А это точно курорт (джен)

Все действия ведутся в Марселе.

Площадь перед старой ратушей превратилась в сцену апокалипсиса. Черные, оплавившиеся камни дымились после энергетических ударов. Воздух был тяжелым, насыщенным озоном, гарью и чем-то сладковато-металлическим — запахом крови, которая вскипала и испарялась, не успев упасть на землю.

Максимальный выброс испепелил Саинса.

Фат стоял на коленях. Его руки, которые еще минуту назад держали огонь и воздух, теперь безвольно лежали вдоль тела. Он смотрел на пустое место. На то самое место, где только что стоял Саинс. Где был его тигр. Где были его птицы, змеи, волки — вся его жизнь, все его призывы, вся его душа.

Ничего. Даже пепла. Даже пятна крови. Даже тени.

Саинс, который всегда был рядом. Саинс, который помогал всем, даже когда это разрушало его самого. Саинс, который сжег директора, который победил детектива, который призывал сильнейших существ, чтобы защитить их.

Он просто исчез. Как будто его никогда и не было.

Теперь все стояли не в курсе, что здесь происходит.

Алм сжимал дробовик так сильно, что костяшки пальцев побелели. Его челюсть была сжата, зубы скрипели. Он не понимал. Ден, который вез их через всю Францию, который дрался плечом к плечу, который нашел вторую часть лекарства, — этот Ден только что убил Саинса. Своими руками. Без крика. Без сожаления. Без тени сомнения в глазах.

Хок замер в нескольких метрах. Впервые в жизни его скорость не имела значения. Он видел всё — от начала до конца. Видел, как Ден развернулся, как поднял руки, как луч вырвался из его ладоней. Но он был слишком далеко. Он не успел бы даже на девяти махах. Иногда скорость — это просто цифра.

И тут Ден шевельнулся.

Он сделал шаг. Потом второй. Потом третий. Медленно, плавно, как заводная кукла, как марионетка, как солдат, у которого отключили всё человеческое. Его глаза смотрели прямо перед собой, но в них не было ничего. Ни злобы, ни боли, ни радости. Только пустота.

Как тут Ден повернул пушку дальше. В этот раз — на Алма.

Не на Фата. Не на Хока. На Алма. На того, у кого не было способностей. На того, кто был слабейшим среди них. На того, кто никогда не жаловался, не просил пощады, не прятался за спинами товарищей.

Алм увидел черное жерло пушки — новую, которую Вирусолог только что вставил Дену в руку. Увидел, как загораются индикаторы на стволе. Зеленый. Желтый. Красный. Потом белый — цвет максимальной мощности.

Он не побежал. Не отступил. Не закрыл глаза. Он просто стоял, сжимая дробовик, и смотрел смерти в лицо. Потому что Алм был бойцом. А бойцы не отворачиваются.

Ден не сказал ни слова. Не извинился. Не усмехнулся. Он просто произнес, как приговор, как показание, как последнее слово, которое не требует ответа:

— Выброс энергии.

Пушка взревела.

И вся энергия устремилась в Алма.

Это был не луч. Не струя. Не импульс. Это был поток — широкая, всепоглощающая, неудержимая река бело-голубого огня, которая вырвалась из дула и хлынула вперед. Воздух раскалился до температуры поверхности звезды за долю секунды. Камни под ногами Алма расплавились, превратившись в черную, пузырящуюся лужу. Вода в фонтане закипела и испарилась, не успев даже зашипеть.

Тот лишь пытался защититься руками.

Алм поднял руки. Зачем? Он знал, что это бесполезно. Его кожа, его мышцы, его кости — всё это ничего не значило против оружейной плазмы, которую выпускал Ден. Но он был бойцом. И бойцы защищаются до последнего. Даже когда знают, что это бесполезно.

Руки встретили луч. Они не выдержали и секунды. Кожа обуглилась, почернела и сгорела, осыпаясь черными хлопьями. Мышцы испарились, обнажая кости. Кости вспыхнули, как сухие спички, и рассыпались белым, мелким пеплом, который тут же развеялся горячим воздухом.

