любимейших людских знаятий. И пусть даже всё это далеко от истины. А вот посмотриет сюда...

Они ещё долго ходили по залам. Профессор Голсуорти продолжал рассуждать о пороках и грехах человеческих, а Том слушать, иногда вставляя пару фраз.

— Художник играет на эмоциях, выплёскивая на поверхность, всё, что сокрыто в глубинах.

— Знание о том, что сокрыто в глубинах — даёт власть, — проронил Том.

— Увы, да. Или, к счастью, как посмотреть, — задумчиво покачал головой профессор.

— К счастью?

— Главное, как и во имя чего распорядиться этим знанием.

— Чтобы изменить мир.

— Это уже мысли политика. Или идеалиста.

— И здесь грехи и пороки людские, — одними губами улыбнулся Том.

— Они везде. Люди мы, ибо человеки. Жена понукает мужем, а муж понукает женой. Бездарность садится на шею таланту и едет на его хребте всю жизнь, ибо постигла суть игры, а он — нет. Король слушает того, чьи слова милее его ушам, и от того страна идёт воевать с соседом справа, а не слева.

Гермиона тенью скользя рядом, не пропускала ни слова. В книгах по искусству о таком не писали. Да и профессор ничего такого не говорил. А вот с Томом они сразу поняли друг друга.

Эта странная экскурсия продолжалась почти до закрытия музея. Когда они оказались на улице, был уже вечер.

— Как тебе выставка? — не удержалась Гермиона.

— Весьма занимательно.

— И всё?! Мне показалось, что вы нашли общий язык с профессором Голсуорти, несмотря на то, что он магл! — не удержалась она.

— У него интересные суждения. И не все маглы бесполезны, от некоторых из них есть определённая польза.

— Вот как! — раздасадованно усмехнулась Гермиона, а она-то, наивная, решила было, что Том наконец-то снизошёл до своего пересмотра отношения к немагическому миру. — И всё же ты пришёл на магловскую выставку.

— Я пришёл на твою выставку.

— Что?

— Ты же о ней столько говорила! — несколько раздражённо бросил Том.

Сглотнув, Гермиона не знала, что сказать. Том пришёл на выставку, потому что она важна для неё, Гермионы? То есть ему важно, что она делает, чем увлечена? И тут Том добил её окончательно:

— Ты всё ещё хочешь в кино? — неожиданно спросил он.

— Э-э.., — замялась Гермиона — она так и не придумала, как совместить поход в кино, работу и успеть во «Флориш и Блотс» к Тому. — Генри пригласил отметить выставку «Касабланкой».., — протянула она.

— Так ты хочешь сходить с Генри или посмотреть «Касабланку»? — как-то резко спросил Том.

— Посмотреть «Касабланку», — не совсем поняв вопрос, ответила Гермиона.

— Ну так идём, иначе опоздаем на последний санс.

Сглотнув, Гермиона уставилась на Реддла. Он, что — приглашет её в кино?

— Так да или нет? — не дождавшись ответа, Том вперил в Гермиону раздражённый взгляд.

— Да, конечно, да! — воскликнула Гермиона, и, подхватив Тома под руку, потащила его с лестницы вниз, к автобусной остановке...

Они едва успели купить билеты и входили в зал под первые звуки фильма. На огромном экране уже была карта, и голос за кадром говорил о том, как долог и тернист путь беженца из Европы в Новый Свет.

Смотритель услужливо указал им их места и задёрнул штору. Фильм начался. Карту сменили кадры южного города, пальмы, люди, паровоз — совсем, как настоящие, только чёрно белые и говорящие немного странно.

Гермиона смотрела на Рика, Ильзу, Виктора, а видела не Ингрид Бергман и Хамфри Богарта, а Мэри и Джека, и их любовь. Мэри, скрывающуюся от нацистов и всех тех, о ком они сегодня вспоминали с доктором Грином. А потом сюжет фильма захватил её, и она уже сопереживала Ильзе и её метаниям между любовью и долгом. В какой-то момент ей стало страшно, что виши всё поймут, узнают про документы, и они не смогут выбраться. Она сама не поняла, как схватила Тома за руку в поисках поддержки и так и просидела вцепившись в него до конца фильма...

— Ну как? Тебе понравилось? — спросил Том на выходе, пропуская Гермиону вперёд.

— Да, очень! — честно ответила Гермиона. Ей понравились красота кадров, обещанные Генри, музыка, причёска Ингрид Бергман, а больше всего — теплота пальцев Тома, преплетёных с её пальцами. И от этого, последнего, в груди было так трепетно, так волнительно...

__________________________________________________

*по данным Вики Г. Поттер. нет чётких данных о формировании Визенгамота, скорее всего существует некая выборная система, или же места передаются по наследству (по аналогии с палатой лордов). Визенгамот, являясь верохным судом, так же совмещает в себе и роль парламента.

** https://classic-art-ru.livejournal.com/217099.html