Гибель отложим на завтра (джен)

Записано Адданэем Проклятым, царем Иллиринским, год 2469 от основания Иллирина Великого.

Ленивая, богатая, безмятежная Сайхратха. Раньше она казалась такой далекой, чужой, загадочной. А теперь я тут живу. Вот уже три с лишним года. Обучаю бою на мечах и прочим воинским премудростям детишек мелкой знати, купцов и богатых ремесленников. С детьми мне легче, чем со взрослыми, этих я вообще избегаю. Может, стал бояться людей.

Сны меня так и не покинули, все еще преследуют ночами, хотя и реже. Зеленые глаза Аззиры… До сих пор я кричу во сне и просыпаюсь. Иногда мои крики будят Тавира, он пугается, и тогда приходится искать слова, чтоб его успокоить, убедить, что мне просто приснился кошмар.

Да, мой мальчик, это и впрямь кошмар, и забыть его не выйдет.

Ты не подозреваешь, но в ночь, когда мы встретились, ты меня спас. Тебе некуда было идти. И мне тоже. Вот так, вместе с тобой, мы и ушли в никуда. А оказались в Сайхратхе…

Не знаю, помнишь ли ты родителей. Я никогда не спрашивал о них и вообще ни о чем, что происходило до нашей встречи. Не понимаю, почему. Возможно, боялся, что иначе и ты меня спросишь, о моем прошлом. А это слишком больно. Хотя однажды, когда ты подрастешь, я все расскажу тебе…

Знаешь, когда я расставался с братом, он пожелал мне выжить. И я выжил. Потому что оказался нужен тебе. Хотя сложно сказать, как я тогда рассуждал и рассуждал ли вообще. Или это был минутный порыв? Так или иначе — я жив. Как ни странно.

Сначала я гнал от себя память, а потом понял: единственный способ освободиться — принять ее, еще раз прожить в своих мыслях. Поэтому и записываю все это.

Хотя прежние мои записи пропали. В той хижине, которую нам спалили в первый год здесь, помнишь? Люди тогда начали опасаться иллиринцев, вот и выселили нас таким способом. С тех пор я и начал говорить, что из Отерхейна и что мое имя — Варут.

Я не стремлюсь знать, что делается на тех землях, но слухи все равно долетают. Их привозят сюда торговцы, а потом, иной раз против воли, их слышу и я.

Знаю, что Элимер потерял почти все завоеванные прежде земли, но сохранил сам Отерхейн. Готовит к власти своего сына. Сейчас Таерису, должно быть, лет шесть.. Рискованно для кхана иметь всего одного наследника, но я не слышал, чтобы Элимер собирался вновь жениться.

Иллирин распался на несколько провинций-государств, которые то и дело воюют между собой. Самое крупное и сильное образовалось на месте столицы и прилегающих земель. Оно сохранило прежнее название — Иллирин. А царствует там Аххарит по прозвищу Однорукий.

Вот, пожалуй, и все, что мне известно. Понятия не имею, что случилось с прочими моими знакомыми.

Часто думаю, к чему мы с братом пришли в своей вражде. Получается, что ни к чему. К пустоте. К выжженным душам.

Наверное, тени прошлого беспокоят и Элимера. Приходят ночами, укоряют, шепчут об утраченном. Возможно, когда-нибудь мы оба избавимся от них. Пока же мои призраки исчезают лишь при свете дня. Погружаясь в настоящее, я на время о них забываю и кажусь себе почти довольным новой жизнью. Мне нравится учить детей, замечать на их лицах радость и гордость, когда удаются новые приемы. А наши занятия с Тавиром я люблю особенно.

Сейчас мы с ним живем скромно, но уже не бедствуем, как в первые два года: воинские умения, привезенные из Отерхейна, здесь ценятся и приносят доход. Слухи быстро распространяются, и желающих отдать своих детей на обучение становится все больше.

Иногда среди них попадаются неожиданные люди. Пару месяцев назад своего племянника привез родовитый вельможа, хотя такие ко мне обычно не обращаются. А на днях я узнал, что сюда желает наведаться лицедей из Медулиса со смешным прозвищем Текерайнен. «Черноглазик», если переводить на иллиринский. Почему-то у всех сайхратских актеров смешные прозвища... Но лучше уж так, чем как у меня…

В Иллирине меня прозвали Аданэем Проклятым. Вот и пишу теперь под этим именем. Здесь же, в Сайхратхе, меня знают только как Варута. Даже Тавир.

Но когда-нибудь либо я, либо мои записи расскажут ему об Аданэе. Он узнает и кханади, и раба, и царя по прозвищу Проклятый. Надеюсь, не станет меня презирать. В конце концов тот Аданэй давно умер... В Ночь Тысячи Лезвий. А Варут — совсем другой человек. Если бы этим двоим довелось встретиться, они вряд ли бы поняли друг друга. Так пусть о покойнике останутся хотя бы воспоминания. Кто знает, вдруг они пронесутся через годы? Как та история о мальчике-рабе, когда-то рассказанная Вильдэрином и запечатленная в статуе.

Помню, когда начал записывать свою историю, ощущение было такое, будто с меня не то сдирают кожу, не то прижигают ее раскаленным железом. Нередко, выведя всего одну строчку, я хватался за голову и выл. А иногда, напротив, словно каменел. Сидел, не двигаясь, и смотрел в пустоту. Пропитанный ядом воспоминаний, я забыл, каково это — жить без отравы в душе.

Лишь недавно, прислушавшись к себе, я понял: боль уже не сжигает меня, а только жжет. Все-таки даже ее постепенно уносит река времени…

— Господин! — раздался из-за двери надтреснутый старческий голос единственного слуги. — Там лицедей тот, господин Текерайнен пожаловал.

— Сейчас иду! — откликнулся Аданэй.

Окунув перо в чернила, он дописал последнюю строчку, подул на нее, чтобы высохла, и спрятал записи в утробу сундука. Вздохнув, провел ладонями по лицу и вышел встречать столичного гостя.