Луч пошел дальше. В грудь. В живот. В лицо.

Алм не закричал. У него не было времени на крик. Его тело растворялось в свете — не таяло, не сгорало, не разрывалось на куски. Оно именно растворялось. Клетка за клеткой. Молекула за молекулой. Атом за атомом.

Фат смотрел. Хок смотрел. Они не могли отвести взгляд. Потому что это был не просто бой. Это было убийство. Хладнокровное, безжалостное, совершенное их другом — или тем, кто раньше был их другом.

После конца луча не осталось буквально ничего.

Луч погас так же внезапно, как и начался. Тишина вернулась на площадь. Тяжелая, ватная, давящая. Только потрескивание расплавленного камня нарушало эту тишину.

Фат медленно поднялся на ноги. Посмотрел на то место, где стоял Алм. Прищурился, вглядываясь. Подошел ближе. Нет. Ошибки быть не могло.

Ничего. Даже пылинки. Даже волоска. Даже следа.

Если от Саинса осталась хотя бы кровь — капли на камнях, следы на земле, — то от Алма не осталось ничего. Даже атома.

Алм, который всегда был рядом. Алм, который стрелял из дробовика точнее любого снайпера на свете. Алм, который не имел способностей, но никогда не жаловался и никогда не отступал. Алм, который был слабейшим среди них физически, но сильнейшим духом.

Он просто исчез. Как будто его никогда и не было.

— АЛМ! — закричал Фат.

Это был не крик. Это был рев. Рев зверя, у которого на глазах убили всю стаю. Рев человека, который потерял больше, чем может выдержать сердце. Голос Фата сорвался, превратился в хрип, в кашель, в рыдание, которое он тут же подавил, потому что плакать было некогда.

Он смотрел на Дена. Уже с ненавистью. Чистой, ледяной, всепоглощающей ненавистью. Ту самой, которая не сгорает в огне, не тонет в воде, не умирает со временем. Которая становится единственной причиной жить дальше.

— Ты... — начал Фат.

Голос его сел. Он не мог говорить. Слова застревали в горле, как осколки стекла.

Ден стоял неподвижно. Его новая пушка дымилась, выпуская последние облачка перегретого газа. Глаза его смотрели в пустоту — туда, где только что был Алм. Лицо было пустым, как чистый лист бумаги. Ни следа узнавания. Ни следа сожаления. Ни следа человека, которого они знали.

За его спиной, из тени ратуши, раздался смех.

Вирусолог вышел на свет. Он хлопал. Медленно, с чувством, с расстановкой, как зритель в театре после особенно удачной, особенно кровавой сцены. Его улыбка была шире, чем когда-либо. Глаза горели зловещим удовольствием.

— Ладно, я вставил вашего друга — ядро паразита. Его можно достать, — сказал Вирусолог.

Его голос звучал спокойно, почти дружелюбно. Как у продавца в магазине, который объясняет покупателю, как пользоваться товаром. Как у лектора, который читает лекцию студентам. Как у человека, который смотрит на муравьев и знает, что может раздавить их в любой момент.

— Это мой первый образец.

Он прошелся по площади, обходя расплавленные лужи, перешагивая через трещины в камнях. Остановился напротив Фата. Тот сжимал кулаки так, что ногти впивались в ладони, но не двигался. Слишком далеко. Слишком много врагов вокруг. Слишком мало сил осталось после всего.

— Возьмите любой объект, — продолжил Вирусолог.

Он поднял палец, как учитель, который объясняет важное правило.

— И положите руку в грудь к погибшему.

Он говорил это так просто, как будто речь шла о том, чтобы забить гвоздь, вскипятить чайник или переставить стул. Без тени сомнения. Без капли уважения к тем, кого только что убили у них на глазах.

— После чего достаньте ядро и вставьте туда объект.

Вирусолог сделал паузу. Посмотрел на Фата. На Хока. На пустое место, где стоял Алм.

— После этого на месте объекта появится сердце.

Он улыбнулся. Широко, во весь рот, обнажая ровные, но какие-то слишком острые зубы. Он наслаждался моментом. Наслаждался их горем, их бессилием, их ненавистью, которую они не могли выплеснуть. Наслаждался каждой секундой их страданий.

Говорил это всё насмешливо.

Каждое слово было уколом. Каждая пауза — издевательством. Каждый жест — плевком в душу. Вирусолог не просто убивал их друзей. Он делал это через их же товарища, через Дена. Он заставлял их смотреть, как их друг превращается в монстра. И он наслаждался этим, смаковал, как дорогое вино.

Фат сжал зубы. Его руки начали светиться оранжевым.

После чего струя была направлена на Фата.

Ден поднял пушку. Ту самую, которой только что убил Алма. Новую, которую Вирусолог вставил ему в руку. Она загудела, набирая энергию — быстрее, мощнее, агрессивнее, чем предыдущая. Ствол смотрел прямо на Фата. Красный прицел лег ему на грудь.

— Не так легко, — сказал Фат.

Он не отступил. Не побежал. Не закрыл глаза. Он сделал шаг вперед. Потом второй. Потом третий. Его рука — левая, та, что отвечала за воздух — описала дугу в воздухе.

И воздух вокруг пушки Дена сгустился.

Стал плотным, как вода. Потом тяжелым, как ртуть. Потом твердым, как сталь. Фат сжимал воздух вокруг оружия, создавая давление в тысячи атмосфер. Металл затрещал, заскрипел, застонал.

Фат сломал пушку на месте.

Не взрывом. Не огнем. Не магией. Он просто сжал воздух вокруг нее с такой силой, что сталь не выдержала. Затвор треснул пополам. Ствол изогнулся в дугу. Энергетический контур заискрил, замигал и погас. Из разбитых батарей потек перегретый гель.

Пушка повисла на руке Дена бесполезным, дымящимся куском хлама.

Ден посмотрел на сломанное оружие. Потом на Фата. Потом снова на оружие.

И бросился вперед.

После чего они перешли в рукопашный.

Фат не был бойцом ближнего боя. Его стихия — воздух, огонь, расстояние, контроль пространства. Но сейчас расстояния не было. Ден налетел на него, как ураган. Как поезд. Как стихийное бедствие.

Кастеты — те самые, которые Ден использовал против зомби в Амстердаме, те самые, которые он заряжал на базе в Реймсе — теперь были направлены против своего же товарища.

Первый удар. Фат едва увернулся — кастет прошел в сантиметре от его виска, разорвав воздух. В ушах засвистело.

Второй удар. Фат блокировал его рукой — и рука онемела от вибрации. Пальцы потеряли чувствительность.

Третий — в корпус. Фат пропустил. Кастет врезался в ребра, и Фат отлетел на несколько метров, кувыркаясь по расплавленным камням. Спина ударилась о край фонтана. Из легких вышибло воздух.

Но выигрывал Ден.

Он был быстрее. Сильнее. Жестче. И главное — он не чувствовал боли. Каждое движение Фата Ден читал за секунду до того, как оно происходило. Каждый удар он либо блокировал, либо уклонялся с минимальным зазором.

Фат попытался обжечь его огнем — выбросил руку вперед, выпустив струю пламени. На ладони Дена вспыхнул голубоватый полупрозрачный экран.

И отражал все силы Фата щитом.

Огонь — в щит. Воздушный клинок — в щит. Сжатие воздуха — щит поглотил и это. Ден двигался как машина: никакой усталости, никаких сомнений, никаких колебаний. Только атака. Только давление. Только желание убить — или приказ, которому он не мог не подчиниться.

Фат отступал. Уходил в сторону. Пытался подняться в воздух на остатках джетпака, но Ден сбивал его градом ударов. Он был загнан в угол. Он понимал, что проигрывает.

Как вдруг Ден кинул бомбу в Фата.

Не энергетическую. Не плазменную. Обычную, осколочную, армейскую — ту, что висела у него на поясе, ту, которую он подорвал еще в Амстердаме против зомби. Ден не стал выдергивать чеку рукой — он просто нажал кнопку аварийной детонации на поясе. Бомба слетела с крепления и упала к ногам Фата.

Фат увидел ее. Маленький, темно-зеленый цилиндр с желтой полосой, кувыркающийся в воздухе. Он понял, что не успеет. Ни увернуться, ни создать щит, ни отбросить бомбу воздушной волной. Слишком близко. Слишком поздно.

— Изи, — сказал Ден.

Холодно. Без эмоций. Как будто это была тренировка, а не убийство. Как будто он не пытался взорвать своего друга.

Как тут произошел взрыв.

Бомба рванула в метре от Фата. Осколки — десятки, сотни маленьких, острых кусочков металла — разлетелись во все стороны со сверхзвуковой скоростью. Один прошел в миллиметре от шеи Фата. Второй — над самым ухом, срезав прядь волос. Третий вонзился в плечо, пробив броню. Четвертый — в ногу, выше колена. Пятый застрял в боку.

Фат упал. Кровь хлынула из ран, заливая камни. Он застонал, но не закричал. Перекатился, пытаясь укрыться за обломками фонтана, но каждое движение отзывалось новой болью.

А Фат был еще жив.

Чудом. Навыком. Упрямством. Он не знал, как ему это удалось. Ему было все равно. Он просто продолжал дышать и двигаться, потому что остановиться — значит умереть. А умирать он не собирался. Не сегодня. Не от руки Дена. Не перед Вирусологом.

Но Хок прикрыл его собой.

Из ниоткуда — снова его скорость, его нечеловеческая, невозможная скорость — Хок появился между Фатом и Деном. В ту самую секунду, когда Ден поднимал руку для следующего удара, когда кастет уже летел вниз, чтобы размозжить Фату череп.

Хок не атаковал. Он просто встал на пути. Принял удар на себя.

Ден ударил. Прямо в голову Хока. Кастет — тот самый, что ломал камни, что крушил черепа зомби, что пробивал сталь — обрушился на череп Хока с полной силой.

Хок не увернулся. Он даже не попытался. Его скорость позволяла ему уйти в любую сторону за долю секунды. Но он просто стоял и принимал удар. И принял.

После чего голова Хока была в метре от Фата.

Нет, не отрублена. Не оторвана. Не отделена хирургически. Она была просто... не на месте. Кастет Дена, вибрирующий на сверхчастотах, режущий ткань как масло, прошел сквозь шею Хока так легко, что тот даже не охнул. Голова отделилась от тела, перевернулась в воздухе — раз, два, три раза — и упала на камни в метре от Фата.

Тело еще секунду стояло, удерживаемое инерцией, а потом рухнуло, как срубленное дерево.

Фат закричал. В этот раз он не сдержался. Крик вырвался из его груди — дикий, хриплый, полный такого отчаяния, что, казалось, от него треснули стены ближайших домов.

Но Хок не умер.

Хок исцелился полностью всего за секунды.

Голова, лежащая на камнях, моргнула. Ее глаза осмысленно посмотрели на Фата. Губы шевельнулись, пытаясь что-то сказать, но без легких звука не было.

Тело, распростертое на земле в нескольких метрах, дернулось. Шея — та, что осталась от туловища — начала пульсировать, из нее выросли тонкие, полупрозрачные нити. Они потянулись к голове, извиваясь, как черви, как щупальца, как живые кабели. Они вросли в срез, стянули ткани, срастили позвонки, мышцы, кожу.

Хок встал. Потер шею. Улыбнулся своей обычной беззаботной улыбкой — той самой, с которой он пил смузи на базе в Реймсе, — но в глазах его стояла смертельная серьезность. Улыбка не доходила до зрачков.

— Фат, тебе его не одолеть, — сказал Хок.

Он не спрашивал. Он утверждал. Он видел бой. Он видел, как Ден сломал пушку Фата, как отразил все его атаки, как бросил бомбу. Фат был силен, но Ден был уже не Ден. Ден был управляем. Ден был оружием. Ден был марионеткой в руках Вирусолога.

После чего взял Фата и отвёл подальше.

Хок схватил Фата за шиворот — одной рукой, легко, как котенка — и оттащил его к противоположному краю площади. Туда, за обломки колонн и груду битого камня. Там можно было перевести дух. Там можно было подумать. Там, где Ден их не видел.

Хок отпустил Фата. Тот тяжело дышал, прижимая руку к кровоточащему боку.

— Зачем... — начал Фат.

— Я знаю, что делаю, — перебил Хок.

Он выглянул из-за укрытия. Ден стоял на том же месте, где они его оставили. Не преследовал. Не атаковал. Не стрелял. Он просто стоял, как статуя, как сторож, как пес, ждущий команды хозяина. Ждал, пока они соберутся с силами. Как кошка, которая играет с мышью, прежде чем убить. Как палач, который не торопится.

Хок выпрямился. Сделал глубокий вдох. Выдохнул. Улыбнулся — на этот раз по-настоящему, беззаботно, как перед прыжком в пропасть.

— Готов. Я смерть предрешена. Потерять 4 из 6 — плохо, конечно. Ну хотя бы не 5, — сказал Хок.

Он говорил это себе под нос. Сам с собой. Чтобы успокоиться. Чтобы настроиться. Фат услышал, но не понял — или не захотел понимать, что стоит за этими словами. Четыре из шести. Саинс. Алм. Мейс. Кто четвертый? И почему не пять?

И начал атаковать Дена.

Хок вылетел из-за укрытия, и его скорость в этот раз была запредельной. Даже по меркам его самого. Даже по меркам того, на что он был способен в лучшие времена. Он не разгонялся до 8 или 9 махов. Он преодолел этот предел. Десять. Одиннадцать. Двенадцать.

Воздух вокруг него загорелся от трения. Одежда начала дымиться. Ударная волна, хлынувшая следом, разбила окна в домах за три квартала от площади.

Хок бил. Сериями, комбинациями, с разных сторон, с разных уровней. Сверху, снизу, слева, справа, сзади. Он появлялся и исчезал, создавая десятки иллюзий, десятки копий самого себя. Каждый его удар мог снести стену. Каждый мог убить обычного человека.

Но тот все же отбивал многие удары.

Ден не успевал за Хоком — никто не успевал за Хоком. Но он угадывал. Его тело двигалось на рефлексах, которые не принадлежали ему. Кем бы ни был тот, кто управлял Деном, — паразитом, вирусом, приказом Вирусолога — он был бойцом экстра-класса. Он блокировал, уклонялся, парировал. Пропускал некоторые удары — три, пять, семь, — но тут же отвечал, заставляя Хока тратить драгоценные доли секунды на защиту.

Хок устал. Впервые в жизни он чувствовал усталость. Скорость требовала энергии, а энергия заканчивалась.

Он пошел в лобовую. Ошибка.

Ден поймал его за руку. Рывок, подсечка, бросок — все движения были четкими, отточенными, безжалостными. Хок врезался в землю с такой силой, что камни под ним раскололись. Ден наступил ему на грудь ногой, прижимая к земле.

Но вдруг Хок взял Дена.

Он не вырывался. Не атаковал. Не пытался освободиться. Он просто схватил Дена за пояс и за бронежилет обеими руками. Сжал так, что пальцы провалились в пластины защиты. И, используя свою чудовищную скорость как двигатель, рванул вверх.

Прямо в небо.

Прямо к облакам.

Прямо к солнцу.

И выкинул прямо в море.

Расстояние от площади до моря было приличным — несколько километров. Но для Хока это были доли секунды. Он разогнался, пробил звуковой барьер, оставляя за собой конус пара, пронесся над крышами Марселя, над портом, над пирсами. И швырнул Дена в воду, как мешок с мусором.

Ден ушел под воду с глухим всплеском. Столб воды взметнулся вверх на десяток метров.

И полетел за ним.

Хок не остановился. Он нырнул следом, не сбавляя скорости. Вода — не его стихия, сопротивление воды — не его друг, но скорость позволяла ему двигаться и здесь. Он догнал Дена на глубине, ударил в спину, отправил еще глубже. На дно. К самому дну.

Ден перевернулся в воде. Его глаза — пустые, чужие — смотрели на Хока. И вдруг его губы шевельнулись. Из-под воды, сквозь пузыри, сквозь толщу, Хок услышал:

— А ты сильный.

Но это был не голос Дена. Это был чужой голос. Глухой, искаженный, с двумя тонами одновременно — низким и высоким, как диссонанс в музыке. Как два человека говорят одновременно. Как зверь и человек в одном горле.

Голос шел изо рта Дена, но губы Дена не двигались. Челюсть была сжата. Зубы стиснуты.

Это был не Ден. Это был кто-то иной.

Хок не успел ответить. Не успел ничего сделать.

Как вдруг появился Фат.

Он не летел — он упал. С обрыва, с высоты двадцати метров, прямо в воду, нелепо взмахнув руками. Его джетпак сломался еще на площади, его способности были на пределе, его тело было изранено осколками. Но он нашел в себе силы добраться сюда. Он бежал, хромал, полз, но добрался. Потому что если он не поможет Хоку, то Хок умрет. А Хок был последним, кто у него остался.

Фат вынырнул рядом с дерущимися, откашлял воду, жадно глотнул воздух, отдышался. И направил руку на Дена.

Из его руки вышла очень сильная струя пламени.

Под водой. Да, под водой. Фат не думал о физике. Он не думал о том, что огонь не горит без кислорода. Он просто хотел сжечь врага. И его желание было сильнее законов природы.

Он сжигал кислород, который был растворен в морской воде, вырывая его из молекул, превращая в оружие. Огонь горел белым — не красным, не оранжевым, а белым, как ядерная вспышка. Он не гас, не шипел, не затухал. Он просто горел, создавая вокруг пузыри перегретого пара, который обжигал кожу даже на расстоянии.

Струя ударила Дену в грудь. Прожигала броню. Прожигала костюм. Прожигала кожу.

— Щит, — сказал Ден.

Щит активировался — тот самый голубоватый полупрозрачный купол, который отражал все атаки Фата на площади. Он закрыл Дена с головы до ног, и пламя потекло в стороны, не причиняя вреда. Вода вокруг закипела, превращаясь в пар. Облако пузырей поднялось к поверхности.

Фат зарычал от бессилия. Он бил огнем, бил, бил — но щит держался.

Как тут вдруг щит был отключен автоматическим нажатием.

Хок. Пока Ден был занят щитом, пока Фат отвлекал его огнем, Хок обошел врага сбоку. Там, на поясе Дена, висела панель управления костюмом — та самая, которую Ден сам установил. Маленькая, прямоугольная, с рядом кнопок.

Хок не выстрелил. Не ударил. Он просто нажал кнопку. Одну. Маленькую, красную — ту, что Ден называл «аварийный сброс». Ту, что отключала все системы защиты на три секунды.

Щит моргнул и погас.

Пламя Фата ударило в открытую грудь Дена.

И Ден упал в море.

Не нырнул, не спрыгнул, не отплыл — упал. Как подкошенный. Как сломанная марионетка, у которой обрезали нити. Без щита, без защиты, с пробитой броней, с обожженной кожей, с дымящейся тканью костюма. Он пошел ко дну, булькая, выпуская пузыри, хватаясь за воздух, которого не было. Его тело дергалось в судорогах, но не всплывало.

— Чёрт, — сказал Ден.

Его собственный голос. Впервые с начала боя — его собственный, человеческий, живой голос. Не пустой. Не чужой. Его.

Он смотрел, как его рука — та самая, правая, с остатками пушки — поднимается сама собой. Не по его воле. Мышцы сокращались, не подчиняясь ему. Кто-то другой управлял его телом. Кто-то другой поднимал его руку, сжимал кулак, выбрасывал вперед, в бок, вверх.

Смотря, как его рука бьет его всеми силами.

Ден не контролировал себя. Он был пассажиром в собственном теле. Заключенным в собственной черепной коробке. Он чувствовал, как его кулак врезается в грудь — свою собственную грудь. Как нога пинает его же живот. Как голова запрокидывается назад от удара своей же руки.

Он бил себя. И не мог остановиться.

Хок и Фат смотрели с расстояния. Они не знали, что делать. Атаковать — значит добить Дена. Не атаковать — значит дать ему убить себя самому.

После чего выдирает чеку.

Не с бомбы. Не с гранаты. С той самой бомбы, что висела у него на поясе — второй, запасной. Ден — или тот, кто им управлял — нащупал ее онемевшими пальцами, подтащил к губам и выдернул чеку зубами.

Бомба зашипела, активируясь. Таймер замигал красным. Три секунды. Две. Одна.

И взрывает того в воде.

Их всех. Дена, Хока, Фата — всех, кто был в радиусе поражения. Взрыв под водой — это не то же самое, что взрыв на суше. Ударная волна идет во все стороны сразу, вода не сжимается, она передает давление в десять раз эффективнее воздуха.

Фата отбросило к берегу с такой силой, что он пролетел над водой, как камешек, пущенный рикошетом. Он ударился спиной о камни набережной, выкашлял воду и кровь и потерял сознание на несколько секунд.

Хока отбросило в другую сторону. Он ударился о сваи старого пирса, проломив дерево и бетон, и замер, пытаясь понять, где верх, а где низ.

Но Ден остается в живых.

Он выплыл на поверхность. Дышит. Двигается. Глаза открыты. Его броня разорвана в нескольких местах, из плеча и бока течет кровь, окрашивая воду вокруг в розовый цвет. Но он жив. Потому что тот, кто им управляет, не позволит ему умереть. Не сейчас. Не здесь.

После куча лещей он приходит к Вирусологу.

Ден, мокрый, окровавленный, шатаясь, вышел из воды на берег. Кожа его была бледной, губы синими, но он шел. Он прошел по набережной, поднялся по ступеням к ратуше, не глядя по сторонам. Он двигался как зомби — нет, как тот, кто даже не контролирует свои ноги.

Вирусолог стоял на том же месте, где они его оставили. Руки в карманах. Улыбка на лице. Терпеливый, как паук в центре паутины.

— Ха-ха-ха! — засмеялся Вирусолог.

Он смотрел на Дена, на его раны, на кровь, капающую с пальцев. Смотрел и довольно кивал. Как художник, оценивающий свою картину. Как скульптор, довольный своей работой.

Он исцелял Дена. Не руками — взглядом. Не магией — вирусом. Из его пальцев вырвались тонкие фиолетовые нити, впились в раны Дена, стянули кожу, залечили мышцы, остановили кровь.

Ден выпрямился. Дышать стало легче. Боль утихла. Но глаза остались пустыми. И голова повернулась в сторону Фата и Хока.

— Ха-ха вам хана, — сказал Ден.

Его голос был снова чужим. Снова двойным. Снова холодным, как лезвие ножа.

Он поднял руку. И на его предплечье — из ниоткуда, из складок брони, из того самого места, куда Вирусолог что-то вставил минуту назад — выросла новая пушка.

Она была больше предыдущей. Мощнее. Злее. Ее ствол был шире, а индикаторы загорались не зеленым, не желтым, не красным — сразу белым. Максимальная мощность с самого начала.

Которая была сильнее.

Ден навел пушку на Фата и Хока. Те стояли на берегу, мокрые, израненные, безоружные. Фат еле держался на ногах. Хок только что пришел в себя после удара о сваи.

Пушка загудела. Воздух вокруг ствола начал искрить. Энергия копилась, росла, требовала выхода.

Ден был готов выстрелить.

— Фат, есть только один план, — сказал Хок.

Он повернулся к Фату. Его лицо было серьезным. Улыбка исчезла. Глаза смотрели прямо, без страха.

Фат посмотрел на него. Вздохнул. Кивнул.

Он понял.

Продолжение следует.